Текст книги "Лестинца"

Автор книги: Егор Фомин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

– Да, – сказал Торок, – мой отец... он... – в его глазах вспыхнул огонек.

– Да, – прервал жрец, но столь нежно, что тому показалось, что он сам прекратил говорить, – теперь я понимаю. Они увлекли тебя. Пришли и смутили твой разум. Разбудили твою гордыню. Но теперь, теперь, когда ты знаешь истину. Теперь, у порога богов, ты раскаиваешься?

Словно порыв ветра, захлестнула волна раскаяния мальчика.

– Да! – воскликнул он, жадно ловя улыбку жреца, – да! Да!

– Хорошо, мой мальчик, – поднял его с колен жрец, – я верил, что ты сможешь это сделать. Ты не был испорчен с самого начала, тебя опутали злым умыслом. Не надо, не спеши оправдывать своих спутников, поверь, боги не ошибаются, а они идут против них. Не ты был виновен в своем грехе, а они. Но ты принял грех на себя и раскаялся. Ты достоин прощения. Ты будешь принят в нашу общину. Но взгляни вокруг. Ты видишь эти дома, эти сады? Все это создано только беззаветным трудом членов общины, в служении богам. Служители Керена отыскивают в степи ростки деревьев, чьи семена приносят птицы, возделывают поля. Служащие Прали помогают нам приходить на этот свет и покидать его. И только беззаветная преданность служению богам позволила нам создать все это и выполнять то, ради чего боги довели сюда Великого. Готов ли ты полностью отдаться служению? Служить телом и духом?

– Да, – кивнул Торок, затаив дыхание слушавший жреца, – да... я...

– Не спеши, – остановил его жрец, – готов ли ты служить главному делу каждого: видеть зерна греха в тех, кто рядом с тобой?

– Да, – согласился Торок, испытывая какое-то непонятное, захватывающее наслаждение в повиновении и согласии.

– Ты должен понимать, что твои спутники могут погибнуть, от кары богов, если они все же отправятся дальше, вверх. Это против воли богов. Ты понимаешь, что должен спасти их.

Мальчик кивнул.

– Если ты услышишь, что они готовятся нарушить волю богов, скажи нам, и мы им поможем.

– Вы не убьете их?

– Ну, что ты... – изумился жрец, – как можно? Нет. Мы им поможем. Поможем понять истину и раскаяться. Ты готов?

– Да, – вновь согласился Торок.

– Сейчас мы вернем тебя к твоим спутникам, – очень серьезно объяснил жрец, – ты должен помочь им раскаяться. Если ты поймешь, что они соберутся сбежать, ты попросишься выйти по нужде у охранников и, когда спутники твои тебя не услышат, попросишь служителей позвать меня. Я или другой жрец придет, и мы выслушаем тебя. Ты все понял?

– Да.

– Только не спеши говорить нам сразу, дай им время, может быть они сами осознают греховность намерений и раскаются не согрешив.

– Я понял, жрец у стопы Великого, я сделаю все, как вы сказали.

– Идем, мой мальчик.

– Итак, – провозгласил Итернир, – как видно, от Ланса, они тоже ничего не добились, и я думаю, пришла пора решить, что же мы будем делать.

– А если мы ничего не будем делать? – спросил Кан-Тун.

– Тогда, мыслю, все просто, – не задумываясь, ответил Итернир, – тогда нас еще денька три-четыре подержат в этом сарае, измотают беседами и выпустят. И нас будет ждать истинная благодать. Целый день ничего не делай, только э-э... оплодотворяй ихних женщин.

– Как? – удивился принц.

–Это что же? – сказал Ригг, – так долго?

Крын не произнес и звука, только мечтательно закатил глаза.

– А ты думал, – подмигнул Итернир принцу, – для чего мы им нужны? Свежая кровь. Их-то застоялась. Ну ладно, Ригг прав, четыре дня здесь сидеть слишком долго. Есть два варианта: мы раскаиваемся, нас выпускают, мы денька два присматриваемся и дергаем отсюда. Или...

– Или... – поторопил принц.

– Или, – продолжил Итернир, – мы уходим этой ночью, – эх, Ёнк! Опять ночь не спать.

– Как? – деловито спросил Ригг.

– Как уходим? – переспросил Итернир, – а это мы сейчас и узнаем.

