Текст книги "Демидовы"

Автор книги: Эдуард Володарский

Соавторы: Владимир Акимов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Будто пьяный, Акинфнй сделал несколько нетвердых шагов к гробу. Старушки шарахнулись к двери, толкая друг друга, а священник продолжал стоять столбом. Акинфий рванул его за грудки, вытолкал вслед за старушками и захлопнул дверь. Медленно опустился оп перед гробом на колени, обнял бездыханную Марью, простонал глухо:

– За что так наказываешь меня, господи?

Князь Вяземский и статс-секретарь Татищев, казалось, дара речи лишились. Прислуга охапками вносила и сваливала на пол вороха соболей, горностаев, бобров. Завершающим ударом была малахитовая шкатулка, полная драгоценностей. У порога кланялся в пояс приказчик Лиходеев:

– С ночи уехал, так и нету. А когда вернется, один бог ведает…

Князь Вяземский трясущимися руками перебирал искрящиеся шкурки, гладил, даже нюхал.

– Ох, ты-и-и… отродясь столько-то сразу не видывал. А сверкает-то как, прям живой огонь мечет! Небось, и в царских кладовых эдакой красоты нету! – Он утер выступивший на лбу пот и круто повернулся к приказчику: – Это что ж, в подарок нам?

– Нижайшим образом просили не гневаться и принять подношение, ваша светлость… И отобедать просили чем бог послал.

– Пойдем, Татищев, – хмыкнул князь. – Отведаем, чего господь Демидову посылает.

Только к вечеру четверка взмыленных копей привезла гроб к часовне на высоком берегу Чусовой. Сопровождали его Крот и четверо стражников. Перепуганный священник сидел на телеге.

– Рядом с Пантелеем могилу копайте! – приказал Акинфий и шагнул в часовню.

– Последнюю отраду… последнюю надежду за что отобрал, господи? – запавшие глаза смотрели на иконы, были сухими и злыми. – Пошто я в одиночестве мучаюсь, жилы рву? Что мне заводы энти, богачество? Как жить дальше, господи, надоумь… – Акинфий облизнул пересохшие губы, прислушался. – Если ты есть, господи, пошто допускаешь, чтобы души невинные и праведные страдали и гибли? Пошто жестоким да лживым удачу даруешь, а добрых да чистых на мучения обрекаешь? Нешто в этом смысл житья нашего?

В часовню бесшумно вошел Крот, оглянулся назад. Рука легла на рукоять ножа. Вот она, спина Акинфия, прямо перед ним.

Но не хватило решимости, безвольно упала рука.

– А может, тебя и нет вовсе, господи? Молимся, а кому и сами не ведаем? – вдруг громко спросил Акинфий.

Крот даже пошатнулся от такого богохульства, мелко перекрестился. Акинфий оглянулся и, увидев приказчика, бросился на него, сдавил горло железными руками, повалил на пол:

– Кто это, кто сделал, говори! Евдокия? А убивал кто? Ты?!

– Смилуйся, Акинфий Никитич! Христом-богом молю! – захрипел Крот.

– Нет Христа! Нет бога! – рявкнул Акинфий. – Говори, Евдокия?

– Ничего не знаю, Акинфий Никитич… Раз только выспрашивала, куды ты но ночам ездишь. Насилу отбрехался.

– А в Петербург донос написал кто? Тож она?!

– Разрази меня гром, Акинфий Никитич, не ведаю! О-ой, задушишь…

Акинфий чуть ослабил хватку, и Крот тут же выскользнул, бросился вон из часовни. Акинфий опустил голову, простонал:

– О-ох, Евдокия, Евдокия… Что же ты натворила?..

Плавильных дел мастер Гудилин переминался перед столом.

– Стало быть, ни о каком серебряном руднике ты не знаешь? – спрашивал его Татищев, а князь Вяземский сидел в стороне и, казалось, дремал.

– В глаза не видывал и слыхом не слыхивал! – решительно замотал головой Гудилин. – Наше дело железо исправно выплавлять. Чтобы кажная крица должного весу была и без пузырей.

– Знаем, знаем твое дело, – поморщился Татищев. – Ступай…

…Потом перед столом каланчой торчал швед Стренберг, невозмутимо посасывал потухшую трубочку.

– И о том, что хозяин тайно серебро чеканит, ничего не ведаешь?

– Это не есть мой работа. Мон работа есть железо.

– Может, от других работных людей слыхал?

– Я другой языки не слушаю. Лучше один раз увидеть, чем сто раз слышать других, – с достоинством ответил Стренберг.

