Текст книги "Мертвец"

Автор книги: Эдуард Веркин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Дохлыми? – спросил я.

Почему дохлыми, живыми. Вообще этот Юткачёв прибамбахами отличался ой какими! Сказал, что возведёт башню высотой в версту, чтобы было сам Санкт-Петербург видать. Расчистил место, нанял рабочих и стал строить. Ну, на башне он и кончился – все деньги вышли.

У мэра полно денег, на мавзолей хватит, – сказал я. – К тому же я думаю, он прав.

Кто? – насторожилась Катька.

Как кто, этот... Калигула. Насчёт своего коня. Конь был бы прекрасным депутатом... то есть сенатором. И Диоген тоже бы подошёл. К тому же от собаки одни плюсы – ей и зарплату платить не надо.

Упырь рассмеялся.

Вот потому, что вы все такие нигилисты, мы так плохо и живём, – изрекла Катька.

Кто-кто? – переспросил очень тупой я. – Кто мы?

Нигилисты. То есть пофигисты. Так что я даже не хочу с вами об этом разговаривать. Мы кино смотреть будем? Ещё немного – и у меня настроение испортится совсем...

Идём, конечно, – сказал я. – Время уже...

А это что? – Упырь кивнул на игровые автоматы.

Автоматы, – объяснил я. – Только они не работают, их на праздники включают. Включат на День города, наверное.

Придём? – с надеждой спросил Упырь.

Посмотрим.

Я потёк к кинозалу. Катька и Упырь – за мной. Цок-цок-цок, я оглянулся. Правда, каблуки. Катька была в туфлях, в строгом платье и вообще красивая. Наверное, у меня лицо даже изменилось, Катька наверняка заметила, что произведённый эффект велик, так ещё подошла ко мне и взяла за руку.

Упырь болтался за спиной.

Из дверей выглянула носатая Сарапульцева, увидела нас и улыбнулась гаденько так. Сарапульцева похожа на свою фамилию, такая вся... ну, не знаю. Если бы случился мировой катаклизм, то среди выживших видов обязательно встретилась бы Сарапульцева. Она довольно крупная женщина, с объёмами, чем-то на Аню-дуру похожа и любит песни орать: «Во кузнице, во кузнице, во кузнице молодые кузнецы...»

Замуж хочет выйти. Очень. Только никто не берёт, боятся, что убьёт.

Громкая, своеехидная и наглая женщина. Я загодя припас билеты, чтобы предъявить ей на дальних подступах. Но не получилось.

Что, невесту привёл? – осведомилась наглая Сарапульцева.

Вы билеты проверяйте, – хмуро сказал я. – На вашей должности не следует разглагольствовать, а то кто-нибудь бомбу пронесёт.

Хамло, – беззлобно ответила Сарапульцева. – Я вот матери твоей расскажу, что ты тут с девочками крутишься. Лучше бы на работу устроился, мать надрывается...

Внутренний Вырвиглаз, запрятанный в дебри Никиты Слащёва, очнулся.

Сарапульцева, – сказал он, – вы злая и разнузданная женщина. Вам бы в МЧС работать.

Катька прыснула, Упырь робко улыбнулся, и мы оказались в зале. Сарапульцева ругалась вслед, ну да она вообще любит поругаться.

В зале пахло пылью и холодом. На передних сиденьях развалился Вырвиглаз со своей подружкой, больше никого. Я же говорю, всем плевать на шедевры. Мы устроились в самом центре на лучших местах и стали ждать.

Я наблюдал за потолком. Мне нравится здешний потолок, странный, волнистый, по нему будто проложены здоровенные толстые трубы, будто прямо по крыше кинотеатра проходит газопровод. Не знаю, зачем такие трубы было делать, разве что для акустики.

Катька достала телефон и играла в какую-то шариковую дребедень.

