Текст книги "Московский полет"

Автор книги: Эдуард Тополь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Я боюсь…

Я обнял ее и поцеловал в губы. Она откинула голову и с силой вжалась в меня всем телом, от плеч и мягкой груди до жесткого лобка и напряженных ног. Я не знал еще – это призыв или просто желание спрятаться от страха. Но это было как крик, как безмолвный крик всего ее тела в грохоте танкового состава. Я нащупал замок-молнию у нее на спине, под толстой и тяжелой косой, и потянул его вниз. Мария стояла, не шевелясь, закрыв глаза и прерывисто дыша сквозь открытые сухие губы.

Господи, или я забыл в Америке, что такое, секс, или – я десять лет занимался с женой чем-то не тем!

Я не знаю, что чувствовала Мария – что она отдается автору любимой книги или что мы с ней живем последнюю ночь, а завтра нас могут расстрелять из этих бронетранспортеров и раздавить вот этими танками. Пожалуй, я не настолько глуп, чтобы не понимать, что главным было второе. Но все-таки хочется думать, что и первое присутствовало…

Ну, да что говорить! То была дикая, хищная, отчаянная, фронтовая ночь – под грохот проходящих за окном армейских составов, на голом и дрожащем дощатом полу… И на подоконнике… И на столе… И даже на парте… С женским телом, то пульсирующим надо мной, как пламя свечи, то аркой взлетающим под моими чреслами… С ее запрокинутой куда-то в отлет головой и распущенной косой, метущей пол… С нашими громкими, в полный голос криками в грохоте очередного тяжелого армейского поезда… С остервенелой предфинальной скачкой… С немыслимым количеством влаги – и мужской, и женской… С хриплым и протяжным стоном, отлетающим в ночной космос вместе с нашими душами… С жадными затяжками сигаретой и громкими глотками воды… И с приливом новых, черт знает откуда, сил при первых же звуках очередного приближающегося поезда…

И уже не имело никакого значения, где ее сын, муж, мать, соседи. Может, эвакуированы на юг, как перед войной, или просто спят в соседней комнате. А, может быть, их и вовсе не было, никогда не было – ни моей жены, ни ее мужа! Война, как черная пантера, как ураган «Глория», летела на нас сквозь открытое ночное окно, и мы спешили умереть до расстрела раствориться друг в друге – без прошлого и без будущего.

«Здравствуй, Россия! – сказал я мысленно. – Вот мы и снова вместе!» Только здесь любовью занимаются так, словно через минуту вас разорвет фугасной бомбой.

17

Наутро за пачку «Мальборо» я приехал на такси из гостиницы «Космос» к Дому кино. На лацкане моего пиджака висела большая красная бирка с надписью по-английски «INTERNATIONAL PRESS ASSOCIATION». У входа в Дом кино, перед веревочным ограждением стояла такая же, как вчера, толпа с плакатами «Долой фашистскую диктатуру КПСС!», «Советские суди – наследие сталинизма!», «Требуем распустить КГБ!» и «Вся власть – народу!» Десять лет назад каждый такой плакат стоил бы вам стальных наручников, пары сломанных милиционерами ребер и 15 лет в лагере для диссидентов в болотах Мордовии. А теперь те же милиционеры индифферентно стояли за веревочным ограждением, щурились от жаркого утреннего солнца и безучастными взглядами скользили по плакатам демонстрантов.

Но еще больше, чем плакаты, меня поразили лица людей, которые их держали. Проезжая по Москве в туристическом автобусе или на такси, вы не можете заглянуть людям в глаза, и даже на улице – например, вчера на Арбате – я не успевал вглядеться в лица москвичей, они проходили мимо, замыкая угрюмостью свои чувства от меня – иностранца и ротозея.

