Текст книги "Сломанный меч (ЛП)"

Автор книги: Эдуард Шторх

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

АРМИНИЙ

Старая Пршибина не могла нарадоваться на обретенную дочь.

Когда гусляр проснулся, она благодарно целовала ему руки за то, что он тогда спас ребенка.

Теперь Пршибина сидит на завалинке, а рядом Бела, положив голову матери на колени. Миг тихого счастья.

– Да, это тот самый амулет, который я повесила тебе на шейку, – сказала Пршибина, перебирая пальцами украшение Белы. – Жемчужинка посредине, а вокруг камешки. Тонкая римская работа. Мне он достался от матери. Я носила его как оберег от несчастий, пока не отдала тебе. И правда, он хранил тебя от всякого зла... Теперь мне снова хочется жить на свете – даже если мы лишились владычного двора.

В маленьком загоне громко закрякала утка с утятами.

– К воде просятся, – сказала Бела и вскочила. Открыла калитку, и маленькая стайка тут же направилась к близкой реке.

Бела смотрит вслед утятам. Как неуклюже они переваливаются! Один взобрался на кочку и кубарем скатился вниз. Остальные не ждут, спешат за старой уткой. Отставший утенок силится перелезть через кочку. Снова упав, он обежал препятствие и теперь пищит, чтобы братишки и сестренки его подождали.

Девушка рассмеялась и загляделась на реку. Сегодня у паромщиков с утра полно работы. Уже прошли два сильных воинских отряда и большая купеческая дружина. Сейчас перевозят какие-то железные вещи. При погрузке звон железа был слышен даже здесь.

От купеческого стана шел богато одетый молодой человек. Приближается легкой, упругой походкой. У последних кустов останавливается, залюбовавшись стройной девичьей фигуркой.

Порыв ветра играет одеждой Белы, очерчивая ее красивый стан. Девушка противится ветру, словно наслаждаясь его шалостями.

Молодой человек подходит ближе. Тихий шорох сухой травы предупреждает Белу, что кто-то рядом.

Катуальда!

Девушка с испугом на лице вбежала во дворик к старой Пршибине.

Но молодой владыка ничуть не смутился и с лукавой улыбкой вошел следом.

– Не бойся, голубка, я не ястреб!

Пршибина тоже испугалась нежданного появления вчерашнего врага. Хотела было крикнуть Ванека и Моймира, чтобы поскорее прибежали, но приветливое обхождение Катуальды сбило ее с толку. Она лишь позвала в сени.

Старый владыка выскользнул наружу и от неожиданности сразу стал искать глазами оружие.

Однако Катуальда старался всех успокоить, заверяя, что пришел с полным дружелюбием и наилучшими намерениями помириться.

Виторад подозрительно оглядывал юношу. Ему не верилось, что коварный враг вдруг искренне возжелал дружбы. Казалось ему, что Катуальда подобен волку, напялившему на себя овечью шкуру.

– Все снова может быть хорошо, – сладко говорил молодой человек, словно лисьим хвостом речь стелил. – Я был несколько вспыльчив, но хочу стать вам лучшим другом.

Эти слова услышали Ванек с Моймиром, только что вернувшиеся с переправы. Сперва глазам своим не поверили, что Катуальда осмелился к ним прийти, но так оно и есть – Катуальда у них гость. Что ж, они против законов гостеприимства не пойдут.

Ванек и Моймир хмуро встали у хижины, ожидая, что же, собственно, нужно этому незваному гостю.

Узнали сразу.

Катуальда высказал свое желание словами, обильно сдобренными лестью:

– Дабы дружба наша была крепкой, отдайте мне Белу в жены, и я введу ее во владычный двор, коим вы когда-то правили. Так все уладится наилучшим образом. Виторад и Пршибина будут у нас в покое доживать свой век.

Моймир побледнел и схватился за плетень. Взгляд его впился в Белу, силясь угадать по ее поведению, какой ответ она даст.

Ванек заскрежетал зубами и сломал в руках метлу, стоявшую рядом.

Виторад с трудом сдерживался, чтобы сохранить спокойствие. Сказал лишь:

– Твои слова, молодой человек, требуют обсуждения.

Во дворик поспешно загнали стайку овец Столата с Зораной.