Упырь вертелся, всё его интересовало: и ошкарябанные стены, и деревянные стулья с поломанными спинками, и лампы, похожие больше всего на оживших и тут же окоченевших обратно горгулий. Когда к нам приезжали японцы, ну, договариваться насчёт опилок, они бродили по городу, ахали и всё фотографировали, всё снимали на видео. Улыбались и рубали наше мороженое по шесть рублей. Потом увидели кинотеатр и выразили желание его посетить. Мэр, сопровождавший делегацию, вызвал с утра мать, и она запустила им урезанный трёхсерийный вариант «Семнадцати мгновений весны», сохранявшийся для проверки проекторов.

Японцы тоже крутили головами и увековечивали на цифровых носителях потрескавшиеся стены и надписи на фанерных креслах, а уж похождения штандартенфюрера Штирлица их поразили просто в ил, я присутствовал на том просмотре и японцев видел. Правда, насчёт опилок договориться так и не удалось.

Так вот, Упырь тоже кинотеатром поразился. Я должен был, наверное, испытывать патриотическую гордость, но не испытывал ничего и ничуть.

Давай играть в щелбаны, – неожиданно предложила Катька.

Как это?

Ну, каждый берёт свой билет и называет цифры номера. У кого меньше всех – тому пробивают разницу. Например, если у тебя два, а у меня пять, ты получаешь три щелбана. Играем?

Мы стали играть в щелбаны совсем как детсадовцы какие. У Упыря оказался последний билет, и все щелбаны достались ему. Катька, у которой обнаружились длинные аккуратные ногти, от своей порции пробива отказалась в мою пользу, а я уж Упырёнка не жалел, всаживал в его тощий лоб тяжеловесные фофаны, причём стремился вкладывать в каждый щелчок вес всего тела. Так что к концу нашей игры у Упыря на лбу образовалась такая приятная припухлость.

Пробил последний щелбан и отвалился на спинку.

Полегчало? – зачем-то спросила Катька.

Сама предложила играть, – нашёлся я.

Да мне не больно... – отмахнулся Упырь

Послышались тяжёлые шаги, пыхтенье и ругань —

это Сарапульцева поднималась по узкой лесенке в кинопроекторную будку. Потом стало тихо, свет резко погас, и почти сразу же по экрану запрыгали кресты, звёзды, цифры и другая разная предфильмовая дребедень, а потом сразу заговорило кино.

Сначала я сидел и смотрел куда-то в сторону экрана, но не на сам экран. Я всё думал, как получилось, что мы тут все оказались вместе, и всё больше приходил к выводу, что мать моя приложила к этому руку.

Затем я неожиданно обнаружил, что идёт совсем не то, что было заявлено на афише. Новый фильм. И интересный. Не исключено было, что мать специально достала его из особого фонда – там новые фильмы в старых форматах, таких мало, но они есть.

Остальные тоже смотрели не отрываясь.

Ну, за исключением Вырвиглаза. Он сидел в вальяжной позе и пробирался рукой по спинке сиденья, – видимо, с целью приобнять свою спутницу, как всегда, в своём репертуаре.

Я увлёкся фильмом, а потом что-то грохнуло, и я увидел, как Вырвиглаз поднимается с пола, а его подружка направляется к двери. Вырвиглаз отряхнулся и с независимым видом устроился в кресле. Ближе к финалу я стал раздумывать, не стоит ли мне немного последовать примеру Вырвиглаза. Не в том смысле, что бы получить в лоб, а в смысле взять Катьку за руку.

Но так и не решился.

Фильм закончился, свет загорелся, Вырвиглаз дёрнул из зала, мы тоже выбрались из кресел и проследовали к выходу, возле которого уже поджидала нас счастливая Сарапульцева.

Ну что, женихи? – подмигнула мне она. – С невестами-то перезнакомились?

Я не ответил, мы выбрались на улицу и остановились возле крайней колонны. Было ещё светло, домой идти не хотелось, хотелось пойти проводить Катьку. Рядом с остановкой ошивался озлобленный Вырвиглаз, ему хотелось подойти к нам, но он не знал, как это сделать, чтобы не быть осмеянным. Но он всё-таки не выдержал, приблизился, в предупредительных целях закурил. И огорошил:

А вы в курсах, что Сарапульцева – негритянка?

Это пробило даже Катьку.

С чего ты взял? – повелась она.

