Текст книги "Демидовы"

Автор книги: Эдуард Володарский

Соавторы: Владимир Акимов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

– А-ах, поганцы! – выдохнул Акинфий и кинулся к рулевому. – Заворачивай! К берегу!

Третий струг тоже прошел благополучно окаянное место, но и ему просигналили пристать к берегу, где уже метался Акинфий.

– Пушки! Мать-перемать! Царевы пушки!

– Двенадцать человек утопло, – хрипло говорил мокрый насквозь рулевой с погибшего струга.

– В воду! Все в воду! – кричал Акинфий. – Железо доставать!

– Утопнем все, Акинфий Никитич, – робко возражали ему. – Разве в таком омуте достанешь?

– Все в воду! – И Акинфий первым начал раздеваться. – Что стоите? Веревки давай! Или я вас тут всех в гроб загоню! Давай! Пошел!

Оп перебросил через руку моток веревки и ринулся в воду.

– Двенадцать невинных душ загинуло, а ему железа жалко, – вздохнул лоцман Чернояров, но тоже стал раздеваться. Следом за ним – другие.

Скоро в стремнине барахталось множество людей. Выбивались из сил, стараясь нырнуть на дно и подцепить веревками стволы пушек. Обессиленные выбирались на берег, падали в изнеможении на прибрежную гальку, взахлеб дышали.

– Еремей утоп, – слышался чей-то голос. – Нырнул и не вынырнул.

– И Антон Черенок утоп.

– А ему всё мало, душегуб проклятый.

– За свой барыш он нас всех тут перетопит!

– Что разлеглись? – заорал Акинфий, выбираясь на берег. – Масленица вам?! Паскуды! Царево добро сгибло! Труда сколько!

– Давай, давай, дармоеды! За что хозяин вам денюжки-т платит! – в тон Акинфию ярился приказчик Крот и размахивал нагайкой.

– Ты, милок, нагаечку-т убери. Ить она тож тонет, нагаечка-т…

– Акинфий Никитич! – подбежал испуганный Лиходеев. – Там Пантелей помирает!

Акинфий пе сразу понял, потом тяжело побежал к стоявшему у берега стругу.

…Пантелей лежал на ковре и подушках. Он задыхался, и на губах пузырилась кровавая пена. С ненавистью посмотрел на склонившегося над ним Акинфия.

– Уйди, вампир! Ты что же творишь, а? Что ж ты людей замучил?! В рудниках… на заводе… в лесу… Все мало тебе, мало…

– А ты думал, железо святым духом делается, – нахмурился Акинфий. – Дело это грязное, потное, огня требует. А лесов здесь столько – птица не облетит! А что люди гибнут, так ни в одном большом деле без того не обходится, Пантелеша…

– Душегуб ты! Чем ты боярина Кузовлева лучше? Я вот ему про серебряну жилу не сказал и… тебе не скажу. Вот тебе! – И Пантелей показал Акинфию кукиш. – Пущай лежит, чтоб ваши ноги туда поганые не ступали. И про рудные места новые, что открыл, тоже не скажу. Выкусите!..

Пантелеи задохнулся, кровь алой стрункой потекла из уголка рта. Он захрипел, упал на спину и затих. Глаза остекленело устремились в небо.

– Сами найдем, Пантелеша. Прощай… – Акинфий закрыл глаза товарищу. – Не мы, так другие сыщут. А с воеводой мы за тебя сочтемся, дай срок…

Он глянул на Крота, остановившегося неподалеку.

– Супротив этого места на берегу вели часовню поставить. Для Пантелея и всех утопших. – Он отряхнулся, будто сбрасывал непосильную ношу. – И в путь пора!

БИТВА РУССКИХ СО ШВЕДАМИ ПОД ПОЛТАВОЙ ЗАКОНЧИЛАСЬ ПОЛНЫМ РАЗГРОМОМ ШВЕДСКОЙ АРМИИ КАРЛА XII. ЕДВА ЛИ НЕ ГЛАВНУЮ РОЛЬ В ЭТОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПОБЕДЕ СЫГРАЛА АРТИЛЛЕРИЯ РУССКИХ, СОСТОЯВШАЯ ПРЕИМУЩЕСТВЕННО ИЗ ДЕМИДОВСКИХ ПУШЕК.

Князь Меншиков потчевал Никиту жирным обедом в своей походной палатке. Жевали жареную говядину, пили из серебряных кубков. Никита нет-нет да и поглядывал искоса себе на грудь, где висел наградной портрет Петра, усыпанный бриллиантами.