…Потом спрашивали Ивана Детушкина, который в подвале выплавлял серебро. Тот пучил на Татищева глаза и гудел:

– Да ежели б я прознал про серебро, уж я бы сразу… Нешто я без понятия? – И он закрестился.

– А ну как прикажу тебя сейчас пороть, пока правду не скажешь? – начал терять терпение Татищев. – Ведь врешь все, бестия!

– Порите, воля ваша.

– Ступай прочь, разбойник!.. Надобно, ваша светлость, непременно осмотреть сверху донизу всю башню, кою Демидов строит, – обернулся Татищев к Вяземскому. – И непременно объехать все рудники.

– Ездили уж, искали… – лениво отозвался князь. – Я те, голубчик, не царская борзая, чтоб по углам нюхать.

– А что же герцогу Бирону докладывать будем?

– А то и доложу: был, да не нашел. Пущай он Демидова в Петербург вызывает да самолично пытает. У него на то права.

– Да герцог прежде с нас головы снимет! – вскричал Татищев.

– Бог даст, не снимет. И не ори на меня, голубчик, – так же лениво продолжал Вяземский. – Тебе на меня орать не положено. Я на тебя орать могу, а ты не моги. И позволь тебе, генерал, дать совет: не суйся ты в демидовские дела так рьяно.

– Прошу прощения, ваше сиятельство, – обиделся Татищев, – я не суюсь, а выполняю светлейшего герцога распоряжение.

– Охо-хошошки… – Вяземский перекрестил рот. – Герцог он, конечно, светлейший… А Елизавета Петровна, великого Петра родная дочь, грустит, всеми покинутая…

– Как прикажешь понимать слова твои, князь? – Татищев напряженно посмотрел на Вяземского.

– А как хошь, так и понимай, что уже тут приказывать. И еще тебе говорю, генерал: с Демидовым в свару не лезь. А что, обедать скоро ли подадут?

Только на четвертый день поздним вечером появился в Невьянске Акинфий. Грохоча сапогами, прошел через вестибюль, поднялся по лестнице.

Евдокия не спала. Напряженно прислушивалась к шагам и голосам. Вот дверь в спальне отворилась и медленно вошел Акинфий. Остановился перед широкой кроватью под балдахином и, будто окаменев, впился страшным взором в жену. Евдокия не выдержала, затряслась, поползла с кровати, путаясь в простынях.

– Акинфушка… благодетель… прости Христа ради… – Она обнимала его заляпанные грязью сапоги, умоляла: – Прости… Ить ты супруг мой, Акинфушка. Мой… мой…

– Купила ты меня за деньги, да, видно, не всего!

Акинфий оттолкнул жену и вышел из спальни. Спустился вниз, позвал громко:

– Эй, кто-нибудь!

– Тут я, Акинфий Никитич! – вынырнул Лиходеев.

– Гости завтра уезжать будут?

– Завтрева, батюшка! Князь велел с утра карету заложить.

– Хорошо. Как они из дома-то выйдут, так ты сразу дом и подпали.

– Да ты в своем уме, батюшка?! – ужаснулся Лиходеев.

– Делай, что велено, не то шкуру спущу! Только наперед людей выведи. И сена поболе накидай, чтоб горело хорошо! – С этими словами Акинфий сорвал с вешалки волчью шубу, бросил ее на пол и завалился спать.

– А с добром как быть? Ить добра полон дом! – запричитал Лиходеев.

– Делай, как велено, – выдохнул Акинфий и закрыл глаза.

Утром у парадного крыльца толпились бабы, детишки, старики.

Княжеский экипаж был уже запряжен четверкой холеных коней, четверо верховых демидовских стражников гарцевали разом. Слуги выносили и ставили в карету короба, тюки, лари.

И вот вышли из дома Вяземский с Татищевым, а следом Акинфий.

– Прощай, Демидов. – Князь легонько обнял его. – Я не в обиде. За подарки спасибо превеликое. И собирайся следом за нами в Санкт-Петербург. Предстанешь пред светлейшие очи герцога Бирона. – Князь в некотором смущении развел pyками.

– Коль надобно, предстану.

– Да… – с явной неохотой продолжил Вяземский. – Надобно на твоих заводах кабаки открыть. И не спорь! То высочайшее повеление. Не нашего ума. Все! – прервал он сам себя.

Вдруг испуганный крик раздался в толпе, и люди шарахнулись в стороны от дома, горохом посыпались с крыльца.

– Пожа-а-ар!