Он с трудом встал, мешали связанные руки, подошел к двери и, пнув ее, немузыкально заорал:

– Эй, вы там! В сортир хочу!

Крикнув раза три, он услышал, что дверь отпирают. Два дежуривших послушника придирчиво осмотрели его, и один повел Итернира, нервно поигрывая дубиной, к аккуратной будочке в глубине сада.

– Ну, вот и все, – радостно заявил Итернир, когда вернулся, там снаружи дежурят всего двое. Ты, Ланс ведь справишься с ними, так?

Ланс медленно кинул, не отрывая от него взгляда.

– Вот такой план, – подвел итог Итернир.

– Надо бы быстрее, – добавил Ригг, – надо бы этой ночью.

– А оружие, – спросил принц, – как мы достанем свое оружие?

– Так это... – попытался почесаться о стену Крын, – эти... которые снаружи и скажут.

– Молодец, – похвалил Итернир, – растешь! Скоро летать научишься! Под моим-то присмотром. Ну, я за то, чтобы этой ночью свалить.

– Я... тоже, – поколебавшись, сказал принц.

– Я это... – медленно пробасил Крын, – я как все.

– Мама же у меня, – вздохнул Ригг, соглашаясь.

Ланс посмотрел на них на всех, кивнул и, отвернувшись к стене, уснул.

Скоро впустили и Торока.

– Ну, как ты? – с участием спросил Итернир, – что-то ты долго.

– Мы сделали большой грех, – заявил мальчик.

– О боги! – взмолился Итернир, – да это заразно! Но ты хотя бы не согласился нас предать?

– Нет, – честно ответил Торок, поскольку он согласился спасти их.

– Орел! – похвалил Итернир, – хотя пока и малой. Ладно, понизил он голос, – мы тут со старшими товарищами посоветовались и решили...

После того, как Итернир поделился планами на ближайшее будущее, Торок некоторое время просидел молча, словно ожидая чего-то.

– А если боги покарают? – спросил он, в конце концов.

– Эх! – тяжело вздохнул Итернир, – вокруг этой Лестницы столько неправды, что надо самим на все поглядеть. В конце концов, может быть, эти жрецы и правы, и дальше пути нет.

Торок больше ничего не сказал, лишь скоро запросился по нужде.

Все оставшееся время ничего не говорили. Ригг и Кан-Тун успели вздремнуть, несмотря на онемевшие руки. Когда стемнело, выждали до половины ночи, и Ланс, подойдя к двери, начал мерно в нее стучать.

– Завтра опорожнишься! – донесся недовольный голос из-за двери.

Но Ланс не успокаивался. Наконец, стукнул засов, и послушник осторожно открыл дверь, светя факелом:

– Чего тебе?

– Пописать, – шевельнулись губы Ланса.

– Вот приспичит же среди ночи! – возмущенно сказал послушник, но Ланса выпустил.

Дверь закрылась за его спиной.

21

Второй послушник встал, навстречу и тогда, пока первый из сторожей был занят засовом, Ланс начал действовать. Одним прямым ударом ноги отправил послушника туда, куда тот более всего стремился – к богам. И не опуская ноги, мгновенно развернувшись, ударом в висок носком сапога оглушил второго.

Факела упали на землю, мерцая в траве. Плечом удалось отодвинуть засов, и растворить ее. Его появление было встречено тихим гулом одобрения.

Некоторое время заняли связанные руки. Сначала Ригг зубами распутал путы Ланса, потом тот развязал его и вместе они освободили остальных. Кровь в онемевшие руки возвращалась неохотно и с болью.

– Этот, – указал Ланс на оглушенного послушника.

Они привели его в чувство и спросили об оружии.

– Оно в доме Боевых Келий, – охотно ответил послушник.

Хотя он сказал это столь охотно, что не пришлось даже угрожать, казалось, что такое положение его совершенно не пугает, как будто, он всю жизнь лежал на земле с гудящей от удара головой, перед вырвавшимися на свободу пленниками.

– Где это? – спросил Итернир.

– Я... я, кажется, знаю, – неуверенно перебил послушника Торок, – мне... мне показывал жрец, ну, тот который говорил.

– Какого это для он тебе его показывал? – удивился Итернир.