– И Акинфию моему государь велел таку же порсуну послать, – сказал Никита и потер портрет рукавом. – Ну, давай, князюшко, за нашего, за милостивца.

– У государя многие в чести ходили, да немногие остались, – сказал Меншиков, хрустя огурцом. – Вы, Демидовы, стоите крепко.

– А ты надо мной смеялся, Данилыч. Помнишь?

– Кто старое вспомянет, тому глаз вон.

– А кто забудет, тому – оба. Александр Данилыч, ты бы мне пленных свеев отпустил на Уральский завод? Кои к литью железа способны.

Меншиков прожевал кусок, запил из кубка, спросил напрямик:

– Сколько дашь?

– Да мы народ небогатый, – поскреб в затылке Никита, – только, можно сказать, на ноги становимся…

– Ты, Демидыч, хвостом не виляй. – Меншиков потер пальцы о Шведское знамя со львом, что заменяло ему скатерть.

– Народишко уж больно дохлый. До Урала, боюсь, не дойдут.

– А ты сам выберешь. Там пушкари есть, оружейники. Говори цепу! – напирал Меншиков. – И государю об этом ни слова. Не то наши головы вместе полетят.

– Это как пить, – усмехнулся Никита. – Мою-то башку государь давно грозился собакам кинуть. – Он опять поглядел на порсуну, протер ее: – Эх, Петр Лексеич, Петр Лексеич. Милостивец ты наш.

…Никита Демидов с Меншиковым шли вдоль строя пленных шведов, приглядывались.

– Кто литейное дело знает? Пушкарское? Оружейное? – спрашивал Меншиков; а переводчик быстро переводил. – Два шага вперед!

Шведские моряки и солдаты один за другим выходили из строя. Глаза Никиты восхищенно блестели.

– Знатный народишко, знатный, – довольно бормотал он.

Ночь. Десяток всадников держались в тени елей неподалеку от дома воеводы Kузовлева. На всадниках восточные халаты, островерхие шапки с меховыми хвостами. У поясов кривые сабли, за спинами – луки, колчаны со стрелами.

Тяжелые створки ворот медленно разошлись. Двое людей, открывших ворота, подбежали к всадникам, вскочили на ожидавших их лошадей. Высокий, плечистый, в котором без труда можно было узнать Акинфня, медленно отпил из фляги, поднял руку.

– Ур-р-р! (Бей!) – раздался протяжный азиатский клич.

Всадники ворвались внутрь двора, порубив охранявших дом троих пожилых стрельцов. Потом гонялись по обширному двору за прислугой, поджигали сараи, конюшни, выводили лошадей. Топот копыт, крики, ругань. Из-под крыш сарая и конюшни полыхнуло пламя.

…Воевода Кузовлев стоял перед Акинфием в длинной холщовой рубахе. По стенам воеводской горницы метались отсветы пламени.

– Это ж воровство, Демидов! – Воевода ткнул перстом на багровое окно. – Это бунт противу государя…

– Противу тебя, душегуб! – Акинфий резко шагнул с порога к воеводе.

Тот отшатнулся в ужасе, но пересилил себя и не отступил, сам шагнул навстречу:

– Я слуга государев! Ои меня на должность здесь поставил! А ты, варнак, животы мои грабить, жечь!..

Они сошлись грудь о грудь.

– Уходи, Акинфий, – тяжело дыша, продолжал воевода. – За ради отца и многотрудства твоего жалею и прощаю. Уходи немедля. Иначе лютая казнь ожидает тебя. В разбойном приказе!

– В разбойном? А это ты видел?! – Акинфий распахнул халат – на кафтане, над поясом с дареным Петром «кухенрейтером» сверкала каменьями царская порсуна, высшее отличие государево.

Воевода глянул на царский лик, еще более грозный в пламенной игре пожара, и рухнул на колени.

– Я тебе девок дам, Акинфушка. Хошь? – жалкие слова полетели с мокрых воеводиных губ. – У меня сладкие девки… выбирай любую!..

– Пантелей тебе кланяться велел, – усмехнулся Акинфий. – Кто к тебе его заманил? Отвечай, червь навозный!

– А помилуешь? – В глазах воеводы мелькнула сумасшедшая надежда.