Пламя полыхнуло из-под крыши в одном месте, в другом. Со звоном. стали лопаться стекла, в проемах окон заметались рыжие хвосты.

– Коней запрягайте-с! Бочки иде?! Воды-и!

Люди метались, бестолково кричали, и только Акинфий с каким-то удовольствием молча наблюдал за пожаром.

– Что же ты столбом стоишь? – вскричал князь. – Командуй пожар тушить!

– Пущай горит, ваша светлость, – равнодушно ответил Акинфий.

– Да ты что, Демидов! Это же сколько добра по ветру!

– Добро, конечно, жалко, князь. Только посудите сами, кто ж после ваших милостей там жить согласится?

До князя и Татищева дошел смысл сказанного, но оба предпочли сделать вид, что намека не поняли.

– Прощевай. Бог даст, в Санкт-Петербурге свидимся. – Князь первым полез в карету.

…Демидовские домочадцы стояли напуганной, притихшей толпой. Со страхом смотрели на пожар. За спиной Евдокии появился Крот. Она глянула на него мельком, процедила с ненавистью:

– Уйди с глаз долой, диавол.

– Вы шибко-то не переживайте, што сорвалось. Он в Питенбурх собирается. Авось обратно-то и не вернется. От Биро-на отбояриться не просто…

Акинфий и его брат Григорий обедали в кабаке при почтовой станции неподалеку от Санкт-Петербурга. В углу две подвыпивших девицы пели тоскливую песню про красну девицу, добра молодца и змею-разлучницу.

– Нда-а… – покачал головой Демидов, выслушав рассказ брата. – Ну и дела в России…

– Дела такие, братушка, что не дай бог, – вздохнул Григорий. – Да все в тайне.

– Серебро мое…

– Я как послание от тебя получил, глазам не поверил, – улыбался Григорий. – Считай, пять годов не виделись…

– Серебро, которое весной прислал, хорошо схоронил?

– До второго потопа искать будут.

В другом углу краснолицый человек в подряснике обучал грамоте пяток вихрастых ребятишек. Одна нога у него была деревянная, вторая в порыжелом ботфорте – не то отставной инвалид, не то монах-расстрига.

– Сия первая буква «аз», – широко разевая пасть, тянул учитель. – Означает многое душе православной. К примеру: аз есмь господь твой…

– Аз есмь… – загалдели дети.

Подошел кабацкий служка, поставил перед инвалидом штоф, чарку и миску крошева – репчатого лука с огурцами. Тот выпил чарку, крякнул, захрустел крошевом:

– Сле-щая буква… – Он встал и захромал по зале. – Сле-щая буква «доб-ро-о»! – диким голосом заорал он и разом обнял обеих девок. – Добро-о, слышь, Ксюшка!

Девка истошно завизжала, ударила инвалида по руке.

– Как нас покойный батюшка учил? – негромко продолжал разговор Акинфий. – Ты веди меня куда хошь, я пойду за тобой, но я должен знать, что ты умней меня, что не заведешь по глупости своей в болото. Ты вспомни, как при Петре Лексеиче было и каково теперь?

– За такие мысли, братушка…

– То-то и оно! – переходя на шепот, продолжал Акинфий. – Мои заводы летошний год столько дали, сколь половина всех аглицких заводов, во как! А я мыслей своих бояться должен? Не-ет, шалишь!

– Такие, как Петр Лексеич, небось, раз в двести лет родятся…

– Правильно! – Акинфий наклонился к уху Григория. – А пока второго нету, мы, промышленные люди, должны царей на престол ставить! На нас все держится! Задави нас, и упадет Россия!

– Отчаянный ты, братушка, – помедлив, проговорил Григорий.

Акинфий утер губы и троекратно поцеловал Григория.

– Энту грамотку, – едва слышно прошептал он, сунул мелко сложенный листок брату за обшлага рукава, – свезешь царевне Елизавете Петровне. Знай, ежели что стрясется, я выручу. Только грамотку, кроме царевны, – никому. А на словах передашь, что мне рассказывал. Пусть знает: медлить нельзя, по кускам раздерут Отечество. Здесь тебя буду ждать утром. И сей же час на Урал поедешь, Гриша. Тут тебе опасно!..

Внезапно на дворе залаяли собаки, заржали лошади и в клубах морозного пара ввалились десятка два немцев. На полуслове оборвалась песня. Заметался за стойкой полусонный кабатчик. Слуги помчались за штофами и стаканами.

– Вот они, теперешние хозяева земли Русской, – усмехнулся Акинфий.