Факт, – Вырвиглаз выпустил облако неприятного дыма, – эта жаба негритянка.

Я представил Сарапульцеву... Кто угодно, но не негритянка.

Причём не простая, а принцесса, – продолжал врать Вырвиглаз. – Из королевского рода.

Она же белая... – растерянно сказала Катька.

Такое бывает, – вставил Упырь. – Если дедушка или бабушка были неграми, то...

Точно, – кивнул Вырвиглаз. – У неё бабушка была негром. И дедушка. Они приезжали сюда перенимать опыт. Однажды они ехали на трелёвочном тракторе, и оторвался трос, оба негра погибли, а девчушка чёрненькая осталась, на ней потом один тракторист женился...

Я же знаю мать Сарапульцевой, – перебила Катька. – Она же совсем не негритянка!

Она до сих пор на лицо грим накладывает, – заявил Вырвиглаз. —Ты же её голой не видела?

Я в очередной раз подивился Вырвиглазовой безбашенности. И его безбашенности, и безбашенности его фантазии.

А ты что, видел? – усмехнулась Катька.

Конечно, – совершенно спокойно ответил Вырвиглаз. – Конечно, видел. Я когда маленький был, меня мать водила ещё в женскую баню, так я помню там чёрную тётю. Я у мамы спрашивал, а что это за чёрная тётенька, а мама отвечала: «Это Сарапульцева, она негритянка...»

Вы же с отцом недавно сюда приехали, – подловила его Катька. – Как же ты видел её тогда?

Вырвиглаз понял, что заврался, и обиженно замолчал.

А он просто другую негритянку в бане видел, – сказал я. – Другую негритянку в другой бане. И не негритянку, а эскимоску. Верней, эскимоса...

Заткнись, – коротко рыкнул Вырвиглаз.

Хватит, – брезгливо поморщилась Катька. – Давайте про кино лучше поговорим, что ли...

Точно, – согласился я. – Кино мне понравилось. Не зря пошли, однако.

Не зря, не зря, – покивал Упырь. – Мне тоже очень понравилось. И кино, и кинотеатр такой. В стиле ретро. Знаете, в Германии последнее время всё в таком стиле открывают, ну, как в ГДР чтобы было...

Тебе понравилось? – не поверила Катька. – У тебя же у самого дома кинотеатр целый, наверное...

Дома совсем не то, – покачал головой Упырь. – В настоящем кинотеатре по-другому всё. И места много, и запах...

Это кошки просто, – сообщил цинический Вырвиглаз. – Действительно тонкий аромат.

А ты, я вижу, ценитель... – парировала едкая Катька.

Вырвиглаз не нашёлся что ответить, задымил сильнее.

Фильм сам по себе тоже интересный. – Упырь оглянулся на «Дружбу». – Не только кинотеатр... Мне всё очень понравилось.

Я подумал, что не стоит здесь долго задерживаться. Сеансов сегодня больше не будет, так что мать скоро отправится домой. А мне совсем не желалось с ней встречаться. К тому же если всё это мать организовала, то она сейчас может и на улицу выйти.

Чтобы закрепить успех. А то ещё скажет: «Никите так стыдно за то, что он устроил вчера...»

Тьфу!

Пойдём, может? – предложил я, но меня никто не услышал.

Нормальный фильм, это правильно, – согласилась Катька. – Надо будет диск прикупить. В коллекцию.

У Вырвиглаза, конечно, было другое мнение.

Лажа, жабское кино, – сказал он.

Пустил на стену табачной слюной, попытался растереть ботинком, но потерял равновесие и чуть не упал.

Лажа, говорю, – повторил Вырвиглаз. – Сироп.

Почему это? – Катька прищурилась.

Катьке фильм понравился, я видел, как она сидела с прямой спиной. Так сидят, только когда очень интересно.

Вырвиглазу, кстати, тоже было интересно. Он сел по-барски развалясь и разбросав свои хамские ноги лишь после того, как дама отвергла его благосклонность.

Упыря я, правда, не понял. Весь фильм он сидел, положив голову на руки, а руки на спинку впередистоящего кресла. Смотрел. Но эмоций никаких на его лице не было. Надо было на фильм ужасов с ним идти.