– Это там, где было много тех, которые тренируются. Там, где плац, – быстро заговорил мальчик, – он просто сказал, как называется тот дом.

– Странно, – задумчиво пробормотал Итернир, но вслух спросил, ну, что, двинули? Только что с этим будем делать? – указал он на послушника.

– Я задержусь, – ответил Ланс.

– Как знаешь, – посмотрел на него Итернир, и сказал остальным, – пошли.

И они пошли. Старались идти по краю улицы, в тени оград и насаждений. В глубокой темноте ночи они казались сгустками мрака, неслышно стелящимся над землей.

Кругом все было тихо и пустынно. Как будто селение вымерло. Либо все столь организованно спали, либо...

Когда добрались до плаца, Ригг предупреждающе поднял руку, и они остановились в тени деревьев.

– Ну, куда теперь? – спросил Итернир.

– Все же ясно, – пожал плечами принц, – внутрь.

– Ага, всей толпой, – одобрил Итернир.

– Наверное, – вставил свое Ригг, – и то верно, всем идти нельзя, шуму будет.

– Это того, – почесал затылок Крын, – я ж первый и задену чего... вот... мне оставаться.

– Тогда остается Торок, – решил Итернир, – и принц с Крыном. Кто против?

Против были принц и Торок. Но, если принц скоро согласился, то Торока пришлось долго уговаривать. Однако пошли трое. Те, кого назвал Итернир.

Подобрались к двери в торце длинного здания, что тянулось вдоль плаца, и замерли прислушавшись.

Все было тихо.

Ланс подобрался к двери, легонько толкнул, и та без скрипа подалась внутрь.

– Надо искать что-то вроде склада или чулана, – авторитетно пояснил Итернир.

Внутри царила кромешная тьма. По бокам длинного коридора угадывались ряды узких низеньких дверей. По-видимому, келий.

Бывшие пленники пошли вперед, осторожно прислушиваясь к каждой двери. Все были не заперты и за каждой спали люди.

Слишком тихо было в этом здании. Слишком спокойно.

Недобрые предчувствия, зародившиеся с началом похода, расправили крылья и набрали высоту.

Они добрались до середины коридора, и хлопанье дверей показалось оглушительным в царившей тишине. Изо всех келий по обе стороны коридора выскочили люди с факелами и дубинами.

Тех двоих, что вышли из двери прямо перед ним, Ланс убил одним точным ударом каждого, не задумываясь. Итернир мгновенно развернулся, готовый прикрывать спины своих спутников. Ушел от удара, захватил руку нападавшего молодца и, ловко развернувшись, швырнул на других, используя его же силу.

В неверном свете факелов, в тесноте коридора трое бились против многих. Послушники ничего не говорили, просто шли напролом, наталкиваясь на ловкость Итернира, звериное чутье Ригга и холодную ярость Ланса. Ланс убивал их, не оглушал, не откидывал назад, как Ригг и Итернир за спиной, просто убивал. Но удивительно было, что страх смерти не поселялся в душах его врагов. Послушники в своих белых одеждах, размахивая дубинами, все так же лезли вперед, мешая друг другу.

– Надо уходить, – изловчился выдохнуть Итернир, проводя подсечку.

– А оружие? – ответил Ригг, отводя удар левой и нанося короткий, но убийственно точный, удар правой в основание шеи, – к нему бы?

– Думаю, – получив короткую передышку сказал Итернир, – его тут нет. Это ловушка. Верно, Ланс?

– Оружия здесь нет, – не сбиваясь с дыхания, но продолжая двигаться с убийственной точностью ответил Ланс.

– Тогда пробиваемся наружу, – предложил Итернир, сам бросаясь на своих противников.

Его нападение внесло некоторое замешательство в их ряды, молниеносные движения спутали всю прямоту напора послушников, а потом они вдруг отступили, дружно откатываясь назад.

Вперед со стороны Ланса вышел давешний жрец, Растерри.

– Вы вновь совершили грех! – вскричал он, указывая на них пальцем, – и теперь мы умрете!!!

– Ну, – мрачно заверил Итернир, – это не так сразу.

– Нет! – блеснули глаза жреца, – оглянитесь!

Послушники с другой стороны коридора окатились назад и вперед вышли двое, тянущие за собой упирающегося, и еще двое, волокущие оглушенного Крына.