Мимо них прошел высокий, ладный человек в дорогом кафтане с алмазной звездой. Акинфий поспешно встал, поклонился:

– Здравствуй, светлейший герцог.

– Пардон, Демидов, пардон! – Герцог прошел к столу, где сидели две девицы, наклонился к черненькой, которую инвалид называл Ксюшей, и поцеловал ее в щеку.

– Гутен морген, Ксюша!

– Гутен морген, миленький. – Обняв герцога, Ксюша зашептала: – Про тайны шушукались, про черных людей. А потом старший младшему в рукав бумажку сунул.

Герцог еще раз поцеловал девицу и подошел к Демидовым.

– Ну, здравствуй, Демидов! – Он обнял Акинфия, легко коснулся щекой щеки. – Прости, но сперва здороваются с дамами, даже если род их занятий… предосудителен. – Бирон засмеялся, показав большие желтые зубы.

– Это брат мой Григорий, светлейший герцог, – сказал Акинфий. – Тульским родительским заводом владеет.

Бирон без церемоний протянул Григорию руку:

– Если будет в чем нужда, обращайся сразу ко мне. Я друг твоего брата, а значит, и твой друг.

– Спаси тя бог за ласку, светлейший герцог, – поклонился Григорий, а затем поклонился брату. – Прощай, брат. Пора мне

– Прощай, – кивнул Акинфий.

– Вы, русские, холодны, как ваша зима, – улыбнулся Бирон. – Хоть бы обнялись на прощание.

– Чай, не на войну расстаемся, – усмехнулся Акинфий.

– Просим к нам, светлейший герцог великой Курляндии! – крикнул один из офицеров-иемцев, сидевших за другим столом.

– Благодарю, мой Ульрих, – Бирон прижал руку к сердцу. – Не могу. Деловое свидание! – И тут же продолжил по-немецки – У молодого русского письмо. Задержите.

– Сле-щая буквица… – хрипло забормотал учитель, спавший за столом неподалеку от курляндцев. – Сле-щая – «лю-ди-и-и»! – истошно заорал он и, открыв один глаз, захохотал. – Какие же это люди? – Что – черти! Ксюшка-а, ты где?

– Ах, ты! – Акинфий вдруг хлопнул себя ладонью по лбу. – Ключи Гришке забыл отдать! Прости, герцог! – И он бросился догонять брата.

Курляндцы торопливо поднимались следом, заспешили к выходу.

– А-ах, Ксю-ушка! Вот ты где, стервь! – орал инвалид. – С иноземцами винище хлещешь, а мной требуешь!

Ои крепко ухватил ее за косы, Ксюшка взвизгнула. Курляндцы бросились выручать «даму», завязалась драка.

– Идиоты, – поморщился Бирон.

Полетел на пол один офицер, рухнул второй, тяжеленный стул полетел в голову инвалида, но тот пригнулся, и стул ударил в стену. В кабак вернулся Акинфий, улыбнулся.

– Кончайте скорей с этим сумасшедшим, Ульрих! – крикнул по-немецки Бирон. – Догоняйте молодого!

У Ульриха из носа текла кровь. Он выхватил из ножен шпагу, и не сдобровать бы инвалиду, если б Акинфий не успел выбить шпагу из руки курляндца. А потом Акинфий шагнул к инвалиду и сильным ударом свалил его с ног. Тот упал в угол и тут же захрапел, раскинув руки.

… Группа курляндцев, гомоня, вывалилась на крыльцо. Крытый возок с Григорием давно миновал ворота и черной точкой мелькал на заснеженной дороге. Курляндцы торопливо отвязывали коней, прыгали в сёдла…

Бирон и Акинфий медленно вышли из кабака, поднялись на второй этаж, где были нумера для постояльцев. Акинфий пропустил в комнату Бирона, плотно прикрыл дверь.

– Я привез, сколь обещал.

– В твоих рублях? – усмехнулся Бирон.

– В гульденах. Золотом…

Бирон, не скрывая удивления, наблюдал, как Акинфий вытянул из-под кровати и грохнул на стол толстый кожаный мешок. Мешок лопнул от удара, и на стол брызнули струей золотые монеты.

Все пятьдесят тысяч… в гульденах?

– Семьдесят, – отвечал Акинфий. – Ты же семьдесят просил?

– Да, да, – несколько сконфузился герцог. – Семьдесят—

– К тебе дело есть, герцог. Для империи выгодное. – Акинфий платком вытер губы. – По России множество народа не платит подушной подати.