Вот Вырвиглаз тот же. Больше всего любит фильмы ужасов. И всегда приглашает на просмотр меня. А когда мы глядим очередной кишечнополостной хоррор, то он громко смеётся, тычет меня в бок, вопит: «Какая байда» – и плюётся.

Это оттого, что Вырвиглаз – трус.

Кинцо лажовое, – повторил Вырвиглаз. – Хорошо только, что почти бесплатное. А диск пусть дураки прикупают.

И чем же оно лажовое? – прищурилась Катька ещё сильнее, так, что глаз почти не осталось.

Да всем. Оригинальностей мало. Даже пню понятно, чем всё дело закончится. Для баранов кино. Для жаб.

А мне вот непонятно было, чем всё закончится, – сказала Катька.

Я же говорю, для баранов кино, – зевнул Вырвиглаз. – Предсказуемый конец...

Непредсказуемый финал в принципе невозможен, – вдруг сказал Упырь. – Условно все финалы можно свести к двум: герой побеждает – герой погибает. Плюс и минус. Что-то ещё придумать сложно.

Вырвиглаз молчал. Упырь продолжал:

Даже в авторском кино финалы предсказуемые. Можно создать непредсказуемое произведение – трудно вывести непредсказуемый финал. Кстати, историки кинематографа склоняются к тому, что отрицательный финал гораздо банальнее, чем положительный.

Мы все глядели на него. Катька даже с интересом. Вот уж не думал, что Упырь может говорить так. Какой умненький. Умненький уродец.

Рожей судьба обделила, мозгом зато укрепив.

Чего это ты там выбулькнул? – спросил Вырвиглаз. – Я не расслышал даже, повтори, не будь жабой.

Отрицательный финал банальней, – повторил Упырь. – Примерно в семидесяти процентах художественных произведений авторы избегают хеппи-энда. Эта тенденция чётко прослеживается примерно со второй половины восьмидесятых годов.

Ты это сам придумал? – осведомился Вырвиглаз.

Не, – честно признался Упырь, – в журнале прочитал. У меня память просто хорошая. Там пишется, что раньше в семидесятых-восьмидесятых был перекос в хеппи-энд, потом всем это уже надоело и стали снимать с плохими финалами. И увлеклись вроде как. На сегодняшний день считается почему-то, что плохой конец правдоподобнее, поэтому так и кино делают.

Конечно, правдоподобнее! – Вырвиглаз снова плюнул. – Потому что жизнь такая! Потому что мир такой! И надо, чтобы в кино была правда! По-другому смотреть неинтересно.

Катька рассмеялась. Она очень умеет смеяться, если захочет, конечно. Искусство – посмеяться так, чтобы человеку начало казаться, что у него что-то к штанам прилипло. Чтобы он забеспокоился и начал вертеться, оглядываться и вспоминать, аккуратно ли он в последний раз посетил туалет.

Чего ржёшь, кобыла? – насупился Вырвиглаз.

Во-первых, я не кобыла, – совершенно спокойно сказала Катька. – Во-вторых, ты дегенерат и неудачник. В-третьих, я тебя понимаю. Тебя бортанула девчонка, ты отвергнут и чувствуешь себя полным ничтожеством... Ничего, к этому надо просто привыкнуть. И ты привыкнешь...

А в-четвёртых?! – скрипнул зубами Вырвиглаз.

А в-четвёртых, твоя логика – самая дерьмовая логика на свете.

Катька сбежала со ступеней и независимо поцокала в сторону своего Кирпичного. Я почувствовал облегчение, мать вот-вот должна была выйти с работы.

Упырь смотрел на меня, я вздохнул и отправился за Катькой. Мы отошли от кинотеатра метров на сто, Вырвиглаз догнал, забежал вперёд и встал на дороге.

Почему это?! – Он сунул в зубы сигарету. – Почему это моя логика дерьмовая?