– Король едет! Он уже здесь! – кричали они.

Из лесной чащи выезжают всадники. Роскошные плащи, сверкающая броня, горячие кони – верно, королевская дружина.

Впереди всех король Маробод. Останавливается на дороге к броду и объявляет, что здесь будет последний привал.

Тут же начинается оживление, всадники спешиваются.

Ванек и Виторад идут поклониться королю.

Маробод сразу узнал Ванека и дружески окликнул его:

– Все так же крепок, милый друг! Не хочешь ли снова со мной на войну? Ну, поговорим об этом. Сперва дай мне испить немного молока!

Ванек отвел коня Маробода к своей хижине, где король спешился и уселся на удобную скамью под раскидистой липой.

Несколько знатных вождей из королевской свиты встали вокруг.

Ванек, обрадованный почетным визитом, позвал Белу, чтобы принесла теплого молока. Когда Бела, зардевшись, подавала королю кружку с молоком, Маробод долго и с удовольствием смотрел на прелестную девушку. Затем спросил:

– Ты Бела? – Мы уже знакомы, помнишь еще?

Бела в смущении лишь кивнула, да так, что косы на плечах затряслись. На щеке у нее заиграла милая ямочка, и она словно погладила короля ясными глазами.

– Ты была еще вот такая маленькая, – приветливо говорил Маробод. – Ну, сильно ты выросла – и как хороша!

Король выпил молоко до дна. Пустую кружку вернул девушке и при этом погладил ее по волосам.

– Истинно, даже при дворе божественного Августа не было женщины прекраснее, – промолвил он про себя.

Бела смотрела на короля сияющими глазами. Как он добр! Как благороден!

К липе подошла толпа – человек пятнадцать из соседнего рода Вршовцев. Они шумно переговаривались, подталкивая друг друга к королю.

Ванек встал перед ними и спросил, зачем они пришли и тревожат короля.

– Мы знаем, что светлый Маробод приехал сюда, и хотим, чтобы он вершил суд, – ответил один из тех, что посмелее.

– Сегодня не время суда, – отгонял их Ванек, – оставьте свою тяжбу до общего вече.

– Светлый король, молим тебя, – жалобно возопил вршовец по имени Хата, продравшись вперед и бросившись перед королем на землю, – покарай за обиду, мне нанесенную, и боги вознаградят тебя своей милостью!

Ванек взял коленопреклоненного Хату за руку и хотел увести, но Маробод был в хорошем настроении и дал знак, чтобы Хата остался.

– О король милостивый, ты нам отец и мать! Тебе платим дани, и ты можешь карать нас мечом, когда пожелаешь! Слушай, что стряслось...

Так начал Хата излагать свою тяжбу, и, заметив, что король начинает слушать, продолжил:

– Жили мы тут при старом Витораде в мире. Он тремя родами правил мудро и справедливо. А теперь каждый делает что хочет. Вот этот негодяй, что здесь жмется и таращится на солнце, будто не знает, куда сорока носом садится, убил мою свинью! О господин, какая это была прекрасная, жирная свинья, такая милая, милехонькая! Мы так к ней привыкли, что она с нами в горнице жила. Не бродяжила, только вокруг хаты бегала и на зов приходила. И в один день пропала! Искали мы весь день, пока не увидели в одном месте за гумнами воронье. Пошли туда, а на лугу лежит наша свинка – о-о-о! Лежала на боку, и было на ней семь ран. Семь ран копьем! А следы вели к этому убийце Бонешу, у которого одно ухо оттопырено.

Ныне требую, чтобы Бонеш, который и с отцом своим вечно лается, свинью воскресил, а если не может, пусть заплатит вдвойне за свою потраву – по решению твоему, о мудрый король!

Маробод с улыбкой слушал взволнованного Хату и велел выступить вперед обвиняемому Бонешу.

– Виновен или невиновен?

Бонеш, красный и потный, выпалил:

– Невиновен, как чистое солнце, о господин! Не слушай этого лжеца Хату, который жену бьет, и зубы у него кривые, и язык кривой!

– Говори, как дело было! – строго прикрикнул король на Бонеша.