А здесь, перед Домом кино, они демонстрировали не только свои лозунги, но – сами того не зная – они демонстрировали себя. И лица их были даже выразительней их плакатов. Худая, плоскогрудая женщина лет сорока с остервенело заостренным темным лицом – не загорелым, нет, а темным то ли от желчной болезни, то ли от тюремного режима – держала плакат насчет «советских судов – наследия сталинизма», но в ее дочерна прокаленных угольных глазах не было революционного «пламени борьбы», а был только пепел. Высокий парень лет тридцати с плакатом «Распустить КГБ!» тоже не выглядел романтическим борцом: он был в мятом пиджаке, небритый, с синяком у виска и, скорей всего, предыдущую ночь провел в милиции. Но его сухие губы были плотно сжаты, а мелкие, неглубоко запавшие глаза, как наточенные ножи в потертых ножнах. И рядом – старуха в крестьянском платке, горбоносая, с щеточкой черных усов, с инвалидным костылем под мышкой, с плакатом на груди «Прекратите геноцид! Спасите армян!» – а в лице… Я не знаю, как это описать, – во всех лицах этой толпы, в их глазах было одно единое выражение ПРЕДЕЛА, КОНЦА, ДНА. Словно этот народ уже вычерпан до последней капли. И на дне их общей души – только ножи, торчащие из сухого пепла…

Я прошел сквозь эту толпу к разрыву в веревочном ограждении, но милиционер преградил мне путь:

– Ваши документы! – сказал он по-русски.

– Press! – ответил я по-английски, ткнул пальцем в свою красную бирку на лацкане пиджака и уверенно шагнул мимо него в Дом кино.

Вот и все. Импортная бирка и знание психологии советской милиции открыли мне дверь на первое заседание оппозиции советского парламента. Шестьдесят первый анекдот шагнул из эпохи Брежнева в эпоху Горбачева. А я, как идиот, уклонился вчера от пари на ящик коньяка!

Но, конечно, после такой ночи я опоздал к началу заседания: я приехал в десять утра, даже чуть позже. В прохладном вестибюле Дома кино было пусто, а над широкой лестницей, уходящей вверх, к залу, гремел мужской голос:

– Да, мы оппозиция! Но мы оппозиция конструктивная! Мы за быстрый переход от диктатуры к демократии! А они – за плавный, медленный переход…

«Они» – это, конечно, про Горбачева и его команду, подумал я, оглядываясь с острым любопытством. Ведь когда-то я бывал в этом Доме практически каждый вечер – на премьерах новых фильмов, на концертах или просто заскакивал выпить чашку турецкого кофе и потрепаться с друзьями. Кофе по-турецки (в джезве и в горячем песке) здесь варил молодой и стройный грузин из Сухуми, и такой замечательный кофе я больше нигде не пил – ни в Америке, ни в Европе. Но сейчас в фойе не было никакого грузина с кофе, а голос по радио продолжал:

– Я, как физик, знаю, что быстрое наложение двух структур может дать переходный эффект, а медленное сочетание не дает ничего…

Тут слева в пустой раздевалке я заметил знакомую по прежним годам пожилую гардеробщицу, перед ней настойке лежали свежие газеты с броскими заголовками: «ТРЕБОВАНИЯ БАСТУЮЩИХ ШАХТЕРОВ КУЗБАССА», «НАРОДНЫЙ ФРОНТ АЗЕРБАЙДЖАНА БЛОКИРУЕТ ДОРОГИ В АРМЕНИЮ», "ОПАСНАЯ ИГРА ЛИТОВСКОГО «САЮДИСА»…

– Здравствуйте! – сказал я гардеробщице. – Вы меня помните?

– Конечно, – ответила она спокойно, словно я был тут на прошлой неделе.

– Вам что – «Правду»? «Известия»?

– Мне все по одной, – сказал я, сразу ухватив явно новое издание – газету «Народный депутат» с броским заголовком «БОРИС ЕЛЬЦИН. СТРАХ СТАЛ НАЦИОНАЛЬНЫМ БЕДСТВИЕМ». А рядом лежала еще одна газета – «Дом кино», с заголовком «Кровь царя на советском экране».

Я набрал целую кипу газет и взбежал по лестнице навстречу радиоголосу, доносящемуся из зала. Потом – по боковой балюстраде направился в зал, полагая, что здесь придется преодолеть еще один милицейский кордон или проверку документов. Но – ничего подобного, двери в зал были открыты настежь. Я шагнул туда и оказался в проходе между сценой и первым рядом. Тут торчала телегруппа, они снимали оратора на трибуне. Как бывший киношник, я не испытываю трепета перед своим братом-киношником, потому спокойно перешагнул через кабели, тянувшиеся к операторской тележке. Однако невысокий длинноволосый седой мужчина, стоявший возле оператора, тут же грозно повернулся ко мне, и я узнал в нем своего старого приятеля, режиссера телевидения Залкинда.