Упырь глядел то на неё, то на него. Я решал, как себя вести, если они пустятся в настоящую ссору. Придётся бить морду. Вырвиглаз, конечно, не сильно обидится, просто драться с ним – удовольствие небольшое. Впадает в настоящее психопатство, начинает плеваться, кидаться чем попало, краснеть лицом, – короче, зрелище безобразное. И всегда норовит поставить финальную точку, без этого просто успокоиться никак не может. Мастер подлого последнего удара.

Ну скажи, почему моя логика дерьмовая? – Вырвиглаз чуть ли не подпрыгнул.

Скажу. – Катька упёрла в бока кулаки. – Если следовать твоей паршивой логике, то должно быть так. Мир – помойка. Значит, и в фильмах должна быть помойка. Значит, и в книжках должна быть помойка. Везде должна быть помойка – это ведь правда! А чего ж ты тогда ешь, а? Хлебушек ешь, яичницу ешь, картошечку кушаешь. Да и от курочки не откажешься, наверное, да? Как же так, а? Мир – дерьмо, а ты курочку? Мир – дерьмо, так и жри дерьмо!

«Жри дерьмо» Катька уже проорала.

Жри! – Катька даже ногой топнула.

Да пошла ты! – тоже заорал Вырвиглаз. – У нас что сегодня, вечер шибко умных?! Леденец, может, и ты что-нибудь такое скажешь? Умное?

Мне кино в общем-то понравилось. И я был согласен с Катькой. И даже с Упырём я тоже был согласен, меня тоже забодали все эти фильмы, где в конце все подыхают. Посмотришь такой, и тоже в ящик хочется. И правда – плохой конец гораздо скучнее, он сейчас действительно в моде, некоторое кино уже с двадцатой минуты смотреть неинтересно – уже сразу по роже главного героя видно, что в конце его сбросят со скалы. Не, что главный герой всех победит, тоже видно, но те фильмы, где каждому достаётся по гробу, никогда не хочется пересматривать.

Кино мне понравилось, но соглашаться с Катькой я совершенно не собирался. Поэтому и сказал:

Кино так себе. Много штамповки, все оборачиваются именно тогда, когда должны оборачиваться, злодеем оказывается тот, на кого трудно было подумать, негра не убивают, щенок спасается чудесным образом...

Ну да! – перебила Катька. – Тебе надо, чтобы негр этого щеночка сожрал сырым! Тогда будет правда жизни! Сначала щеночка сожрал, затем дерьмо!

По дороге шла пара, люди лет тридцати, они остановились и поглядели на нас с испугом.

А ну вас, – махнул рукой Вырвиглаз. – Чтобы я ещё с вами куда-то... Вы просто придурки. И жабы. Идите вы... Да идите вы!

Сам иди к своим негритянкам! – Катька послала ему воздушный поцелуй.

Вырвиглаз снова плюнул, свернул налево, пролез через забор, спрыгнул в парк и растворился. Мы остались втроём. Стояли, молчали. Парочка ещё немного поглядела на нас и отправилась по своим делам.

А я и не заметил даже... – негромко сказал Упырь. – А сейчас вот думаю – и на самом деле ведь так всё. И негра не убили, и щеночек спасся...

Мимо кривобокой утиной походкой проковыляла Аня-дура. Аня прижимала к боку древнюю коричневую сумку, из которой высовывалась рукоятка молотка. Для самообороны.

Говорят, она уже одного убила, – негромко сказала Катька.

Не добила. Она одного не добила. Его звали Илья.

Может, ко мне пойдём? – предложил Упырь. – У меня много фильмов, даже новые есть. Пойдёмте, посмотрим?

Я представил упырский дом, представил упырский домашний кинотеатр с дорогими красными индикаторами, представил мебель из пупырчатой кожи и голубого стекла, представил упырскую маму в дорогом вечернем платье и подумал, что не хочу идти в упырские гости.

У тебя попса какая-нибудь, наверное, – снисходительно фыркнул я. – Серьёзного бы чего, классики...

У меня «Американская история Икс» есть...

Хватит на сегодня искусства, – сказала Катька. – Проводите лучше меня, хочу спать.

Отличная перспектива – провожать Катьку вместе с Упырём.