– Уходите! – выкрикнул принц, извиваясь в железной хватке, – вы пробьетесь! Нас предали!

– Эй! – спросил Итернир жреца, не обращая внимания на слова принца, – а где мальчик, где Торок?!

– Здесь, – улыбнулся жрец.

Из-за его спины вышел мальчик. Сделал шаг к опустившим напряженные кулаки спутникам. Его руки были свободны.

– Одумайтесь, – попросил он, – еще не поздно. Они простят вас!

– Вот ты как, – покачал головой Итернир, посылая ему испепеляющий взгляд, полный презрения.

Ригг только тяжело вздохнул, лишь Ланс остался привычно безразличен.

– Гаденыш! – выплюнул Итернир.

– Вы вновь согрешили! – воскликнул жрец, – вновь! Вы будете принесены в жертву!!!

И тогда дружно навалившиеся послушники, которых стало вдруг слишком много, повалили сначала Итернира, свирепо выкрикивающего проклятия, потом Ригга, потом завалили грудой мертвых тел Ланса.

Их не убили, тащили, связав, словно бревна. Итернир все так же громко проклинал всех богов, имена каких он только слышал и всех жрецов, вместе взятых. Но победители оставались глухи к брани. Их принесли на окраину поселения, разрезали веревки и бросили вниз, под землю. Маленький кружок неба со звездами, выход из сырой ямы, закрыла решетка из толстых брусьев.

– Вы будете принесены в жертву, – донесся голос жреца, завтра! Вам вернут ваше оружие и сожгут, отправив вас к богам такими, какими вы пришли сюда! Раскайтесь! Отрекитесь от своих грехов, и вы уйдете чистыми!

Потом все стихло.

Торок испуганными глазами смотрел на все, что делали с его спутниками. Видят боги, он не хотел этого. Он совсем не к этому стремился, уходя из отцовского дома. Но все сделал сам.

– Простите их, – взмолился жрецу, который вел к центру селения, – они... они раскаются!

– Нет, – отрезал тот, – слепой не увидит света.

– Но если они слепы! – в отчаянии закричал Торок, лицо его блестело от слез, – тогда они не виновны в своем грехе!

– Они сами закрыли свои глаза, – сурово ответил жрец.

Они вышли к центральной площади поселения. Здесь жрец остановился, а послушники с факелами встали кругом, оставляя в центре Торока и жреца.

– Что... – взволнованно спросил мальчик, – что теперь?

– Ты нарушил волю богов, – ровным бесцветным голосом произнес жрец, – ты умрешь.

В руках блеснул широкий жертвенный нож, он шагнул к мальчику.

– Нет! – распахнулись его глаза от ужаса, – Я же раскаялся, вы же говорили!!! А-а-а!!!

Но жрец в пылающем кругу света сделал еще один неумолимый шаг, рука метнулась вперед.

– Отдайте его тело огню, – повернулся он спиной к трупу.

И ушел прочь, сопровождаемый двумя безмолвными послушниками.

22

Они оказались в глубокой земляной яме, узкой наверху и расширяющейся книзу. Верх ямы перекрывала решетка из толстых надежных брусьев.

Навалилась усталость и безысходность. Все еще болели руки от пут, после вчерашнего подъема ныли ноги. Казалось, никаких сил уже не осталось.

Только спутники освоились с темнотой ямы, как откуда-то издалека донесся полный отчаяния крик.

– Что это? – испуганно спросил Кан-Тун.

– Да кто его знает, – пожал плечами Итернир, растирая пальцы.

– Вроде, – предположил Ригг, – это на Торока уж очень похоже.

– Да-а, – протянул Итернир, – видать, его путь уже все.

– Что значит все? – вздрогнул Кан-Тун.

– К богам, наверное, его отправили, – мрачно веселился Итернир, – с докладом о проделанной работе.

– Но он же предал нас, – удивился Кан-Тун, – и ты говорил что нас... в общем, мы им для... э-э... для развода. На племя то есть. Так, зачем же его было убивать?

– Ты что, хотел бы, чтобы он остался жив? – изумился Итернир, вот дожили!

– Нет, – возвращалась к принцу былая уверенность, – я хочу понять.

– А-а, – протянул Итернир, – тогда понятно, если так, то даже конечно. Ну, выходит, я ошибался.