– С-тарик! – просиял он. – Ты видишь, что у нас происходит! Конвент! Французская революция!

– А кто это выступает?

– Неважно, кто выступает! – сказал он и с мальчишки горячностью продолжал: – Депутаты Верховного Совета! Самые левые! Левее уже только нелегалы – Демократический союз!…

Невольно заражаясь этой эйфорией демократии, он бежал по боковому проходу на галерку, где были свободные места. В проходе у стены стояла цепочка фотожурналистов. И вдруг:

– Вадя! Плоткин!

Женские руки ухватили меня за рукав, дернули к стенке, и я ахнул: Марина Князева из «Литературной газеты» – та самая Марина, которая пришла в «Литгазету» двадцать лет назад студенткой-практиканткой. И это ее подпись я видел вчера в газете! Хотя у нас с ней никогда не было романа, мы всегда ходили в обнимку по редакционным коридорам… Обнялись мы и на этот раз – прямо тут, в зале.

– Ты? Какими судьбами? Когда ты приехал? – спросила она.

Но из соседних кресел на нас тут же зашикали депутаты советского парламента, и Марина, отступив к стене, в цепочку журналистов, сказала мне полушепотом:

– Я там же, в «Литгазете». Заходи!

Я развел руками:

– Я завтра – в Ленинград.

– Ты с ума сошел! Кто сейчас уезжает из Москвы! Видишь, что тут делается?

Рядом с Мариной стоял крупный усатый мужчина, он зырился на меня с явным любопытством. Я чмокнул Марину в щеку и побежал дальше, наверх.

Большой, на 1200 красных бархатных кресел, зал Дома кино – один из немногих в Москве залов с кондиционером – был почти заполнен депутатами и журналистами. По обе стороны сцены и в проходах торчали телекамеры советского и западного телевидения, а на сцене за небольшим столиком сидели трое. Двоих я не знал, а в том, кто сидел посредине, легко угадал Гавриила Попова – его статьи и интервью о необходимости срочных и радикальных политических реформ постоянно публикует советская левая пресса: «Московские новости», «Огонек» и даже лавирующая между левыми и правыми «Литературная газета». Меньше чем через год Гавриил Попов станет первым антикоммунистическим мэром Москвы, но в тот июльский день 1989 года ни он сам и никто в этом зале даже и не мечтали об этом, ведь это было самое первое собрание левых депутатов Верховного Совета. Однако какая-то победная эйфория уже висела тут в воздухе – во всяком случае, я чувствовал тут себя, как Джон Рид в Зимнем дворце в октябре 1917 года.

Между тем Попов – пожилой, сутулый толстячок, похожий на застенчивого пингвина, – встал, переждал шум в зале и объявил совсем не председательским, а каким-то мягким, просящим тоном:

– Товарищи депутаты! Прошу соблюдать регламент! Мы же договорились, что выступление – пять минут. И только по вопросам нашей программы. Ведь мы собрались, чтобы выдвинуть требование о созыве внеочередного съезда Верховного Совета по вопросу изменения советской конституции. А каждый выступает кто о чем и говорит больше пяти минут. И второе: на сегодня в нашу межрегиональную группу зарегистрировалось 393 народных депутата… – он переждал радостные аплодисменты и закончил: – Слово предоставляется депутату Куценко, город Кременчуг, Украина.

– Ого! – подумал я, – почти 400 депутатов советского парламента открыто перешли в оппозицию! Не потому ли Москву накачивают войсками? Интересно, знают ли об этих войсках Попов и все эти демократы?