– Да, – подтвердил Бирон, – недоимки – это ужасно…

– Сколько тебе хлопот от этих недоимок. Людей на дыбе пытать, плетьми драть… Берусь за всю Россию подушную подать платить! Сдавать ее тебе буду лично, герцог.

– Что взамен? – серьезно и по-деловому спросил Бирон.

– Упроси государыню, чтоб отдала по империи все соляные варницы да соляные рудники. И цену на соль я сам назначать буду. Не бойся, до соляного бунта не допущу.

– Надо подумать, – сказал Бирон.

Всадники нахлестывали коней. Снег летел из-под копыт. Они медленно настигали возок, кативший по дороге…

– И все же, Демидов, ты чеканишь фальшивую монету, – говорил Бирон. – А за это – наказание страшное.

– Сильно фальшивую? – неожиданно спросил Акинфий.

– Не понимаю…

– Я говорю, в монетах много серебра не хватает?

– Да нет, – смешался Бирон. – Серебра в них даже больше.

– Тогда какие ж они фальшивые?!

Курляндцы настигли возок, окружили. Полетел с козлов возница. Из распахнутой дверцы выволокли Григория.

– Есть, мой друг, указы государя Петра, – продолжал Бирон. – Утаивание драгоценных рудников грозит смертью. Так что открыл бы рудник, Акинфий Никитич. Одному мне. Я бы это серебро в интересах империи… И только половину.

– Ложные доносы герцог, – скучным голосом отвечал Акинфий. – И в глаза никакого серебряного рудника не видел.

– Лучше, Демидов, отдать половину, чем… поплатиться всем.

– Я бы отдал, герцог, – развел руками Акинфий. – Только где она, эта половина?

А на Урале готовились принимать плавку из новой домны. Надрывались подмастерья, раздувая громадные мехи, обливались потом.

Старый мастер Гудилин, покусывая ус, выжидал. Подошел швед Стренберг с сыном. Гудилин недовольно покосился на них, буркнул:

– Чего тебя черти принесли?

– Иоганн хочет видать, как работает кароший железный мастер, – примирительно улыбнулся Стренберг,

– Кароший, кароший, – передразнил Гудилин. – А себя небось ошен-ошен карошим считает! – Он надел рукавицы, взял в руки тяжелый багор, крикнул двум подмастерьям: – Ванька! Степка! Готовьсь!

– Фома Петрович, позволь мой Иоганн помочь тебе? – спросил Стренберг. – Он ошен хотель. Он говорит, ты лютший мастер у Демидофф!

– Их в дверь гонишь, а они в окно, – усмехнулся Гудилин. – Мою Глашку заполучить хотят! – Гудилин глянул на Иоганна, рыкнул: – Ну, бери ковш у Степки, чего вылупился?

Иоганн метнулся, перехватил у Степки ковш, встал рядом с леткой. Гудилин ударил в нее острием багра раз, другой, и брызнула белая, огненная струя. Напор ее был так велик, что разворотило летку и огненный металл брызнул во все стороны.

– Береги-и-ись!

Люди бросились в стороны, и только Иоганн замешкался. Старый мастер успел кинуться к подростку, загородил грудью, всего на мгновение опередив расплавленный металл. Белая струя ударила старика в спину, опрокинула навзничь. Истошно закричал Иоганн, пытаясь оттащить Гудилина в сторону. Ему на помощь бросились Стренберг, подмастерья.

Гудилина облили водой, положили на разостланные армяки. Слышно было, как Стренберг яростно кричал на сына по-шведски.

– Не кричи ты, Карлыч, – слабым голосом произнес Гудилин. – То я виноват. Руды много заложил, пожадничал. А мальчонка тут не при чем. К сроку хорошим плавильщиком будет. На Глашке пущай женится… – Старый мастер хотел еще что-то сказать, но силы оставили его.

Утром в пустом трактире, в углу, сидел мрачный с похмелья инвалид.

– Что, дядя, тяжко? – весело спросил, войдя, Акинфий.

– О-ох…

– Эй, малый! – позвал Акинфий. – Водки!

– Милостивец… Спаси тя Христос, но лучше медовухи. Водку с утра не приемлю.

– Медовухи, малый!

Принесли штоф и чарку, инвалид налил подрагивающей рукой, осторожно поднес, разинул волосатую пасть и опрокинул содержимое чарки. Затряс бородой, выпучив глаза, и тут же налил вторую, выдохнул, погладил грудь:

– Зовут меня Егорий Кулебака, может, слыхал?

– А я Акинфий Демидов с Урала. Не слыхал?