– Что-то ты слишком много ошибался, – упрекнул принц, – и как же ты, позволь узнать, собираешься выбираться отсюда?

– Сейчас узнаем, – обнадежил Итернир, вставая.

– Эй! Наверху! – заорал он, подняв голову, – Я в сортир хочу!!!

– Ты уже в нем, – донесся спокойный и рассудительный голос сверху.

– Ну, и что же ты предложишь нам делать теперь? – гневно спросил принц у Итернира, – мы по твоей милости сидим в этой помойной яме!

– Да не надо так горячиться-то, – посоветовал Итернир.

– Я горячусь, когда мне это угодно! – вскипел Кан-Тун, – и не тебе указывать мне. Если бы не ты, мы бы сейчас были наверху. Надо было всего лишь раскаяться! Но такие, как ты!.. Еретик!!!

– Ага, – подхватил Итернир, – а утром нас бы прирезали как свиней! Как этого мальчишку!!!

– Собаке собачья смерть!!! – яростно ответил принц, вскочив на ноги.

– Да что же вы?! – возмутился Ригг, – человек же умер. Мы же с ним вместе...

– Пусть он... – упер палец в Итернира принц, задыхаясь от ярости, – пусть...

– Оставь, – послышался голос Ланса, хотя его самого видно не было, – они хотели убить. Все равно.

Принц проглотил подготовленную реплику, Итернир сдержался и теперь, когда смолки голоса стало даже как будто темнее.

Они сидели, прислонившись спиной к сырым стенкам подземелья, погруженные в свои мысли. И в темноте и тишине, поглотившей их, все казалось еще более безысходным. Все кончилось. Кончилось Восхождение. Кончилась Лестница. Они дошли дальше, чем другие, но не дошли до конца.

Медленно тянулась ночь. В ожидании утра пытались спать, но тревожное ожидание казни гнало прочь усталость и боль. Было мрачно и тоскливо.

– Ты, Итернир, – попросил Ригг, – спел бы. Уж на диво хорошо у тебя это выходит.

– Спеть? – спросил Итернир, тепло улыбаясь, хотя его улыбку и скрала темнота, – может, кто против?

Никто не ответил.

– Ладно, – решил Итернир, – Тогда спою. Я слышал давно одну легенду. Говорят, что где-то далеко. Очень далеко. Ночью на небе тоже светит что-то вроде солнца.

Услышав это, Ланс удивленно повел бровью, но смолчал.

– Сам-то я не видел, – сознался Итернир, – но говорят, что эта штука, ее "луной" называют. Так вот, что она бледнее солнца, хотя и больше. Свету от нее не много, но все же больше, чем от звезд. И еще, она, луна эта, каждую ночь разная. Сначала круглая, как солнце, потом истоньшается с одного боку, и превращается день за днем сначала в полукруг, а потом в серп. И в следующую ночь ее и вовсе нет. Потом появляется тоненьким серпом и снова растет. Пока полный круг не выйдет. А потом снова уменьшается и так все время. Они даже время так меряют. Полную смену луны месяцем называют. И год на месяцы делят. Вот. И они мне легенду рассказывали, откуда она, луна эта на небе взялась. В общем, я песню из этого сложил.

Помолчав, Итернир обнял руками колени, поднял взгляд к чуть светлому кругу неба над ними и запел.

Шел из города в город он

Она с рынка в деревню шла.

Он среди бескрайних полей

Окунулся в ее глаза.

Еще долго стояли они

Не могли отвести своих глаз.

Посреди дороги одни,

Во всем мире одни сейчас.

И разжались пальцы руки,

Что корзина для них и для нас?

Оказался в дорожной пыли

Нераспроданный ею запас.

Укатились яблоки прочь,

Не нужны стали ей никогда.

Позабыв родительский кров

С ним уйдет она навсегда.

Если яблоко ты в пыли

У дороги нежданно найдешь,

Если ты одинок – подними,

Коли с милой вдвоем – обойдешь.

Если плод ты смело поднял,

То с избранницей раздели,

И беззвучный тогда грянет гром,

Взвоют ветры в бескрайней степи.

Неразлучны вы станете с ней,

И на вечность обречены,

Вместе будут два сердца петь,

Как у Мастера и Луны.

Он Небесным Мастером был,

Он богам должен строить дворцы.