Между тем из зала на сцену, к трибуне, стремительно выбежал худощавый мужчина средних лет и заговорил так быстро, что я едва успевал записывать:

– Три года назад! В золотом блеске и шуме аплодисментов! Партийному вождю Украины Щербицкому дали орден Ленина! И – когда! Когда был Чернобыль! За Чернобыль ему дали орден Ленина! За то, что цифры радиации были занижены в три раза! А сейчас что происходит? Партократия разыграла спектакль выборов! Большая часть депутатов Верховного Совета – это не народные депутаты, это депутаты партократии! Когда я написал об этом в газету, Щербицкий приказал меня арестовать, и меня взяли прямо на работе! За то, что я сорвал выборы по их партийному списку! Суд – пятнадцать минут, приговор – пятнадцать суток ареста, и тут же вывезли из города подальше от моих избирателей! Я объявил сухую голодовку, держал ее четыре дня! Только через четыре дня люди узнали об этом аресте, тут же весь Кременчуг объявил забастовку, два часа не работали заводы, пока меня не привезли из тюрьмы и не отдали рабочим! Я желаю всем депутатам пройти такое испытание! Не голодом, конечно! А вот такой проверкой – народный ты депутат или не народный!…

Зал зааплодировал, не обращая внимания на то, что Гавриил Попов стоит на своем председательствующем месте, всей своей застенчивой фигурой напоминая, что это яркое выступление не имеет никакого отношения к их повестке дня – изменению конституции.

Правда, следующий оратор – депутат из Тульской области – говорил уже по делу:

– Мы, межрегиональная группа, – не дискуссионный клуб! Сегодня наша задача – создать свою политическую платформу. Первое наше требование должно быть: ликвидировать в конституции пункт о лидирующей роли партии в нашем обществе. Второе: изменить закон о выборах на прямые выборы. Третье – о печати. Чтобы у нас, оппозиции, был свой орган печати…

И так оно шло – через пень-колоду: после туляка выступил депутат с Дальнего Востока и долго рассказывал, что на Дальнем Востоке погибло 130 лососевых рек, что на Амуре построили свинарники и превратили лососевые реки в «производителей» свинины…

А следующий оратор вообще говорил стихами. А потом депутат из Елабуги – той самой Елабуги, в которой повесилась от нищеты и голода великая русская поэтесса Марина Цветаева.

Короче говоря, это было типичное старорусское вече, сходка, толковище во главе с застенчивым Поповым. Под эти пылкие речи – Боже, что тут говорили о Лигачеве! Чуть не в каждом выступлении из него делали отбивную котлету! Под эти пылкие речи я вспомнил заседание сената в американском конгрессе, вспомнил, как там говорят: "Сенатор Рокфеллер, вы использовали минуту шестнадцать секунд, будете продолжать? Или: «Сенатор Кеннеди, у вас восемь секунд для ответа…».

А здесь, в стране, где все рушится, где бастуют шахтеры Кузбасса, железнодорожники Азербайджана и русские строители в Эстонии, где каждый день льется кровь то в Узбекистане, то на Кавказе, где Москву по ночам накачивают войсками, где со дня на день ожидается массовая бойня между бандами московских рэкетиров, где евреи получают письма о том, что ровно через две недели их будут резать, где люди открыто стоят на улицах с плакатами «Долой КГБ!» – здесь полное ощущение, что антикоммунистическая революция уже состоялась, власть КПСС свергнута. И – речи, речи, речи, упоение свободой слова:

– Последнее выступление Лигачева не дает никакой надежды на решение вопроса. Потому что опять предлагается интенсивное вложение средств в государственную экономику… – гремело с трибуны.

Господи, думал я, да ведь это всероссийское Учредительное Собрание – первый русский парламент, который по приказу Ленина был нагло распущен 5 января 1918 года матросом Железняком. Матрос подошел тогда к председателю Собрания и сказал: «Караул устал. Ваше Собрание закрывается!». И так оно и закрылось тогда навсегда и возродилось теперь вот здесь, в Доме кино. Но надолго ли? Очередной Железняк – из тех, которых привезли сегодня ночью в Москву на армейских платформах, – может войти сюда в любую минуту и сказать застенчивому Попову: «Караул устал!». И что они будут делать тогда – эти 393 самых левых и таких красноречивых народных депутата?

Тут я увидел, что снизу по проходу, прыжками перескакивая через ступеньки, бежит наверх какой-то парень, его взгляд прикован к моей персоне. Так, подумал я, сейчас меня будут брать. Я сунул блокнот в карман, вспомнил нью-йоркского раввина Стерна, которому гэбисты поломали пальцы, и мысленно произнес: «Барух. Ата… Адонай… Элохэйну…» К сожалению, дальше я не знаю в этой молитве ни слова, к тому же этот парень запыхавшись, уже остановился передо мной и почти выкрикнул:

– Вы – здесь?!!! Вы?!!