Но ответить ему Акинфий не успел – его кто-то оттолкнул. Выстрел – и в пороховом дыму мотнулась голова воеводы, и он грохнулся об пол. Это Крот, неслышно появившийся во время разговора, вырвал из-за пояса Акинфия «кухенрейтер».

– Я думал, ты не решишься, – оправдываясь, сказал Крот.

По горнице сизыми струями тянул дым. Акинфий достал из кармана флягу, отхлебнул, гадливо поморщился и рукавом отер рот.

– Думал, не решишься, – снова, как эхо, повторил Крот, стянул с головы лисий малахай и, отвернувшись от убитого, перекрестился.

Акинфий неожиданно метнулся к нему, вырвал у него из ножен кривую саблю и занес над его головой. Приказчик в ужасе присел, вскинул руки:

– Пощади, Акинфий Никитич! Не губи-и!

– А не ты ли, – с внезапным прозрением спросил Акинфий, – не ты ли змеюка у меня под боком? Пантелея воеводе… не ты ли?

– Не я, не я… – трясясь, бормотал Крот.

– Чего ж боишься?

– Так страшно ж, Акинфий Никитич.

Акинфий хрипло рассмеялся, смаху вонзил клинок в стену, нажал на рукоять и сломал его. Отшвырнул обломок.

– У ворот шапку азиятскую бросьте, кушак… Приметка, ежли что, будет.

– Рухлядишку-то воеводину пограбить можно? – спросил Крот.

– Грабь, коли бога не боишься. – Акинфий еще раз отхлебнул из фляги и пошел из дома.

– Людей бояться надо, – бормотал Крот, сдирая со стола скатерть. – Бог – он терпеливый, с им жить-ладить можно.

В скатерть летела всякая всячина: оловянные и серебряные чарки, серебряные и деревянные ложки.

Встречала его на крыльце старуха Самсоновна. Сухой, сморщенной ладонью скрывала от разбойника-ветра огонек свечи.

– Хорош делательник!.. – укоризненно вздохнула она, глядя, как Акинфий, путаясь, стаскивал восточный халат. – Ряженым, что ль, по дворам ходил?

Акинфий молча сунул ей халат и лисий малахай. Самсоновна недоуменно помяла в руках непривычную одежду, нюхнула для чего-то, швырнула в угол.

– Тьфу, поганство какое! Откуда ты пьянушшай такой, а? – Она мелко закрестилась. – Пойдем-ка, батюшка, на постелю тебя отведу.

Акинфий вырвал руку, повернулся и ступил на ступеньку лестницы. Она снова подхватила его под локоть, свела со ступеньки на пол, но Акинфий вновь вырвался и, тяжело опираясь о перила, стал подыматься по лестнице.

– Да что с тобой, Акинфушка, опомнись! – . Старуха старалась ухватить его снизу за сапоги. – Ты ж к ей никогда не ходишь… не ночуешь…

– А теперь пойду. Она душегубица… ну и я окаянный душегуб. Два сапога пара!

– Как же я тебя ненавижу, мучитель проклятый… – шептала сквозь слёзы Евдокия. Перед ней на растерзанной, измятой постели храпел голый Акинфий. – Пошто ты жизнь мою загубил? Любовь истоптал? – Ненавидяще блестя глазами, она всё ниже склонялась к нему, придерживая разорванную рубаху. – Гос-споди, всех вас ненавижу! Всю породу вашу демидовскую!

Руки Евдокии дрогнули и медленно, как бы против воли, потянулись к горлу Акинфия…

– Я хорошая была, тихая. Хотела, чтоб любовь кругом меж людьми была. А вы… Всю душу мне спалили, до черна сожгли.

Пальцы ее коснулись горла Акинфня, поползли дрожа, и тут она рухнула ему на грудь, жадно целуя закрытые глаза, надолго приникая к губам.

– Акишенька… Прости меня, любый мой… Нетто мы не муж и жена венчаные, Акиша? Я тебя так люблю, до гроба. Мне дите от тебя хочется, Акиша. Стану денно и нощно господа молить…

ЧЕРЕЗ ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ ПОСЛЕ НАЧАЛА СЕВЕРНОЙ ВОЙНЫ КОРОЛЬ ШВЕЦИИ КАРЛ XII ПОГИБ НА ПОЛЕ БРАНИ. В ТОМ ЖЕ ГОДУ ЦАРЕВИЧ АЛЕКСЕЙ БЫЛ ПРИГОВОРЕН К СМЕРТНОЙ КАЗНИ. СЕВЕРНАЯ ВОЙНА ПРОДОЛЖАЛАСЬ ЕЩЕ ДОЛГИЕ ТРИ ГОДА, И УРАЛЬСКИЕ ПУШКИ ГРОМИЛИ НЕПРИЯТЕЛЯ…

Акинфий проверял новые пушки. Слепяще играло солнце на стволах. Мишени были далеко отодвинуты в поле.