– Господин, уже несколько дней видел я, что мои грядки вытоптаны, ячмень помят, земля разрыта. Это наверняка сделала дикая свинья! Вот и стерегу я ночью свое поле, а потому лежу рядом на лугу. Видно было плохо, луна за тучи пряталась. Слышу хрюканье, прыгаю в ячмень. Вдруг передо мной что-то поднимается. Чувствую удар, и на мое копье накололась свинья. Накололась дважды, о король, и увидел я, что это свинья этого лжеца. Взял я свинку – тощая была, о господин, – и выбросил ее с поля, чтобы не пачкала мой ячмень. Разве нет такого закона, что всякий может убить свинью, если найдет ее на своем поле? По праву я поступил, справедливый король!

– Да, Бонеш, таков закон! – подтвердил Маробод защиту обвиняемого и снова повернулся к истцу:

– Есть ли у тебя свидетели, Хата, которые видели, как была убита свинья?

– Светлый король, свидетелей у меня полно! – воспрянул Хата. – Я привел их шестерых, но если мало, приведу весь род, чтобы засвидетельствовать правду.

Из толпы протискивались свидетели, по мере того как Хата выкликал их имена. Они выстроились перед королем в ряд. Были они явно смущены: стояли криво, почесывали в затылках и шмыгали носами.

Свидетельствовали они на удивление слаженно о том, как Бонеш убил свинью.

– Да, Бонеш убил свинью! – говорит первый свидетель. – Убил ее и сам в том признается. Свинья та была резва на ногу и убегала, когда Бонеш занес копье. Далеко бежала, прежде чем Бонеш настиг ее и убил. Я видел, как кровь брызнула, о господин! Потом он ту свинью взвалил на плечи и понес к своему полю, чтобы казалось, будто убил по закону.

Остальные свидетели говорили то же самое. Один добавил, что видел, как копье сверкнуло в лунную ночь и как визжала свинья. «Мы боялись, о господин, ибо не ведали, уж не враги ли к нам ворвались».

Маробод был достаточно опытен, потому дал свидетелям выговориться, но затем спросил их:

– Видели ли вы это своими собственными глазами?

Шесть свидетелей съежились, прячась друг за друга. Толпа слушателей притихла, словно воды в рот набрала. Все понимали, что тяжба о свинье близится к развязке.

– Видели ли вы это своими собственными глазами? – снова спросил король более строгим голосом. – Можете ли поклясться предками?

Шесть свидетелей затряслись. Они запахивали свои рубахи, словно подул ледяной ветер.

– Говорите чистую правду! – настаивал король, поднимаясь со своего сиденья.

– Светлый король, солнышко наше, мы видели это своими собственными глазами, когда спали. Мы зарезали утром курицу и пустили кровь. И гляди! Кровь потекла в сторону хаты Бонеша! Разве может быть ошибка? Курица никогда не лжет, о господин! А когда мы еще разбросали осиновые веточки, они тоже указали на Бонеша, который когда-то не сдал дань медом.

– Довольно, больше не желаю слушать! – прервал их король. – Это обвинение неправедное, жалоба пустая. Отпускаю Бонеша без вины, ибо убил он свинью на своем поле за потраву! Я все сказал. У вас есть мое дозволение уйти.

Шесть пристыженных свидетелей вместе с поникшим Хатой удаляются под плохо скрываемый смех слушателей.

Лишь Бонеш, сын Ратимира, все еще низко кланяется королю и громко славит его мудрость.

Тут подошел старый Виторад, подает королю хлеб и соль.

Маробод отломил кусочек и медленно съел.

– Светлый король, я Виторад, владыка родов этого края. Лишь недавно вернулся я из римского плена.

– Виторад? – переспросил Маробод, словно не расслышал. Его ласково улыбающееся лицо внезапно помрачнело.

– Да, я Виторад. Катуальда меня ложно обвинил, чтобы захватить мой двор и звание.

– Говоришь, что был обвинен ложно? – сурово произнес Маробод. – Будь здесь Катуальда, он доказал бы тебе правдивость своей жалобы. Ты тяжко провинился, поступив на службу к римлянам.

– Король! – вмешался в разговор Ванек. – Рассуди справедливо и выслушай обе стороны! Катуальда здесь, прикажи только, пусть перед нами всеми произнесет обвинение на Виторада.