В его голосе было больше восклицательных знаков, чем допускают правила стилистики.

– Well. – на всякий случай промямлил я по-английски и, забыв о еврейском Боге, мысленно возопил к Шестому американскому флоту.

Парень плюхнулся в соседнее кресло, говоря:

– Это невероятно! Вы – здесь! Это просто Кафка! Меня зовут Андре де Нешер, я корреспондент «Голоса Америки». Две недели назад мы открыли в Москве свой постоянный корпункт, но телефона у меня еще нет, вот мой адрес…

У меня отлегло от сердца – этот меня арестовывать не будет. Шестой флот мог отменить боевую тревогу. Несколько лет назад, в период успеха «Гэбэшных псов» и «Кремлевских лис», журналисты «Голоса Америки» брали у меня интервью чуть не каждые два-три месяца, вот откуда меня знает этот Андре.

– А то, что вы здесь – это не Кафка? – спросил я у него.

Андре не успел ответить – какой-то шелест прошел по залу. Мы посмотрели вниз. Там, у левого бокового входа, стоял Борис Ельцин. К нему ринулись журналисты и телеоператоры. Андре тут же вскочил и помчался туда. Я взглянул на часы. Было ровно 11.30 утра – Ельцин опоздал на заседание на два с половиной часа. На ходу отвечая на какие-то вопросы, он сел в пятом ряду, посидел минуту и вышел из зала. За ним опять ринулись журналисты. Поколебавшись и мало надеясь на успех, я тоже пошел из зала.

Ельцин стоял в фойе в окружении группы советских и иностранных журналистов и говорил какой-то женщине:

– Нам нужно создать демократический прецедент – выпустить свою газету без согласования с ЦК и с Политбюро…

Женщина быстро записывала за ним в блокнот. Сколько раз я уже слышал, что Борис Ельцин – человек опасный, что шторм народной популярности выбросил его на сцену русского политического театра просто в пику партийной элите, и теперь он умело плывет на ветрах этой популярности, но, партаппаратчик по закваске, он, если придет к власти, станет новым русским диктатором. Ведущие американских информационных телепрограмм показывали его по TV почти каждую неделю, но с каким-то почти очевидным пренебрежением и усмешкой и постоянно давали понять своим зрителям, что Горбачев – это великий руководитель, а Ельцин – так себе, кукольный театр.

Теперь я стоял в двух шагах от этого Ельцина и рассматривал его в упор. Сразу бросилось в глаза, что он приобретает западный лоск. Исчезла кастовая партийно-кремлевская полнота, которая была заметна еще два года назад в телеинтервью Дайане Сойер. Нет живота. Черный костюм отличного покроя сидит тютелька в тютельку на высокой фигуре. Белая импортная рубашка. Галстук повязан идеально.

Даже в походке исчезла сибирская разлапистость, и спина выпрямилась, потеряв советскую сутулость.

– Мы депутаты Верховного Совета, мы имеем законное право выпустить свою газету, даже не ставя об этом в известность ЦК КПСС, – диктовал он женщине. – И нужно это сделать. А найти бумагу, типографию – это не проблема…

Обнаглев, я воспользовался паузой, шагнул к ним, сказал:

– Борис Николаевич, я корреспондент японского журнала Tokyo Readers Digest. Какова ваша позиция в отношении четырех островов, которые Япония просит вернуть ей?

Я бил на неожиданность своего вопроса и, кажется, выиграл.

Ельцин удивленно, сверху вниз, посмотрел на меня светлыми глазами поверх голов окружающих его журналистов, и вдруг его полные губы улыбнулись улыбкой простого русского хитрована. Он озадаченно почесал затылок:

– Эт-т-то неожиданный вопрос. Я должен подумать…

– Пожалуйста, – быстро сказал я, видя, как уже набегают на нас еще какие-то советские телерепортеры во главе с Залкиндом и с телекамерами на плечах. – Когда я смогу получить ваш ответ? Меня устроит любое время и любое место.

И опять его полные губы – такие губы бывают у музыкантов-вундеркиндов – шевельнулись в улыбке: он понял, что я хочу сорвать интервью.