– Глянь-ка, – Кулебака, не ответив на вопрос, показал на окно. – Не твои лошади пустые вернулись, Акинфий Демидов?

Акинфий кинулся к окну, кулаком вышиб бычий пузырь и увидел, как в ворота станции входит его лошадь, волоча за собой смерзшиеся обрывки упряжных ремней.

…Там, где дорога спускалась в лесистый овраг, стоял, накренясь, дорожный возок. Снег вокруг был истоптан конскими копытами, темнели замерзшие пятна крови. У колеса лежал мертвый возница.

– Шпагами забили, – сказал Кулебака. – А с кем это ты вчера винище трескал?

– Бирон… герцог… – Акинфий был растерян и подавлен.

– Это который хахаль государыни?

– Он самый. Ах, Григорий, Григорий, втравил я тебя…

– В трактир-то тебя энтот Бирон вызвал, что ли? – допытывался Кулебака.

– Так. Во дворце ушей много…

– Ха! А тут мало! Бирон и подсадил к вам энту Ксюшку. Ить она ваши разговоры слушала. И как ты грамотку брату в рукав сунул, тоже видала. Вишь, Акинфий Демидов, какая жисть на Руси пошла. Российская царевна в неволе томится, по дорогам русских людей режут, в полон берут. Будто воевали нас да покорили…

– Ах, Григорий, Григорий, – качал головой Акинфий.

– Ничо, барин, – утешил его Кулебака, – жив твой брательник. Был бы мертвый, они б его с собой не забрали. Значит, найти можно. Коль ты меня похмелил с доброй душой, я тебе помогу.

Они стояли на лестнице подвала Тайной канцелярии возле окованной ржавым железом двери. Из-за двери слышались приглушенные стоны, тянуло голубоватым дымком.

– Ты мне толком скажи, светлейший герцог, – начальник Тайной канцелярии граф Андрей Иваныч Ушаков искоса поглядывал на Бирона, – что мне у этого малого выпытывать. А то мы по твоему приказу кажный день его на дыбу, а чего спрашивать, и не знаем.

– Как он? – спросил Бирон.

– Телом не крепок, но духом пока силен.

– Спросите, куда серебро спрятал, которое ему брат его с Урала переправил, куда письмо подевал, которое ему брат дал. – Герцог прикрыл батистовым платком нос. – Однако мясом-то паленым как несет!

– Без огня в нашей работе никак нельзя, – вздохнул Ушаков.

Страшный вопль заглушил его слова. Ушаков приоткрыл дверь и заорал:

– Погодь, ироды! Поговорить не даете!

Вой перешел в тяжкие стоны. Вдруг

Бирон вздрогнул и отшатнулся – из-под двери вытекал черный ручеек.

– Вода это, – усмехнулся Ушаков. – Отливают сердешного. А может, ты сам его поспрошаешь, а, герцог?

– Что ты, граф! – замотал головой Бирон. – У меня при виде крови бывают опасные колики. Ты уж сам его, голубчик, сам.

– Такое наше дело, – вздохнул граф Ушаков. – Чтоб тайное становилось явным.

В кабаке было душно и дымно. Под грязными столами на земляном полу из-за костей грызлись собаки. На сырых, промерзших стенах густые пятна плесени, кое-где наледи и сосульки. В кабак набилось в основном мужичье, рваное, дикое, пьяное. В слабом свете свечных огарков мелькали осоловевшие глаза, оскаленные рты, пудовые кулачища. Ор стоял такой, что собеседники, сидевшие рядом, едва слышали друг друга. Приказчик Крот обнимал запьяневшего Платона за широченные плечи, говорил в самое ухо:

– Миловался он с твоей Марьей, Платоша.

– Слышу-у… – пьяно мычал Платон.

– Потому и приказал тебя в рудник упрятать, смекаешь? А как женка его Евдокия про прелюбодейство это распознала, он и велел Марью твою с дитем… того… – Крот подлил Платону сивухи в глиняную кружку. – Во как, Платоша, хозяева-то над нами, простыми людьми, изгиляются. Хужей, чем с собаками!

– Убью-у-у… – тупо промычал Платон и выпил.

– Убей, – просто и тихо сказал Крот. – И Христос тебя просит.

– Убыо-у, – как медведь, рявкнул Платон и хватил кружкой об стол. – Марья… Марьюшка-а… Пошто мне жить без тебя-а? – Могучее тело Платона содрогнулось от рыданий.

– А не жаль мне битого, ограбленного! – пьяно орал Егор Кулебака. – Жаль только молодца похмельного!