На руках Акинфия маленький сын – первенец Прокопий. Крот с поклоном поднес Акинфию горящий фитиль, и сын потянулся к дымящему огоньку. Акинфий улыбнулся гордо и радостно, передал ему фитиль. Тот крепко сжал ручонками, деловито ткнул в пушку, сразу попав куда следует, – пушка отскочила, изрыгнув пламя и дым. Черный мячик понесся к мишени. Взлетели щепки, комья земли.

Акинфий, смеясь, подхватил Прокопия.

Санкт-Петербург. В гулком, сколоченном наспех сарае гулял ветер. Никита Демидов, пыхтя от усердия, выводил в толстой кожаной тетради под диктовку.

– У купца Стеблова полторы тыщи пудов железного прута куплено. Да ишшо в крицах железо, – говорил сын Григорий.

– Знаю, – буркнул Никита, – две тыщи да три сотни с полпудиком.

– Сколь мы с тобой, батюшка, деньжищ-то переплатили. На каждом пуде небось алтына по три.

– Что деньги? – притворно вздохнул Никита. – Прах. Жисть – вот золото истинное… А что переплатили – обратно возьмем. Еще как возьмем-то! – Он бросил тетрадь на стол, посмотрел в окно.

Неподалеку, на острове, солдаты пилили сосны. Вот крайняя сосна пошатнулась и грохнулась о землю. На этом берегу, из-за черного скелета недостроенного корабля выехал возок и покатил к демидовскому сараю-складу.

– Ну, – повеселел Никита, – сейчас с аглицкими купцами торговаться будем, душа с них вон!

Английские купцы, сойдя с возка, ввалились в сарай. Самый главный и самый дородный, с седыми бакенбардами и трубкой в зубах, оглядел чугунные и железные болванки, сложенные штабелями вдоль стен, вздохнул и сказал:

– Мы думаем о ваше предложение, мистер Демидофф. Цена есть грабительский! Но мы решил платит вам этот цена.

Он крикнул что-то по-английски и через несколько мгновений двое слуг внесли объемистый кожаный мешок и плюхнули его на стол перед Никитой.

– Без обману? – осведомился Никита, спрятав ухмылку в бороду. – Ладно, ладно, верю.

– Пожалуйста, начните отгрузка нам железа. Сейчас. Нам слишком дорог отдых наших кораблей в Санкт-Петербург.

– Про то мне ведомо, – вздохнул Никита. – Да ведь в цене-то, господа хорошие, мы до сей поры не сошлись…

– Как? – англичанин обескураженно смотрел на Никиту.

– Так это же вчерашняя цена, – посуровел Никита, – ее и надо было вчерась платить, а не кобениться. Нонче цена будет другая.

Англичанин перевел товарищам слова Демидова, и те возмущенно загалдели.

– Какой же цена сегодня? – выставил вперед подбородок англичанин.

– Только вас жалеючи, – вновь вздохнул Никита, – и как нам торговать с вами долгие лета… – Он залихватски хлопнул себя по голенищу. – Эх, была не была! Прибавьте, господа хорошие, еще столько, и дело с концом.

Главный англичанин сделал знак, и слуги забрали мешок с деньгами, понесли к выходу.

– Мы едем к царю Петру! Надеюсь, на этот раз он тебя примерно накажет… А если нет, то английский флаг больше не увидят в Санкт-Петербурге!

– Надейся, надейся, – лучезарно улыбнулся Демидов. – Только запомни – завтрева цена-то опять другая будет…

Англичане, толкаясь в дверях, вывалились из сарая.

– Ссечет нам головы государь, – убежденно проговорил Григорий, – попомни мое слово, батюшка.

Рота ходко месила грязь по прибрежной дороге. Берег был низкий, невская вода длинными языками пересекала дорогу. Командиры покачивались в седлах, кутались в плащи от промозглого ветра.

Внезапно позади, где щетинилась седыми гребнями волн сизо-черная Нева, часто и гулко забухали пушки.