Только ночь раз месяц они

Своей песне были творцы.

В небесах он построил дворец,

Чтобы домом тот стал для нее,

Но уюта в стенах его

Не бывало, как Мастера с ней.

И считала она скорбно дни,

Что остались до радости дня,

Занавеску каждый тот день,

Понемногу сдвигала она.

И на небе в месяц лишь раз

Не найдете вы света Луны,

Знайте, с Мастером та сейчас,

Одну ночь лишь вместе они.

И смотря на то, что внизу,

В ожидании милых шагов,

Помогает она молодым,

Свое счастье найти средь цветов.

Лишь одну ночь среди тридцати

Предоставлены сами себе

Те, что счастья безумьем полны,

Для кого нет гор и морей.

Если яблоко ты в пыли

У дороги нежданно найдешь,

Если ты одинок – подними,

Если с милой ты – обойдешь.

Он пел все так же, без особых изысков, но ему хотелось верить.

Когда закончил, некоторое время висела тишина. Спутники, полностью поглощенные миром песни, потрясенно молчали, осознавая ее конец.

– Как про себя пел, – ошарашено прошептал Ригг.

– А? – вынырнул Итернир из забытья песни, – Да. Наверное...

Вновь повисла тишина, обнимая мохнатой лапой.

– Неужто, – нерешительно спросил Ригг в пустоту, – это все? Может, Лестница и правда здесь кончается?

– Тогда тут боги, – сказал Кан-Тун, уставившись в землю, – а нам к богам и надо.

– А если жрецы... – задумался Итернир, подыскивая слово, ошибаются? И это конец Лестницы и богов никаких нет?

– Тогда эта... – подал голос Крын, – домой бы...

– Я вот никак не пойму, – задумчиво сказал Ригг, – как же это жрецы ошибаться-то могут?

– Это что же, – усмехнулся Итернир, – они, по-твоему, не такие люди, как мы?

– Не такие... – убежденно ответил Ригг, – они же с богами...

– Да что вы все "такие", "не такие" заладили, – возмущенно повысил голос принц, – в один голос все твердят, что бежать надо, а вы про жрецов! Как быть нам? Думайте!

– Раскомандовался, – недовольно проворчал Итернир.

– Сейчас-то что мы можем сделать, – вздохнул Ригг, – утром разве что, тот-то, который жрец у стопы... он же говорил, что оружие дадут.

– Ага, когда подпалят нас, тогда и дадут, вместо дров кинут, добавил Итернир.

– Не след щас говорить-то, – пробасил Крын, – все одно – не надумаем... завтра, видать... эта... виднее будет.

– Да, – покачал головой Итернир, – это, наверное, самая трезвая мысль и есть на сегодня.

– Да вы что? – громко изумился принц, – как же? Столько прошли и теперь сдаться? Сложить руки и ждать казни?

– А что делать? – спросил Итернир, тоже повышая голос, помнишь, тогда, в лесу, когда нас дикари те поймали? Тоже ничего не оставалось делать, кроме как ждать. Только Ригг нас и спас, углубившись в воспоминания, Итернир расхохотался, – помнишь, как мы с тобой ругались, когда он развязывал нас?

– Да, – ответил принц, неохотно отступая, – помню. Помню еще как в замке, в бочке мылся, а принцы эти дружбу предлагали...

– Нам есть, что вспомнить, – кивнул Ригг, – помнишь, Крын, как на скале-то, на уступе посреди Стены сидели?

– А как Крын косил?

– Как за обоз бились?

– И мальчик этот с нами тогда стоял. Кто бы мог подумать...

– Как же это, все-таки, – спросил Ригг, – как же это так можно – предать?

– Видать – обманулся, – пожал плечами Итернир, – а вообще, такое часто бывает. Может, пообещали они ему что-нибудь, а может, еще как? Из-за государственных интересов часто приходится идти на предательство. Верно, принц?

Кан-Тун ничего не ответил.

– Все равно, – мотал головой Ригг, – никак в толк не возьму, как же так можно?..

Крын, слушая перебор воспоминаний, попытался и сам вспомнить, что же сделал для общего дела. Он уже давно стал считать это Восхождение общим делом. И готов был отдать жизнь за этих людей. Из своего вклада, напрягшись, вспомнил только, как держал мост. Строили все-таки, вместе.