– Позвоните мне завтра по телефону 292-72-73, и мы договоримся, – сказал он, уже окруженный телевизионщиками.

Я возликовал – интервью с Ельциным! С самим Ельциным!

Но минуту спустя какая-то легкая тень прошла по краю этого ликования, и я попробовал сосредоточиться на ней, поймать, что же меня зацепило в этом Ельцине? И – поймал, вспомнил: губы! Эти полные, как лангусты, губы, эта его улыбочка маленького хитрована на крупном лице! Одна эта улыбочка – уже целое интервью. Мистер Горбачев, будьте внимательны! – подумал я и оказался пророком: через десять месяцев Ельцин стал президентом России.

Но в то воскресенье, 30 июля 1989 года, в 11.48 утра, в вестибюле Дома кино он еще не знал о своем будущем и при многочисленных свидетелях и своей секретарше дал мне свой телефон и пообещал интервью. Я не собирался упускать такую удачу.

Между тем в глубине вестибюля уже открылись два буфета, а какой-то мужчина кавказской внешности и русская женщина лет 35-ти поставили в центре вестибюля длинный раздвижной стол и стали раскладывать на нем кипы каких-то листовок и фотографий. Я отправился в буфет, съел поразительно дешевый (16 копеек) бутерброд с сыром и огурцом, запил стаканом ужасного абрикосового сока (18 копеек) и собрался вернуться в зал, когда увидел, что за соседним столиком расположился с таким же бутербродом и соком тот самый мужик с усами, который стоял в зале рядом с Мариной Князевой. Сорокалетний, круглолицый, в сером костюме и галстуке, он с расстояния трех метров откровенно рассматривал меня синими глазами – не то изучал, не то хотел заговорить. Гэбэшник или бывший знакомый, которого я не узнаю? – подумал я. Но решить этот вопрос мне не удалось, потому что за спиной этого синеглазого мужика вдруг возник высокий, стройный и совершенно седой кинорежиссер N, когда-то знаменитый в СССР так, как Кирх Дуглас был в то же время знаменит в Америке. Во всяком случае, первым кинопотрясением моего детства был фильм, в котором этот N. играл главную детскую роль. А когда я учился во ВГИКе, он уже был признанным киноклассиком и преподавал у нас режиссуру.

Теперь он шел ко мне, распахнув руки для объятий – высокий, старый, красивый, в прекрасном голубом костюме и синем галстуке.

– С приездом, дорогой мой! – сказал он и обнял меня, как отец обнимает блудного сына. – Ты поседел там, в Америке!

– А вы прекрасно выглядите, – ответил я ему на «вы», все еще чувствуя себя студентом перед уважаемым профессором.

– Слушай, старик! – сказал он. – У меня есть замечательная идея для совместного фильма! Нужна иностранная фирма. Ты можешь протолкнуть мою заявку в Голливуде?

– Боюсь, что нет. Я уже не работаю в кино, я пишу книги.

– Жаль… – и он сразу потерял интерес к моей персоне.

Но после короткой паузы вдруг смерил меня пристальным взглядом:

– А сколько тебе лет?

– Полсотни уже, – усмехнулся я.

– Небось, еще баб тр…?

– Ну-у-у… – произнес я смущенно, эти темы мы раньше не обсуждали со своими профессорами.

– Конечно, тр…! – он вздохнул: – А я уже нет. Не могу! – и, обреченно разведя руками, повернулся и ушел к буфетной стойке.

Глядя ему в спину, сразу ставшую какой-то старо-сутулой, я вдруг подумал: Господи, неужели и я в его годы буду думать только об этом?

Допив отвратительно теплый абрикосовый сок, я вспомнил про усача, который минуту назад зырился на меня из-за соседнего столика. Однако усача уже не было в буфете, и я пошел обратно в зал, собираясь найти Марину Князеву и узнать у нее, почему Москву накачивают войсками. Но и Марины уже не было на том месте, где она раньше стояла. Я обвел глазами ряды народных депутатов, и вдруг… вдруг мой взгляд наткнулся на профиль человека, которого невозможно спутать ни с кем. Гдлян! – сразу подумал я и замер на месте. Боже мой, это же Тельман Гдлян!