– Господи-и, – закрестились седоусые солдаты-преображенцы и среди них солдат Минаев, тот самый, что предложил когда-то Петру взять на абордаж шведские фрегаты. – Никак, швед налетел…

– Сто-о-ой! – раздался отчаянный крик впереди.

Минаев даже споткнулся от этого крика.

Из-за поворота дороги съезжал под уклон молоденький прапорщик Нефедов. Копыта коня скользили но глине, как но наледи. Прапорщик, весело хохоча, выхватил из кармана мундира штоф, из другого измятую бумагу. Попытался разгладить ее, да только порвал, уронил в грязь и рассмеялся пуще прежнего.

– Хрен с ей, так скажу. Господа офицеры, полнейшая виктория! Шведы в Пиштадте подписали мир!

– Ур-ра-а! – потрясая ружьями, закричали солдаты. Позади продолжали беспорядочно палить пушки.

Прапорщик, крутясь в седле среди обступивших его офицеров, совал каждому штоф с водкой и кричал:

– Лифляндия! Ипгермоландия! Эстляндия, часть Карелии с Выборгом! Навечно русские! А, господа, каково?

– Как же это, братцы? – растерянно бормотал солдат Минаев. – Раз мир… А с нами-то теперь что будет? – Он попытался просунуться к Нефедову, по не смог. – С нами-то как же теперь, а, господин офицер?

– Чего тебе, старый? – наконец заметил его Нефедов. – Пошел, пошел! – И вновь засмеялся. – Господа офицеры! Государь приглашает прибыть вас в Летний сад на машкерад. Солдатам же – тр-ройной порцион водки! – Прапорщик тряхнул головой, парик, соскочив, упал в грязь, и Нефедов стал белобрысым, ушастым мальчишкой.

– Ур-ра-а! – кричали солдаты, потрясая оружием.

– Вот и все. – Царь Петр сильно потер лицо, как человек, давно не высыпавшийся и безмерно уставший.

– Да-а, – вздохнул Никита, – двадцать один годок, шутка сказать…

Разговор шел в маленьком домике-времянке в Петропавловской крепости. С худой крыши капало в глиняную крынку. В углу громоздились банки, где в спирту плавали человеческие и звериные уродцы – не успели, видно, отправить в кунст-камеру. На столе разбросаны чертежи, планы, книги, геодезические инструменты, циркули, перья.

– Обыкновенно ученики науки в семь лет оканчивают, – сказал Петр, криво усмехнувшись, – а наша школа троекратной была. Алешке моему одиннадцати не было, когда мы в первый раз под Нарву-то подступились… Он маленьким смешной был, – Петр вдруг улыбнулся, светло, грустно, ткнул себя в ямку на подбородке: – Все сюда меня целовать любил. Ты, говорил, тутко на бабушку похож. Сейчас бы ему тридцать два было.

– Многих эта война забрала, да не всех обратно отдала, – сказал Никита. – Вот и Алексей-царевич…

– Что?! – Петр резко вскинул глаза.

– Ежели б война не такая долгая, ты б его подле себя держал, воспитывал, – нерешительно продолжал Никита. – Может, и обошлось бы.

– Нет, не обошлось бы… – Лицо Петра исказила судорога, и он заговорил быстро, все более распаляясь: – Я России служу, токмо ей одной! Из тьмы – к свету! В европских народов семью взошли! А он боярский да поповский прихвостень! А ты… Ты во-ор! – И он изо всей силы хрястнул кулаком о столешницу. Стол качнулся, чертежи и инструменты полетели на пол.

Из соседней комнаты выбежала Екатерина и бросилась к Петру. Присела рядом, сорвала парик и, прижав его голову к груди, стала мягко и нежно оглаживать седоватый ежик волос. Петр дышал тяжело, с присвистом. Глаза закрылись, кулаки медленно стали разжиматься.

Никита низко поклонился императрице и попятился к выходу.

– Постой, – шепнула Екатерина. – Ты зачем все железо в Петербурге скупил и английским купцам продавать не хочешь? Они к государю жаловаться приходили.

– Матушка… – Никита прижал руки к груди. – Они ведь воры несусветные, аглицкие-то купцы. Лучше нашего железа нету, а они цену какую дали? А у себя втридорога им торгуют! Грабют, истинный бог, по миру пускают. Вот я и решился проучить ихнего брата. Заступись, матушка… Я тебе с Урала-то каких невиданных самоцветов пришлю, у ихней королевки длинноносой таких отродясь не бывало! Соболей пришлю, горностаев!