Улыбнулся. Если бы не его сила, не дойти бы сюда. Хотя, из-за силы, этой проклятой он здесь и оказался. Даже самое далекое воспоминание о детстве было связано с силой. Сейчас ему уже четырнадцать, почти пятнадцать, потому далекое детство помнил мало, одну только картинку.

Он совсем маленький стоит в одной рубашонке до пят посреди двора, а в руке желтый пушистый цыпленок.

– Мама! Мама! – кричит он, – гляди! Какой маленький!

Мать подходит и смотрит на зажатого в кулаке мальчика цыпленка. Охает и качает головой.

– Что же ты, – говорит она, – гляди, он уж мертвый, все нутро наружу. Что же ты сжал-то его так...

– Как же, мама?! – бросается в плач мальчик, всхлипы дергают грудь, душат слезы, – как же?! Он же... Я же только погладить. Мама!..

Проклятие силы преследовало всю жизнь. Только один раз она послужила добру. Тогда, как помнил Крын, из стойла Рушни Корявого сбежал бык. Здоровый черный, как смоль, в самом соку. Его и держали отдельно, потому как был совсем дурной и рвал и других быков и коров. Года два назад это было, как помнилось Крыну. Подросток шел по деревне, а вокруг слышались крики, вопли, и только он безмятежно не придавал им значения. Когда прямо перед ним появился бык, мальчик даже не успел испугаться, просто сунул кулаком прямо в широкий лоб, промеж рогов. Потом все радовались, ходили вокруг него, сам старейшина, Нишок Костлявый хвалил.

Но во всех остальных случаях, сила приносила одно несчастие. Он редко думал, и к родителям то и дело приходили, кто за поломанную руку сына, кто за задушенную скотину, кто за развороченный амбар али плетень. Отец ругал его дурнем и нещадно порол.

Так Крын и попал сюда. Деревню давно беспокоила его удаль. Он, хотя никогда не задирал других, и редко понимал, когда задирают его, в играх способен был перегнуть палку по недомыслию. И однажды, когда сошлись стенка на стенку с другой деревней, вышиб из соседского парня дух. Мать долго убивалась над телом. Отец отвел на тризну своего бычка, но старейшины порешили при первом удобном случае отправить его из деревни. А к этому году Костлявый и предложил, чтобы послужил дурень деревне.

Большую часть своей жизни Крын вместе со старшими братьями ходил с отцом на работы. Отец был знатным плотником и его приглашали и из дальних деревень то мосты ладить, то избы рубить. Однажды даже ставили терем наместнику. Там-то Крын и давал выход силе, попутно трудолюбиво стараясь уяснить уроки отца. Совсем еще пацаном он один поднимал бревна, которые таскали два взрослых мужика. Зато с ремеслом было тяжелее. Вроде все поймет, и, получив лесину, правильно определял волокно и видел, к чему та сама тяготит, но, работая, постоянно делал что-нибудь на свой лад. Отец ругался. Поминал не одно поколение мастеров, которые, знать, не дураки были, что так всегда делали. И порол. Крын сам очень печалился от своей непутевости. Старался делать, как все, но нет-нет да сбивался.

Еще одно воспоминание почему-то упорно лезло на глаза. Он сам не понимал, почему так цепляется за это воспоминание, упорно гнал его прочь, но оно неизменно возвращалось.

Помнил, как еще маленьким заметил среди поленьев сосновую щепку. И так запала она ему в душу, так заворожило то, что увидел в глубине дерева, что схватил топор, подвернувшийся под руку, и где стоял, принялся резать из этой деревяшки то, что видел в ней.

– Папка! – позвал он, когда закончил, просидев над деревяшкой не вставая до заката, – гляди! Папка.

На протянутой руке лежал березовый листок. Точь-в-точь, как с дерева. Крохотные зубчики по краю, рисунок жил с обеих сторон. Нежно и терпеливо выглаженное, отполированное дерево, тонкое, как настоящий листок словно светилось янтарным светом изнутри.

Тяжелый подзатыльник бросил к земле...

Отец сурово посмотрел.

– Я тебе сколько раз говорил, – пророкотал он, заметив в руке топор, – топором летягу не вырубить!