Тут я должен остановиться. Правда, как говорит Исаак Башевич Зингер, «без любовной истории нет литературы», а как раз в этой главе никакой любовной истории нет, но тем не менее я должен тормознуть фабулу именно в этой главе. Потому что в моих «Гэбэшных псах» и «Кремлевских лисах», написанных и опубликованных на Западе еще в 1982-1983 годах, то есть даже до появления в прессе имен Гдляна и Иванова – в этих романах два выдуманных советских следователя тоже проникают в партийно-коррумпированную пирамиду власти и расследуют махинации и аферы Юрия Чурбанова, Галины Брежневой, кремлевских и республиканских министров. Иными словами, то, что я сочинил, вдруг реализовалось в жизни, в деле Гдляна и Иванова мои выдуманные литературные герои стали реальными людьми! И, как вы понимаете, мне было до жути интересно сравнивать этих реальных следователей с теми, кого я писал восемь лет назад. Но чтобы вот так, запросто, на второй день пребывания в Москве увидеть их живьем! – об этом я, собираясь в поездку, даже не мечтал…

Гдлян сидел в шестом ряду, в самой середине ряда. Его загорелый лысый череп сливался с крутым лбом и бликовал в свете рампы. А его медальный армянский профиль хорошо читался на фоне высокой бархатной спинки кресла. Стоя в проходе, я открыл свой блокнот и быстро написал:

"Уважаемый господин Гдлян!

Если у Вас найдется пара минут для автора книг «Гэбэшные псы» и «Кремлевские лисы», я буду Вам очень признателен.

Вадим Плоткин"

Сложив эту записку вчетверо, я надписал крупно «Гдпяну» и послал по ряду. Записка пошла по рукам, я ждал. Вот он получил ее, вот развернул, читает. И маленькая худенькая брюнетка лет сорока, сидящая рядом с Гдпяном, наклонилась к нему и читает тоже. А потом они оба поворачиваются ко мне, иа лице у женщины изумление, даже рот открылся в немом вскрике. А Гдлян вдруг встает прямо посреди речи очередного оратора, выходит из ряда и берет меня под локоть:

– Пойдем покурим.

Мы выходим в фойе. Здесь, у лестницы, на длинном столе, расставленном кавказским мужчиной и русской женщиной, лежат большие черно-белые фотографии Гдляна, Иванова, Ельцина и рядом – куча денег.

– Может, вы подарите мне одну из ваших фотографий? – говорю я Гдляну.

Он подходит к столу и спрашивает у мужчины и женщины, сидящих тут:

– Что это такое?

– Это «Комитет защиты Гдляна и Иванова», Тельман Хоренович, – говорит женщина. – Мы собираем пожертвования.

Я вынимаю из кармана несколько долларов, бросаю их в общую кучу, но Гдлян перехватывает мою руку:

– Вы что! Мне еще не хватало «иностранной поддержки»! – Мы отходим, садимся в кресла, закуриваем.

– Что вас интересует? – спрашивает Гдлян.

– Все! – говорю я и чувствую, как мои губы расплываются в идиотской улыбке.

Гдлян смотрит на меня с недоумением, я объясняю: – Понимаете, Тельман, я нахожусь в дикой ситуации. Ведь я вас выдумал. Вас и Иванова. Восемь лет назад, когда вы еще и не начали свое «узбекское дело», я написал роман о следователях, которые распутывают дела партийной мафии. А семь лет назад в «Кремлевских лисах» я описал, как эти следователи ведут дело Галины Брежневой, сочинил ее допросы и даже цифры «левых» доходов брежневской семьи. Самое поразительное, что когда в прессе были опубликованы суммы взяток, присвоенных Чурбановым, они почти совпали с моими! Пожалуйста, не обращайте внимания на идиотское выражение моего лица – я просто не могу поверить, что сижу с человеком, которого выдумал…

На смуглом, медально-черном лице Гдляна появилась горькая усмешка:

– Вы писали свои романы о героях-следователях, а перед вами сидит следователь – «преступник». Я не читал ваших книг, но слышал о них. Что вас интересует? Вы будете брать у меня интервью?

– Нет, – говорю я, еще не в силах убрать с лица улыбку самодовольного автора. – Мне просто интересно слушать, как вы разговариваете, видеть, как вы курите, усмехаетесь. В моем романе вы некурящий…

Тут я вижу, что мое самоупоение начинает его раздражать – ему сейчас не до лирики. Я беру себя в руки и задаю «серьезный» вопрос:

– В какой фазе находится ваше дело сегодня?