– Нет у меня сейчас времени, гнетут меня военные заботы. Но да будет так – приведите Катуальду. Пусть не говорят, что Маробод пренебрегает правосудием.

Через мгновение Катуальда стоял перед Марободом.

Вел он себя смело, да – можно сказать, дерзко. Однако жалобу свою отстоять не смог. Старый Виторад на месте все опроверг.

И Ванек рассказал, каков Катуальда.

– Король, – вскричал Катуальда, – неужто ты поверишь этим жалким рабам больше, чем мне, родовитому?

– Кичишься родом, раз не можешь честью и доблестью? – едко бросил на это Маробод и добавил:

– Не по праву ты захватил владычный двор! Вернешь его Витораду и здесь же перед всеми объявишь, что обвинил его ложно!

– Никогда, Маробод! Катуальда не будет просить прощения у скотского хама, – дерзко заорал Катуальда.

Маробод гневно встал и хотел что-то сказать. Но Катуальда был уже так взбешен, что не обратил на это внимания и кричал:

– Ты не мог бы, Маробод, требовать такого от свевского знатного мужа, будь ты истинным королем!

– А кто же я, наглец?

– Ты лишь – римский прислужник!

Едва Катуальда произнес эти оскорбительные слова, его схватили несколько вождей. Он хотел вырваться, но в тот же миг подскочил Ванек и сжал ему руки за спиной, словно железными клещами.

Но Маробод не отдал приказ снести дерзкому Катуальде голову, как все ожидали. Через мгновение он полностью овладел своим волнением и холодно произнес:

– С докучливыми насекомыми не воюют, их вытряхивают из одежды. Изгоните Катуальду из страны, и пусть я о нем больше не слышу.

– Ты обо мне еще услышишь, Маробод! – пригрозил Катуальда, но его уже погнали прочь.

Четверо стражников получили приказ вывести его подальше и отпустить с предупреждением, что он поплатится головой, если когда-нибудь попадется здесь снова.

Виторад с Пршибиной опустились на колени перед королем, благодаря за то, что он вернул им чест и имущество.

И когда король, вновь обретя спокойствие, ласково беседовал с ними, они поведали ему, какое счастье ниспослали им боги: спустя годы они нашли потерянную дочь!

История эта весьма заинтересовала Маробода.

– Стало быть, Бела из владычного рода, – произнес он. – Жаль, что скончалась моя супруга – она сделала бы Белу своей первой наперсницей. Но я и так навсегда останусь ее покровителем.

Внимание короля теперь привлек Ванек, представший перед ним в своих старых, но добротных доспехах.

– Рад видеть, мой милый Ванек, что ты снова встаешь под мое знамя! – воскликнул он с удовольствием.

– И сын мой идет тебе служить, король, – с гордостью представил Ванек своего Моймира. – Его рука умело владеет и мечом, и фрамеей!

– Позволь и мне, король, проситься на войну, – присоединился седой Виторад. – Мечом докажу тебе, король, свою верность.

– Оставайся, Виторад, и управляй своими родами. Но снаряди мне добрый отряд бойцов, и пусть сын Ванека как можно скорее приведет их ко мне в войско.

– Ну же, и ты, Ванек, по коням, как в былые времена! – скомандовал Маробод и сам легко вскочил на подведенного коня.

Раздались звуки труб, всадники некоторое время кружили в суматохе, но вскоре все опустело и стихло.

На завалинке хижины паромщика сидит удрученная Столата.

Из горницы вышла Зорана. Усталыми шагами подходит она к одинокой женщине и всхлипывает.

Столата повернулась к ней.

– Дедушка умер! – прошептала Зорана. – Что я теперь буду делать одна?

– Останешься у меня! – тихо сказала Столата и погладила свою новую дочь.

***

Шел 17-й год христианского летосчисления. Германия содрогалась до самого основания.

Гряло долгожданное столкновение между королем Марободом, могучим правителем свевской державы, и воинственным, честолюбивым Арминием, вождем германских племен.

Владыка мира Рим не имел в Германии прочных успехов. По приказу самого императора Тиберия было остановлено дальнейшее расточительство римской крови. Хитрый император видел, что напрасно посылает свои легионы истекать кровью в северных лесах, ведь раздвоенная Германия со временем сама погубит себя. Надо лишь спокойно выждать, пока два мощных соперника вцепятся друг другу в глотки...