– Он тебе дворянство пожаловать хотел, – мягко улыбнулась Екатерина. – А теперь что?

– Бог с ним, с дворянством, ни к чему оно мне. Ты лучше заступись, матушка…

И вновь на складе Демидова, перед столом, топтались-переминались английские купцы.

– Ты пират, Демидофф! – нервно говорил и пыхтел трубкой англичанин. – Кровавый флибустьер! Мы привезли деньги, сколько ты назначил! – Он хлопнул в ладоши, и двое слуг внесли два кожаных кошеля с деньгами.

– Не пойдет! – резко мотнул головой Никита. – Я ж говорил вам, господа хорошие: другой день – и цена другая. Теперя в полтора раза против этого надобно.

– Это… это грабеж… – растерянно проговорил купец.

– А вы как думали! – зло захрипел Демидов, просунувшись через стол к купцам. – Вы грабили, а теперича… Теперича у нас виктория, не хотите, разом все голландцам продам!

– Теперь уже точно башку ссечет, – убежденно пробормотал Григорий.

Англичанин опять что-то говорил своим товарищам, те ахали, сокрушенно качали головами, укоризненно смотрели на Никиту.

– Хорошо, – наконец сказал главный, – я пошлю за деньгами. Через час подвезут. Прикажи открыть склады. Мы будем грузить.

– Когда деньги будут, тогда и склады открою, – отрезал Никита. – Терять нечего, все одно государь башку ссечет.

– Если бы ты был дворянин, я бы вызвал тебя на дуэль, – срывающимся голосом проговорил купец.

– А я не дворянин, – усмехнулся Демидов, – с меня и взятки гладки.

Акинфий молился в часовне на высоком берегу Чусовой, где был похоронен Пантелей и утонувшие когда-то сплавщики.

– Господи, помяну рабов твоих усопших Пантелея… Марью… Господи, прости прегрешения наши… – Акинфий замолчал, облизнул пересохшие губы, прошептал: – Надоумь меня, Пантелеша, где та жила серебряная, кою ты нашел? И кто у нас в дому змея подколодная? – Акинфий долго молчал, глядя на иконы, будто и впрямь ждал ответа. Потом перекрестился и вышел из часовни.

Приказчик Крот поджидал его у входа, держал под уздцы двух лошадей. Стемнело, и на черное небо высыпали яркие, к морозу, звезды. Акинфий поежился, застегнул полушубок. Засмотрелся на гроздья звезд.

– Почему они светют, а?

– Господь зажег, вот и светют, – отозвался Крот.

– Не, они, поди, из железа расплавленного али какой другой руды… Серебра там… Вот и светют. А почему так?

– То нам знать не дано, хозяин, – усмехнулся Крот. – Узнать бы те места рудные, кои покойный Пантелей нашел. Вот ведь человек – сам не гам и другим не дам.

Акинфий долго пристально смотрел на Крота, у того глаза вильнули в сторону.

Руки у Никиты Демидова дрожали от волнения, проклятый сапог никак не лез на ногу. В спаленке было полутемно – тусклый зимний день едва проникал в слюдяное оконце. Бурча под нос. Никита вышел из спаленки в горницу, оттуда – в прихожую, потыкался по углам, где висели шубы, шапки, крикнул:

– Малахай мой лисий где? Опять куды-то засунули, черти…

В прихожей, у мраморной лестницы, стоял прапорщик Нефедов, тот самый, что когда-то объявлял о победоносном Пиштадском мире. Возле ботфорт его натекли лужицы талой воды, с треуголки, которую прапорщик держал в руке, капало. Сверху по лестнице спускалась полуодетая Евдокия с маленьким сынишкой на руках. Откуда-то вынырнула древняя Самсоновна, другие домочадцы.

– Малахай мой где?! – уже злобно кричал Никита и вдруг схватился за сердце, осел на ступеньку. – А ну как не успеем, помрет он?..

– За такие слова на дыбу велено, – мрачно бросил прапорщик.

– Э-эх, мил человек! Дорога-то, сам знаешь, дай бог в две недели добраться!

За окном послышался перестук копыт, голоса. Вскоре грохнула парадная дверь и в прихожую ввалился весь заснеженный Акинфий. Увидев его, радостно улыбнулась Евдокия.

– Куды это ты собрался, отец? – удивился Акинфий. – Пурга на дворе.