Четверо караульных солдат раскачивали Кулебаку над черным провалом:

– Сено-солома, сено-солома…

– Еще раз и на «сено»! – скомандовал унтер.

Кулебака полетел вниз, с высоты восьми ступеней, с хлюпом шмякнулся на гнилую солому. Загремел засов. В подвале Тайной канцелярии тьма царила кромешная, лишь чуть-чуть бледнело окошко под самым потолком.

Кулебака отстегнул деревянную ногу, достал из нее огниво, трут. Чиркнул, дунул. И полез искать. Прямо по человеческим телам, стонущим, умирающим, в бреду и лихорадке. Крысы с визгом шарахались от тлеющего огонька.

Григория Демидова он нашел в дальнем углу.

– Слышь, Григорий, – зашептал ему на ухо Кулебака, – терпи… Я от брата твоего. Терпи, выручим…

– На кого ж ты вчерась, голубок, «слово и дело» кричал? – зевая, спрашивал Кулебаку Андрей Ушаков, тростью играя с тараканом, мечущимся по полу в солнечном квадрате.

– Твое сиятельство, – испуганно таращился Кулебака, – вот те Христос, зело пьян был, ни хрена не помню, бес попутал.

– А-а-а, – опять зевнул Ушаков и перекрестил рот, – Бес, ои такой, может и попутать.

– Отпусти, твое сиятельство. Калека я…

– Вижу, – сказал Ушаков и обернулся к писарю – Что там у нас на одноногих есть?

– На Нарвской заставе, ваше сиятельство, – загундосил тот, – какой-то хромой ухайдакал будочника и унес эвонную алебарду. На Охге семья зарезана, трое душ. Соседи видели хромого с узлом. Возле крепости святых апостолов Петра и Павла хромой ни пал на монашку, утянул ее в дрова и склонял к сожительству…

– Хватит пока, – остановил писаря Ушаков и глянул на Кулебаку. – Вишь ты – к преступному сожительству. А ты хошь, чтоб я отпустил тебя.

– Какая монашка? – обомлел Кулебака.

– Какая монашка? – спросил Ушаков у писаря.

– Тут не сказано, ваше сиятельство. Монашка, и все. Это у него надобно спросить.

– Чего-то утренничек ноне студеный, – передернул плечами Ушаков. – Эй, греться давай!

Появились двое катов с жаровней, полной горящих углей, третий, в красной рубахе с одним засученным рукавом, стал снимать со стен железный инструмент и бросать на жаровню.

– Не знаю я никакой монашки! – рухнул на колени Кулебака.

– Зато знаешь, на кого вчерась «слово и дело» показывал. А ноне, видать, протрезвел и напужался, так? Ну, так? Говори, не бойсь! Страшней, чем тут, нигде не бывает.

– Милый, дорогой, я ж солдат-калека, воевал, от царицы медаль имею…

Писарь проворно подскочил к Ушакову, что-то шепнул, и тот встал – по ступенькам в пыточную входил Бирон.

– Ровно ничего, светлейший герцог, – виновато развел руками Ушаков.

– Плохо, граф! Это не есть работа, это есть дерьмо!

– Да что он у меня один, что ли? – вдруг озлился Ушаков. – Крутишься тут, как уж на палочке, и все нехорош!

– Ваше!.. – Кулебака бросился к Бирону. – Высоч… Я в плену был! Российскую армию спас! В Крыму! Генерал Ласси…

– При чем тут генерал Ласси? – оторопел Бирон.

– Двадцать целковых в награду дал! Ласси! За то, что я по гнилому морю войска российские провел! Бахчисарай тады взяли.

– Гм, гм, а верно. Мне Ласси говорил о каком-то… – Бирон поморщил лоб. – Прозвище у него было… Вроде какой-то русской еды…

– Кулебака! – с надеждой вскрикнул инвалид. – Так энто я и есть, ваша светлость! Скажите графу, а то ни за что запытает.

Снежно. Тихо. На крыльце Летнего дворца стоял караул преображенцев. Гвардии капитан Нефедов, тот самый, что когда-то сообщал о полной капитуляции шведов, поскрипывая ботфортами, прошел по мраморной лестнице.

Один из караульных, огромный Фрол Зернов, молча плакал. Слезы текли по жестким солдатским морщинам.

– Ничего, братец, сделать не могу. – Нефедов белыми перчатками сбил с лосин пылинку. – Мужайся, братец, такая твоя планида…

Со второго этажа грохнул выстрел. Закружилось воронье.