Король Маробод готовился к войне и попросил римского императора помочь ему в борьбе против Арминия. Он ссылался на свою дружбу с Римом и указывал, как опасно было бы для империи, если бы Арминий расширил свою власть до самого Дуная. Посольство с ценными дарами было отправлено давно, но не приходило ни ответа, ни помощи.

Рим выжидал. Он издали взирал на черные тучи, затягивающие германское небо.

Сохранилась молитва одного выдающегося римлянина-патриота той поры, который взывал к богам такими словами:

«О, пусть пребудет,

пусть длится меж племенами,

если не любовь к нам,

то хотя бы взаимная ненависть!

В пору, когда уже неотвратимо

свершается судьба империи,

Фортуна, ничего большего не можешь ты даровать Риму,

нежели раздоры врагов!»

Молитва эта выдает, как в Риме страшились варваров и как радовались распре между обоими германскими вождями.

Маробод и Арминий были почти равны по силе. Марободу добровольно покорялись свевские племена, видевшие его доблесть и мудрость. Они надеялись найти у него защиту от римских атак и набегов враждебных соседей. И так Марободу действительно удалось основать первую великую державу в Германии.

Арминий, молодой князь – ему было немногим больше тридцати – племени херусков в бассейне Везера[18]18
  Везер – река в северной Германии


[Закрыть], был снедаем завистью к успехам Маробода и его королевскому титулу. Он ловко вербовал сторонников среди северо-западных германских племен и выставлял себя единственным борцом за свободу Германии от римлян.

Тучи сгустились, и вдали загремело.

Король Маробод выступил с войском из Чехии через Рудные горы навстречу Арминию, как только лазутчики принесли надежные вести о движении херусков. Он хотел дойти до реки Заале, где к нему должны были присоединиться вспомогательные войска семнонов, лангобардов и гермундуров.

Однако внезапно он был вынужден остановить продвижение. Он узнал, что некоторые племена предали его. Лангобарды и семноны уже перешли к врагу, соблазненные его обещаниями, а может быть, и золотом.

Это был тяжкий удар для Маробода!

Он разбил лагерь и готовился заново укрепить дисциплину среди ненадежных племен.

Здесь его и нашли послы Арминия.

Они предлагали мир, если Маробод добровольно присоединится к Арминию.

– Арминий сражается за свободу Германии, – говорили послы, – и о том, как храбро он это делает, свидетельствуют разбитые римские легионы и богатая добыча, которую он у них вырвал...

При этих словах послы выставляли напоказ свои роскошные одежды, снятые в битвах со знатных римлян.

– Ты же, король Маробод, – продолжали они, – прячешься от римлян в лесных норах, посылаешь им дары и слезные письма, вымаливаешь их милость. Да, мы можем сказать тебе, Маробод, что народ германский называет тебя отступником и слугой императора!

– Довольно! – строго оборвал Маробод хвастовство послов Арминия. – Знаю я хорошо, каков ваш Арминий. Не скрываю от себя, что он герой и смельчак. Но чести не ведает. Вы говорите, что я служу Риму, и называете меня предателем. Что ж, кто был тот, кто отличился на службе Риму в Паннонии, когда я отражал Тиберия? Разве не ваш Арминий? Кто был пожалован гражданством гордого Рима? Именно он, Арминий. Кому дали римляне звание всадника? Арминию! А такими почестями Рим награждает лишь за верную службу, себе оказанную...

Послы потупили взоры.

Маробод распалился и продолжал:

– Вы кичитесь добычей с перебитых легионов. Да, вы сумели предательством заманить в ловушку три простодушных легиона и их вождя, не ведавшего коварства. Но это я называю не победой, а позором! Недостойно мужа было, когда Арминий еще прислал мне отрубленную голову несчастного римского полководца, дабы похвалиться! Омерзение охватывает меня, когда я вспоминаю об этом.