– На кудыкину гору чертей ловить! Ты вот где шляешься?

– На Тагильском заводе был… А что стряслось-то? – Акинфий только сейчас увидел прапорщика Нефедова. – Откуда?

– Из Санкт-Петербурга, – вздохнул прапорщик. – Восемь пар лошадей насмерть загнал… Государь император занемог крепко. Велел Никиту Демидыча прямиком к себе доставить.

Старуха Самсоновна наконец отыскала в груде шуб Никитин малахай.

– Как же он занемог-то? – растерянно спрашивал Акинфий.

– Матросов на Неве спасал… Барка перевернулась, тонуть стали, а государь на своей яхте мимо шел. Возвращался с осмотра заводов, – устало рассказывал Нефедов. – А ветер в Неву большую воду нагнал. Государь увидел, что матросы тонут, и в воду. Ледяную… Почитан, часа два в воде по грудь простоял, матросов тех с рук на руки передавал. Простыл. Когда я уезжал, шибко плох был.

– Я с вами! – не дав договорить прапорщику, решился Акнифий.

– А заводы на кого оставим? – зло глянул на него Никита.

– Гори они ясным огнем, твои заводы! – непокорно рыкнул Акинфий. – Я с вами еду, и весь сказ!

– Акинфий! – всхлипнула Евдокия, прижимая сына к груди.

– Не вон, нe вой, не одна остаешься. Через месяц вернемся. За приказчиками поглядывай!

Они тряслись в возке, молчали, думая об одном и том же – о тяжкой болезни Петра.

– Нет, ну что ему эти матросы, а? – вдруг прихлопнул себя по колену Акинфий. – А теперь помрет – государство осиротеет!

– Он тогда не об государстве думал, – глухо ответил Никита. – Ты тогда на Чусовой железо спасать бросился, а государь – людей.

– Так ты же сам… – задохнулся от гнева Акинфий, – са-ам мне говорил: делан не то, что сердце велит, а что голова приказывает. Али забыл?

– Не всегда, стало быть, так-то делать надоть, – тяжело вздохнул Никита. – Век живи, век учись, Акишка.

Прапорщик Нефедов похрапывал, забившись в угол возка.

…Москву проезжали ночью. Проплыла мимо заиндевелая кремлевская степа. Колокольня Ивана Великого обозначилась в снежной круговерти.

– Эй! – окликнул Никита будочника с древней алебардой. – Что государь, не слыхал?

– Ась? – Тот выпростал из поднятого воротника бородатую рожу.

– Государь, говорю, жив? Не слыхал?

– Как не слыхать! Слыхал… – прогудел будочник, опять уходя головой в воротник. – Грабют нынче господ проезжающих, оченно даже проворно грабют. И режут. А они кричат. Очень даже слыхать…

– Тьфу ты, глухая тетеря! Пошел! – крикнул Никита и захлопнул дверцу возка.

По-зимнему низкое, полуденное солнце. Грохнула в глубине крепости пушка. Унтер Минаев стоял на часах подле домика. В комнате, в солнечном квадрате, ему был хорошо виден светлейший князь Меншиков, что сидел за столом императора и просматривал бумаги, а просмотрев, небрежно бросал их на пол.

Демидовский возок култыхался на обледенелых колдобинах зимней дороги. Прапорщик Нефедов безмятежно спал. Глаза старика Демидова заволакивали слезы, он то и дело сморкался в платок, вздыхал, ворочался. Акинфий сидел неподвижно и остановившимися глазами смотрел в пространство.

– Сердце чтой-то колет и колет, – вдруг сказал Никита. – Слышь, Акинфий, ежели помру, все тебе останется. Гришка пущай в Туле верховодит, а ты на Урале хозяином будь.

– Что это ты помирать собрался?

– Когда она с косой грянет, никому не ведомо. Так уж лучше загодя приготовиться. И запомни: дело не дроби, оно в одних руках должно быть.

И вновь надолго замолчали.

Вечерело. Крупная ворона, покружив над домиком, опустилась на сугроб напротив Минаева и принялась ходить взад-вперед, оставляя путанные крестики следов.

В домике горело множество свечей. На полу громоздились горы бумаг, а Меншиков все сбрасывал новые – искал нужную м никак не мог отыскать.