Но делать было нечего, пошли провожать. На полпути нас догнал отец Катьки на лошади. У них лошадь есть. Такая, широкого профиля – и огород вспахать, и за грибами сгонять, и просто для души. Катька тоже иногда катается, она неплохо ездит, я видел.

Как отец? – спросил у меня Родионов-старший.

Нормально, – ответил я.

Передавай ему привет, – кивнул Родионов. – Катерина, ты ещё погуляешь или домой?

Домой, па. Только я пешком.

Родионов кивнул и погрохотал в сторону Кирпичного.

Раньше там жили ещё люди, несколько семей, но теперь они переехали, а Родионов скупил все брошенные дома и земли, так что теперь их семейство стало владеть таким довольно большим хутором. Собственный хутор! Второй старший братец Родионовой предлагал вообще переименовать Кирпичный в Родионовку, обнести забором и устроить настоящее имение. А чего, это вполне. Пруды там есть, сады там есть, старые дома можно снести. Везёт Катьке.

У нас лошади не было, – сказал Упырь, – у нас крокодил жил. В большом аквариуме. А потом он выскочил и напал на тётю Люсю, экономку. Пришлось в зоопарк отдать.

Я хотел сострить, хотел спросить: «Тётю Люсю?» – но решил, что не стоит. И промолчал.

А в другом городе у нас был броненосец. Это такой смешной зверь, похожий на свинью. Папа говорит, что броненосцы улучшают атмосферу, у них на работе тоже всегда броненосца держали, а маме он не нравился. Броненосец очень интересный, он если пугается, то сворачивается в мяч, как для боулинга. Папа у меня в боулинг здорово играет, они на работе устраивали раньше чемпионаты, и папа всегда побеждал...

Я слушал. Вернее, не слушал, а так, скользил в сантиметре от этого рассказа, цепляясь порой за колючки – боулинг, дайвинг, кроу-киллеры. Интересно, кто такие эти кроукиллеры? Убийцы какие-то...

Катька тоже была рассеянна, шагала, думала о чём-то, Упыря не слушала. Так что получалось, что он рассказывал будто сам себе.

Показался Кирпичный, и Катька сказала:

Ну всё, дальше я сама.

Мы остановились.

Одни-то до дому дойдёте? – насмешливо спросила она.

Дойдём, – пообещал я.

Ну давайте. – Катька сунула руки в карманы и потопала к своим владениям.

Возвращались мы уже почти в темноте и молча. Разошлись на перекрёстке, Упырь побежал к себе за мост, а я – к себе. Мне очень хотелось поговорить с матерью, даже лучше поругаться, поорать хорошенько. Мне хотелось сделать так, чтобы ей стало больно.

Но ничего не получилось. Горел свет. В большом доме на кухне сидели мать и Сенька. Они о чём-то разговаривали, мать смеялась. Я не стал заходить, потихоньку пробрался к себе. Достал свечку, отгородился листом картонки, чтобы не очень отсвечивало, и стал писать.

Писал долго и исписал две страницы такими словами, которых не стоило оставлять на бумаге и не стоило вообще произносить даже. Но страницы я эти не вырвал, а, наоборот, поставил дату и точное время. Потом прочитаю. Кстати, вполне может быть, эти две страницы будут мне полезны, потому что тут я от души всё написал. Говорят, что от таких слов должны сгущаться негативные энергетические поля. Только ничего не сгустилось.

Глава 12

Ошейник

Наш город – самое скучное место на планете. Тут никогда ничего не происходит. Последнее интересное событие – крушение поезда. Даже двух. Два товарняка лоб в лоб, всё перевернулось и встало в три этажа ростом.

А больше ничего.

Метеорит вот только. Но на самом деле нет никакого метеорита. А если и был когда-то, то его давно нашли. Некоторые считают, что метеорит этот, конечно, не метеорит, а корабль пришельцев, об этом я уже двадцать раз говорил. Пришельцы приземлились и теперь ждут своего часа, чтобы потом вылезти из глубин, ну и всех нас тут поработить.

Когда нас поработят, тогда город наш, наверное, прославится. А так...