У меня же было против себя двенадцать легионов – знаете ли вы, что это значит, когда на меня с двух сторон обрушилась добрая половина всей военной мощи Рима? И глядите, я с честью выстоял, свободу сохранил и мир укрепил! Нет, я не пойду по стопам Арминия. Если он действительно хочет мира, пусть правит своими германскими племенами – я оставлю его в покое. Но моей свевской державы пусть не касается! Я достаточно силен, чтобы защитить ее от него – а если потребуется – и от Рима!

Послы Арминия ушли ни с чем.

Еще не скрылись они за ближайшим холмом, как с другой стороны прибыло новое посольство – из Рима.

Маробод немедленно принял двух римских всадников, Юлия Фабия и Валерия Офилия, которые привезли ему долгожданное письмо Тиберия. Оно содержало весть, суть которой Маробод уже верно угадал по долгому промедлению Тиберия.

Римский император писал вежливо, но уклончиво. Он сейчас занят иными делами и не может послать Марободу вспомогательное войско. Однако в борьбе с Арминием желает ему счастья и благосклонности богов.

Маробод молчал, и лицо его мрачнело.

Римские послы ожидали взрыва гнева.

Но спустя мгновение Маробод полностью овладел собой и принял ответ Тиберия совершенно спокойно.

Что ж, он будет сражаться с Арминием один. Тоже хорошо.

Он приказал подать отменного фалернского вина и дружески пригласил обоих всадников к столу.

В беседе с ними он забыл о войне, об Арминии и о предательских племенах, вспоминая блистательный, солнечный Рим.

Послы рассказывали римские новости: о женских интригах при императорском дворе, о роскошных термах, о невиданных играх и состязаниях, о светских событиях в чудесных Байях[19]19
  Байи – великолепный древнеримский курорт близ Неаполя


[Закрыть].

Короля очень забавляли эти истории, и порой он даже разражался смехом.

Упомянули они и о том, что как раз перед их отъездом из Рима пришла весть, что в изгнании умер великий поэт Публий Овидий Назон из Сульмона, на шестидесятом году жизни. Так и не дождался он прощения императора. А когда по пути они проезжали через Патавию[20]20
  Падую


[Закрыть], там хоронили уважаемого писателя римской истории, Тита Ливия.

– Ливий умер? – удивился Маробод. – Я знал его и бывало разговаривал с ним в Риме – он уже тогда был глубоким старцем.

– Он дожил до преклонных лет, – подтвердил Фабий.

– И несравненный Овидий, значит, мертв! – вздохнул Маробод. – У меня переписаны некоторые его стихи – я даже помню наизусть строки, в которых он поет о вечной идее...

Тленен ваш труд: я напев созидаю на вечные годы,

Чтоб во вселенной моей песне внимал человек.

Зависть питается тем, что живет; отойдем – она стихнет,

И по заслугам тогда всякий получит почет.

Значит, и в день, когда плоть на костре погребальном исчезнет,

Буду я жив, и моя лучшая доля спасется. [21]21
  в переводе С. В. Шервинского


[Закрыть]

Маробод продекламировал стихи с глубоким чувством, а концовка прозвучала особенно взволнованно.

– Как же верно выразил то, что у меня на душе, ваш Овидий! – добавил Маробод, прикрыв глаза, словно открывая своим мыслям путь к облакам.

– Да, так пел наш несчастный, отвергнутый Августом Овидий! Память твоя превосходна, о король, как и твоя латынь! – похвалил Офилий.

– Что ж, друзья, осушите эти кубки в честь нашего поэта! – Маробод очнулся от грез и сам первым, по римскому обычаю, выплеснул несколько жертвенных капель на землю.

– Меня стихи Овидия завели семь лет назад аж в Сирию, – заметил Офилий, осушив кубок до последней капли. – Я был молод, влюблен... ну, переписал одно стихотворение и послал его с письмом деве через раба. Но отец ее перехватил письмо и передал мне грубый ответ. Пришлось бы мне его убить – но я предпочел присоединиться к сенатору Публию Сульпицию Квиринию, который как раз был назначен императорским легатом в далекой Сирии. Я прожил там четыре года.

– Должно быть, ты пережил немало приключений и много повидал, – подбодрил его к рассказу Маробод.