Ворона вдруг испуганно скакнула в сторону, взмахнула крыльями и полетела низко. Минаев оглянулся. По глубокому снегу шла женщина. Черный плащ вороным крылом стелился за ней по синим сугробам…

…Окошко в домике быстро темнело – Александр Данилович задувал свечки одну за другой. Затем вышел наружу, зябко кутаясь в соболью шубу, и нос к носу столкнулся с Екатериной в черном плаще.

– Та-ак… – с угрозой протянула она. – Майн либер киндер Саша…

– Чего «либер киндер»? – нахмурился Меншиков. – Для тебя искал-то, государыня.

– Да, да, для меня, – усмехаясь, покивала Екатерина. – Верно Петруша говаривал, что Меншиков в беззаконии зачат и в плутовстве скончает живот свой.

– Все под богом ходим, – устало сказал Меншиков. – И ты, Катя, тоже.

– Что? – Она надменно вскинула голову. – Я пока императрица, пес!

– То-то и оно, что пока… – огрызнулся Меншиков. – Кто государство наследует? Ась? Ведь наш-то… уже как дитя малое – не говорит ничего. И писать не может. Искал вот в бумагах…

– Надеялся? – со значением спросила императрица.

– Это уж мое дело.

– Не обижайся, Данилыч, – Екатерина примирительно тронула его за рукав, – Я тоже везде искала и… тоже не нашла.

– Вижу, – вздохнул Меншиков. – Кабы нашла, сюда не прибежала.

– Что ж теперь будет, кто наследует империю Российскую?

– Поди знай… – Меншиков пропустил Екатерину вперед на тропку в сугробах, пошел следом. Только тут он заметил стоящего на часах унтера Минаева, буркнул:

– Стой, орясина, смену пришлю.

Минаев не мигая смотрел, как стлался за императрицей черный плащ, как спешил за ней первый сановник империи.

…Ночью замело. Повалил густой снег. Замел дорожку к домику Петра. Унтер Минаев щурился, встряхивался, продолжая стоять на часах.

Возок мчал по замерзшей Неве. За лесом, справа, проплыл шпиль Петропавловской крепости. Дорога петляла недалеко от домика, почти скрытого снегом.

– Постой! – Никита указал прапорщику Нефедову на домик: – Тут мы с государем-то последний раз и беседовали…

Когда они, увязая по пояс, подошли к домику, то увидели до бровей засыпанного снегом замерзшего унтера Минаева, опиравшегося на ружье.

– Конец… нету государя… – уронил Никита и бессильно осел на снег рядом с мертвым унтером. – Был бы жив, солдата б евойного не забыли…

Акинфий и прапорщик Нефедов стояли молча, опустив головы.

– Видать, и мне недолго осталось… – пробормотал Никита.

ПЕТР ПЕРВЫЙ УМЕР 28 ЯНВАРЯ 1725 ГОДА, НЕ НАЗНАЧИВ СЕБЕ ПРЕЕМНИКА. НИКИТА ДЕМИДОВ ПЕРЕЖИЛ СВОЕГО ИМПЕРАТОРА И ДРУГА ВСЕГО НА НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ. В ГОД РАЗГРОМА ПОД НАРВОЙ В РУССКОЙ АРМИИ БЫЛО ВСЕГО 254 ПУШКИ. В ГОД СМЕРТИ ПЕТРА РУССКАЯ АРТИЛЛЕРИЯ, НЕ СЧИТАЯ ФЛОТА, НАСЧИТЫВАЛА 16 000 ОРУДИЙ, И БОЛЬШЕ ПОЛОВИНЫ ИЗ НИХ– УРАЛЬСКИХ ЗАВОДОВ.

Полуденное солнце жарило вовсю. Пыль и копоть заводов ощущалась даже здесь, на Тульском кладбище. Большая толпа купцов и оружейников теснилась вокруг могилы Никиты Демидова. Впереди братья Акинфий и Григорий. На большой чугунной доске, водруженной на могиле, надпись: «Никита Демидов Антуфьев. Наименовался чином до 1701 года – кузнец, оружейного дела мастер. И в этом чине был пятьдесят один год. Пожалован именным указом в комиссары. Был в том чине до дня смерти».

– Надо было про пожалованное дворянство упомянуть, – вполголоса сказал Григорий.

– Ни к чему, – хмуро отозвался Акинфий, – отец сам не велел.

– Погостишь в отчем доме-то али как? – глянул на него Григорий.

– Недосуг мне гостить, на Урале дел невпроворот… – Увидев, каким обиженным сделалось лицо брата, Акинфий улыбнулся и положил ему руку на плечо.