После чего распоясался и принялся пороть сына. Он говорил, что он плотник и сын его будет плотником, и нечего глупостями заниматься. На то других дурней полно. Закончив, грозно пообещал, что, заметив еще раз за таким безобразием, и вовсе прибьет. Сын с искренней старательностью пообещал, что больше не будет. И больше такими делами не занимался. А отец еще часто повторял, что топором не вырубить летяги. Хотя что он называл летягой, Крын так и не понял.

Пока Крын предавался воспоминаниям, спутники коротали ночь за неспешным разговором. И разговор то затихал, то вновь вспыхивал, перебирая воспоминания пройденного пути. Так длилась ночь, пока не исчезли звезды на зарешеченном небе, и само оно не стало из темно-синего серым.

Сверху спустили веревку, и подняли их по одному наверх, где уже ждали плотные ряды молодых, румяных и одинаковых послушников.

Безмолвно послушники выстроились в два ряда, образуя коридор, по которому и направились спутники навстречу своей судьбе. Послушники действовали столь слаженно, что казались единым целым, монолитом, отбивающим всякое желание сопротивляться. Напротив, хотелось подчиняться этой силе, слиться с ней, выполнять повеления и желания этого бога.

Так, шагая в ногу, полусотня послушников в белых длинных одеждах, провела их на круглую площадь. Которая вся была заполнена людьми. Сама площадь и вокруг. После немноголюдья земель принцев и Ватаги было как-то непривычно смотреть на эту толпу. Здесь были все. В центре площади возвышалась гора дров и хвороста, которую венчал помост с пятью столбами. Будущий костер окружало двойное кольцо жрецов, старше, чем те молодцеватые послушники, которые привели сюда пленников. За ними колыхались ряды жрецов, очевидно, привыкших к более мирным занятиям. А уже за этим кольцом стояли женщины и дети. Все эти люди были одинаковы до умопомрачения. Они и стояли одинаково с мрачно осуждающей маской на лицах. Даже дети, как и все взрослые, одетые в длинные белые жреческие одежды, смотрели не по-детски серьезно.

– По-моему, – мрачно заметил Итернир, – кругом многовато зеркал.

Их подвели к помосту, и молодые послушники разошлись, образуя еще одно, внутреннее, кольцо вокруг площади.

– Что-то сейчас будет, – жизнерадостно заявил вполголоса Итернир.

– Молчи, – осек Кан-Тун, – накаркаешь.

– Точно, – согласился Итернир, – а то, и правда, людям праздник испорчу.

Вдруг все головы, словно колосья под ветром, повернулись в одну сторону, стройные, идеально ровные ряды разошлись и к помосту вынесли паланкин Великого, сопровождаемый, кроме носильщиков, дюжиной послушников, с дубинами и дюжиной жрецов, среди которых был и Растерри.

Все люди, кроме тех, что держали дубины наперевес, не отрывая напряженного взгляда от пленников, повернулись к Великому и пали на колени, троекратно склоняя голову к земле.

– Встаньте, дети мои, – пронесся над толпой сильный и глубокий голос, Великий встал на ноги, но несмотря на малый уже рост, казался на голову выше любого из своего народа, – сегодня мы свершим то, ради чего боги привели нас сюда! Нарушившие волю богов погибнут!

Все люди общины жадно ловили каждое слово Великого.

– Возведите их на костер! – приказал Великий, взмахивая рукой.

Тотчас, словно ниоткуда появилось шестеро послушников, несущих лестницу. Они прислонили ее к помосту и пленников подтолкнули наверх.

Те поднялись, не сопротивляясь, хотя и без всякой охоты. Правда, Крын наотрез отказался идти, но его подхватили на руки и доставили против желания.

– Отдайте им все, с чем они пришли на эту землю! – приказал Великий, и голос его с каждой фразой, с каждым вздохом благоговейно внимающих каждому слову людей, становился все сильнее и властней.

Появилось пятеро жрецов, несущих дорожные мешки и оружие. Поднявшись на помост, они сложили все перед пленниками.

Никто не мешал поднять оружие, и они сделали это, хотя и преследовало постоянное ощущение подвоха.

– Этого Великого надо бы в заложники, – предложил Итернир, мы, Ланс с тобой, остальные прикроют. Идет?

Вооружившись, они встали спина к спине, напряженно глядя на окружавших людей. Итерниру не ответили молчаливо одобряя.