– Я мог бы долго рассказывать о море, о чужих краях, об удивительных городах Тире, Сидоне, Иерусалиме, Дамаске. Места вокруг Иерусалима, пожалуй, самые печальные на свете. То ли дело Галилея – куда более приятная земля, полная зелени, тени и улыбок. Особенно весной Галилея – это сплошной цветочный ковер несравненной свежести красок.

Нигде в мире заснеженные горы вдали не вздымаются так прекрасно и величественно, как здесь хребты Ливана. Зато в Иерусалиме мне не понравилось. Это великий и славный город, и его прокуратор Копоний был ко мне весьма благосклонен, но живет там странный народ – я их не понимал. У этих иудеев в головах какие-то унаследованные предписания, и они только и смотрят друг за другом: пекутся не о правильной, доброй жизни, а о мелочных правилах. Порой даже смешно, как они отравляют друг другу жизнь. Даже ребенок рассудил бы разумнее, чем они. Впрочем, однажды я стал свидетелем того, как юный мальчик изрядно отчитал знатнейших жрецов и ученых иерусалимских... Не утомляет ли тебя, король, мой рассказ?

– Рассказывай, Офилий, дай нам узнать нравы и обычаи далеких народов, – поощрил король живого рассказчика.

– Тому пять лет, как Иерусалим в весенние праздники наполнился несметными толпами паломников. Я смешался с ними, но поднятая пыль, жара, давка и толкотня людей и мулов загнали меня в укрытие в храм. Там была прохлада, но и народу полно. Я протолкался вперед и вижу: иудеи проводят свое религиозное собрание. Посредине стоял на скамье какой-то худенький мальчик. Одет он был бедно, по-деревенски, но видели бы вы, какие у него были глаза! Они так горели и пылали, как у нас у поэта, когда он борется за лавровый венок. И как этот паренек говорил! Ничуть не смущался, смело отвечал на все вопросы присутствующих ученых мужей и не давал сбить себя с толку их уловками и ловушками. Мне он очень понравился, я послушал немного.

Мальчик как раз говорил, что нечего им грозить ему пальцем за то, что он сорвал в нужде две фиги. Он оправдывался, что не ел с утра и сделал это лишь с голоду. «Вы, набожные жрецы, – восклицал отрок, – предпочли бы видеть, как я упаду от слабости, нежели уступили бы мне эти две фиги. Вы думаете, что бог, дающий рост всякому плоду, оскорблен моим поступком и спокойно смотрел бы, как я погибаю от голода под смоковницей? Вы сыты, а потому грозите голодному карой божьей и своей! Но бог – это добрый отец, который ласково печется о своих детях, даже если они бедны, как камешек в пустыне...»

«Мы-то знаем лучше всех, кто божий, а кто нет! – прервали мальчика ученые законники. – Бог говорит лишь с нами, а ты должен нас слушать!»

Но отрок защищался бесстрашно: «Всякий добрый человек – сын Авраама, и вы ничем не лучше! Все люди равны, все братья, и вы возноситесь не по праву. Никто не стоит к богу ближе...»

Хаззан, старейшина того собрания, возмущенный дерзостью мальчика, ударил кулаком по ларю со священными книгами и закричал: «Стало быть, и такой мытарь, такой самаритянин и раб был бы нашим братом, был бы как мы, избранники божьи?»

«Да, как вы сказали! И горе вам, что вы этого не признаете! Вы соблюдаете закон божий лишь напоказ людям, но сердца ваши тверды, холодны и бога не знают».

Тут поднялся против отважного мальчика громкий ропот. Присутствующие кричали на него, ругали и угрожали.

В эту суматоху вошла какая-то бедная женщина, видимо, паломница издалека, и воскликнула:

«Вот, сын мой, здесь ты! Как мы тебя обыскались!»

А мальчик сказал матери:

«Зачем вы меня искали? Разве вы меня не знаете и не ведали, что я всегда там, где нужно бичевать ложь и преследовать лицемеров?»

Женщина не поняла его слов и упрекнула:

«Не подобает отрокам выступать против мудрых».

На это он ей ответил:

«Должно это сказать, истину нужно явить! Если я буду молчать, возопиют камни!»

Мать взяла мальчика за руку и повела из храма. Все расступались, давая ей пройти. Смелое поведение отрока снискало в собрании признание и восхищение, хотя многие были возмущены тем, что незрелый мальчишка поучает старых толкователей закона.