– Ее императорское величество изволили проснуться! – из дверей выглянул лакей.

Еще раз гулко ударило ружье, и на мраморные ступени упала раненая галка.

– Зернов, убрать! – приказал, поморщившись, Нефедов.

Зернов совком подцепил птицу и понес к стоявшей у кустов кадушке, полной битых галок, воробьев и ворон.

Еще выстрел. Еще! Отчаянный писк в кустах.

– Ведь птицы небесные… Неужто не жалко? – вздохнул один солдат.

– Не рассуждать! – крикнул Нефедов. – Мундиры оправить. Зернов, рожу утри!

Простучала по булыжнику карета, остановилась. Из нее выбрался Акинфий Демидов. В руке держал лукошко, прикрытое цветастым лоскутом. Нефедов лихо отсалютовал шпагой, солдаты взяли «на караул».

– Доброго здоровья, Акинфий Никитич, давно не видались, – поздоровался Нефедов. – Весьма сожалею, но придется подождать. Государыня только встала.

– Обождем, – кивнул Акинфий и потер бок. – Ломит чего-то. Лекарь вот велел ходить поболе. Ты для компании не пройдешься со мной, капитан?

Снова раздался выстрел. На снег упала ворона, побежала, таща за собой перебитое крыло. И тут же в голос зарыдал унтер Зернов. Он по-детски кривил рот, и все его огромное тело содрогалось, будто в ознобе.

– Черт! – скрипнул зубами Нефедов. – Смена!

Из дверей выскочили еще два солдата.

– Зернов… Сукин ты сын! В казарму! Отведешь его, – приказал Нефедов другому солдату.

– Что с ним? – справился Акинфий.

– В великаны забрали.

– Куда? – изумился Акинфий.

– В великаны. Герцог Бирон его в прусскую гвардию продал, – пояснил Нефедов. – Ихний Фридрих-Вильгельм оченно великанистых россиян жалует… Скотина!

– Кто?

– Оба. – Нефедов смело посмотрел в глаза Акинфию.

– Ты в меня глазенками не стреляй, господин капитан, – сказал Акинфий. – Я не герцог, людей не продаю.

– Знаю, потому и сказал.

– Слов-то на белом свете – ой-ей как много. Делов маловато.

Возле дверей кабинета императрицы Анны Иоановны карлы и карлицы играли в чехарду. Поодаль толпились ожидавшие высочайшей аудиенции: мамаши с дочерьми на предмет определения оных в придворный штат, папаши с сыновьями, ищущими места в гвардии, иноземцы всех мастей, ищущие в России всего, что только есть в ней выгодного.

Маленькая, полная старушка обстоятельно и с удовольствием рассказывала Акинфию:

– Меня матушка-то и спрашивает: «Скажи, Филатовна, стреляют ли дамы в Москве?». – «Видела, говорю, государыня, как князь Черкасский княжну свою учил из окна стрелять, по твому примеру». – «И что же, спрашивает, попадает?» А я ей: «Иное, матушка, попадает, а иное кривеиько. Голубке при мне в крылышко попало».

– На кой же она стреляет? – угрюмо спросил Акинфий.

– Да-к удовольствие! – расплылась в улыбке старушка. – Играет, как дитенок.

– Порют за такие игры! – не сдержался Акинфий. – И плакать не велят. Поняла, старая дура?

– Ой? – нешуточно напугалась старушка и быстро отбежала в сторону, часто крестясь.

Со стуком отворилась дверь кабинета, и оттуда на коленях выполз круглолицый человек, державший на голове папку телячьей кожи, набитую бумагами. Человек иа коленях прошествовал через толпу. Губы его беззвучно шевелились, на лбу набрякла шишка. Из-за полуотворенной двери слышался громкий смех, мужской и женский. Акинфий изумленно смотрел вслед человеку, а тот, подойдя к следующей двери длинной дворцовой анфилады, ударом лба отворил ее и двинулся дальше.

– Что значит сие чудо? – спросил Акинфий.

– Сочинитель Тредиаковкий, – охотно ответил сухонький старик. – Ему светлейший герцог приказал, ежели что сочинит, чтоб вот таким манером сочинение свое приносил, читал се величеству и после уносил, ха-ха-ха… – старик прыснул в кулак.

– Так зачем же он сочиняет? – пожал плечами Акинфий.

– Не могу, говорит, не сочинять, – продолжал хихикать старик. – Умора с ним, прости господи…

– Дворянин и заводчик Демидов! – провозгласил камердинер и ударил в вощеный паркет жезлом.