Он тут же преображается, говорит четко, как диктует:

– У нас отняли дело, которому мы отдали шесть лет жизни. Вот уже несколько месяцев другие следователи – следователи из КГБ – разрушают это дело, выламывают из него доказательства и меняют показания свидетелей, чтобы спасти от правосудия членов мафии, которые еще у власти. От меня хотели отделаться или откупиться – это уж как посмотреть, – предлагали мне должность генерального прокурора Армении. Я отказался. Сейчас против нас ведется служебное расследование, нас травит пресса, а нам не дают возможности публично ответить на обвинения. Мое выступление на съезде народных депутатов не состоялось, вся пресса получила команду не упоминать наши имена иначе как в негативном смысле. Комиссия Верховного Совета под руководством Роя Медведева расследует нашу «деятельность». Вы знаете, кто такой Рой Медведев?

– Знаю, историк. Автор книг о Сталине, Хрущеве, Брежневе, Андропове…

– Верно. Завтра у нас решающий бой – в восемь вечера нас вызывают в эту комиссию на ковер. Мы требуем вернуть нам дело, пока оно не уничтожено окончательно. Если мы проиграем, это значит, что партийный аппарат сворачивает гласность, что вся перестройка кончилась.

– Смогу ли я узнать результаты этого заседания?

– Запишите мой рабочий телефон…

Я вспомнил улыбку, с которой Ельцин дал мне свой телефон, и сказал:

– Мне Ельцин тоже дал свой телефон. Но я не уверен, что дозвонюсь.

– Ко мне дозвонитесь, – сухо сказал Гдлян. – Я или Иванов всегда в кабинете. Мы вас примем. Это недалеко отсюда, пять кварталов вниз по Горького. Благовещенский переулок, 10, следственная часть Прокуратуры СССР. Завтра нас не будет, мы будем на комиссии. А послезавтра, первого августа…

Тут к нам подошла та самая маленькая и худенькая брюнетка, которая сидела в зале рядом с Гдляном. Мы встали с кресел, она протянула мне руку:

– Татьяна Колягина. Я слышала вашу книгу по «Би-Би-Си». Скажите, как вы могли еще тогда знать цифры взяток, которые получал Брежнев, Чурбанов и все остальные?

Я повернулся к Гдляну:

– Теперь вы видите, что я не зря улыбался. Ей-богу, нам есть о чем поговорить.

– Вот и приходите послезавтра, во вторник, – сказал Гдлян явно потеплевшим тоном.

А Колягина протянула мне свою визитную карточку и сказала:

– Если у вас останется время после Гдляна, я бы тоже хотела с вами поговорить. Я специалист по советской теневой экономике.

– Можете считать, что она единственный у нас специалист по советской нелегальной экономике, – добавил Гдлян.

Я взглянул на визитную карточку. На ней значилось:

ТАТЬЯНА ПЕТРОВНА КОЛЯГИНА

Профессор, Доктор экономических наук,

Заведующая сектором советской экономики ГОСПЛАНА СССР.

И дальше шел столбик телефонов – служебных и домашний.

Господи, вдруг вспомнил я, но я же завтра улетаю в Ленинград! А как же интервью с Ельциным? С Гдляном?

И вдруг дикая мысль пришла мне в голову. А что, собственно говоря, мне делать в Ленинграде? На кой черт он мне нужен, если вся революция происходит в Москве? Я посмотрел на часы. Самовольно отколоться от группы и остаться в Москве я не имею права, в моей советской визе четко записано; 28-31 июля – Москва, 1-3 августа – Ленинград, 4-5 августа – Таллинн. И до отлета в Ленинград осталось меньше 20 часов. Значит, за это время я должен придумать, под каким предлогом заставить «Интурист» продлить мое пребывание в Москве. Черт возьми, где сейчас наша группа? Мне срочно нужна Оля Зеленина, наша русская гидша! Только через нее я смогу связаться с руководством «Интуриста». А у меня, идиота, даже нет при себе расписания нашей группы на сегодняшний день! Как же мне найти свою группу в Москве?