Я тоже вышел. Перед храмом на ступенях сидел отец того мальчика, видимо, крестьянин, работник или ремесленник. Оба родителя уговаривали мальчика больше не сердить жрецов, фарисеев и законников: мол, господа хоть и любят проповедовать людям религию, но им и в голову не придет вести себя по ней с бедняками.

«Но почему мы, бедные, нищие и презираемые, должны молчать и кланяться этим напыщенным лицемерам? – снова отозвался мальчик. – Если религия, то по-настоящему! Разделить богатство, жить по-братски...»

«Парень, оставь это, иначе однажды плохо кончишь! Мир и людей не переделаешь», – закончил разговор отец и отвязал ослика от дерева.

Я смотрел им вслед, пока они не затерялись в толпе.

Этот паренек мне понравился. Будь он солдатом, наверняка шел бы смело к своей цели – даже на смерть! Поверьте, будь этот мальчик из знатной семьи, мы бы наверняка о нем еще услышали, не только в Сирии, но и в Риме! В таком отроке растет дух твердой воинственности. Он бы смог однажды сражаться за идею...

Валерий Офилий, весь разгоряченный рассказом, отер пот со лба и сделал глубокий глоток.

– Да, смелые, бесстрашные люди нужны! – добавил Маробод. – Кто стоит за свои убеждения даже против всех – тот герой, пусть это даже юноша или бедняк.

– Даже если бы он проповедовал восстание, светлый король? – смело спросил Фабий, уже слегка захмелевший от вина.

– Да, даже тогда! – подтвердил король серьезно.

– А у нас таких отдают львам или распинают – верно, Офилий? – рассмеялся Фабий.

Маробод встал.

Римские послы были отпущены.

***

И вот дело дошло до битвы между Марободом и Арминием.

Еще до того как войска построились, случилось следующее:

Отряд Моймира возвращался из разведки за провиантом и наткнулся на большую толпу вооруженных людей Арминия. Передние ряды несли лиственные ветви. Моймир вышел из укрытия, тоже с ивовым прутом в руке. Спросил, что означает их поход. Ответили, что хотят перейти в лагерь Маробода.

Моймир со своим отрядом присоединился к ним и повел в лагерь. Гонцом он заранее возвестил о прибытии. В стане Моймир привел вождя отряда с несколькими знатными воинами к королю.

– Ты сын Ванека! – сразу узнал его Маробод. – Ну говори, что принес!

Моймир рассказал и указал на предводителя чужого отряда.

– Кто из вас вождь? – спросил король.

Вышел статный муж высокого роста, с рыжеватой бородой. Коровьи рога, укрепленные на шлеме, придавали ему свирепый вид. Руки он все время держал на эфесе меча.

– Я Ингвиомер! – гордо произнес он и огляделся, чтобы увидеть впечатление, которое произведет его имя.

Едва ли кто из присутствующих, кроме Маробода, знал это имя, славное среди западногерманских племен.

– Дядя Арминия? – удивленно воскликнул король.

– Тот самый, как ты и сказал, – подтвердил вопрос Маробода Ингвиомер. – Невыносима гордыня Арминия, и мне невмоготу сражаться в его строю. Вот мой меч, предлагаю тебе, король, его службу!

Ингвиомер обнажил меч, взялся обеими руками за клинок и эфес и с поклоном подал его Марободу.

Маробод, явно обрадованный ценным подкреплением отряда Ингвиомера, благосклонно принял предложенный меч, взмахнул им и снова вложил в руки Ингвиомера.

– Возвращаю тебе меч, храбрый Ингвиомер. Обнажи его для героических деяний своего отряда!

Ингвиомер вложил меч в ножны.

Маробод обнял его и расцеловал в обе щеки.

– Могу сказать тебе, Маробод, что я не одинок среди князей германских, – поведал еще бородатый Ингвиомер, – кто отказал Арминию в службе. Это славный Сегест, который предпочел уйти из Германии за Рейн, нежели знаться с Арминием. Это Флав, доблестный брат Арминия, который был оскорблен и теперь просит помощи у римлян на Рейне, чтобы сражаться против Арминия. Истинно, скоро Арминий будет в пыли молить о мире!