Так одни поезда справа налево, слева направо гудят. От Вырвиглазова дома до железной дороги недалеко, и поезда будят в нём уезжальные настроения. Вообще, Вырвиглаз – типичный такой уезжальщик: сидит на крылечке, смотрит на составы и ноет о том, что в такой дыре не жизнь, а загнивание. Что ничего у нас нет, что всё тоскливо, что никаких перспектив, что он хочет поскорее дожить до восемнадцати, чтобы пойти в армейку. И сюда он уже не вернётся – или на контракт останется, или в Питер двинет, там жизнь настоящая...

Я его, конечно, не разочаровываю. Не говорю, что его, скорее всего, ни в какую армию не возьмут – там и без того дураков хоть отбавляй. И даже дальнобойщиком он не устроится – медкомиссию ему не пройти ни за что, права не дадут. А возьмут его на пилораму. И будет он там пилить, пилить и пилить, а потом лес кончится, и он уже не будет пилить...

По большому счёту я его понимаю. Тут скучно. Даже тяжело.

Вот вся неделя прошла вообще никак: ходили на работу, а после работы ничего не делали. Нет, делали, конечно, была тысяча каких-то пустых дел, а на самом деле – ничего. А если это ничего умножить на двадцать лет, то многие начинают задуриваться. Те, кто покрепче, уезжают в Кострому, на работу там устраиваются или в химдым поступают, а из Костромы уже и в Москву можно.

Наверное, я тоже хочу уехать.

Я об этом ещё не задумывался конкретно, но хочу. И даже не из-за каких-то там перспектив, а так. Отсюда. И подальше. Мне вообще хочется подальше. Особенно когда так пахнет котлетами.

Суббота. У матери выходной. Она что-то жарила, варила и отбивала, пахло не только по всему большому дому, но и ко мне залетало. Котлеты. Вчера бабушка принесла двух кроликов, теперь из них приготовлялись диетические котлеты, в больнице ведь надлежит диетически питаться, так здоровье восстановится скорее. И пироги, судя по запаху, пеклись. С капустой. И с яйцами, не диетические совсем. Одним словом, готовился большой поход в больницу. Так сказать, к одру. То есть, тьфу-тьфу-тьфу, к постели больного.

Даже Сенька и тот в подготовке участвовал – тёр морковь. В результате этих кулинарных манипуляций все окрестности здорово пропахли едой, а у меня не было аппетита, так что я даже забрался на чердак, там пахло больше пылью и осиным гнездом под потолком, размером с арбуз.

На чердаке есть небольшое оконце, из него видно только небо и рябину. Рядом с оконцем я поставил старое кресло, хотел посидеть немного, но глянул на буфет. И тут же вспомнил про свою идею.

А почему нет, собственно? Делать всё равно нечего.

Я быстренько сбегал на чердак, собрался, осторожно вылез из дома и попытался скрыться через свой излюбленный тайный ход.

Куда? – из-за угла высунулся Сенька.

Туда, – ответил я.

К старпёру не пойдёшь?

Уже ходил.

Смотри, лишит наследства, – осклабился Сенька.

Я не стал спорить, сорвал зелёную картошку

и пульнул в брата. Попал удачно, в лоб. Сенька тоже метнул картошку в ответ, но промазал.

Ну ты, бразильская свинья... – начал ругаться Сенька.

Однако я запустил ещё одну картошку. И снова попал.

Ма! – завопил предательский Сенька. – А он уходить собирается!

Мать немедленно появилась в окне. В руке чеснокодав.

Ты куда? – спросила она. – Мы отца хотим навестить.

Я не могу, – сразу же ответил я.

Почему это?

Мы с Денисом договорились встретиться, – тут же соврал я. – Хотим пойти покупаться...

Покупаться! – возмутился Сенька. – Вчера покупаешься, мы идём к отцу! У тебя совесть вообще есть?! Отец, он, можно сказать...

Ему не хотелось тащить еду. Всё очень просто.

Пусть идёт, – остановила его мать.

Сенька злобно харкнул в мою сторону. Не дохаркнул.

Я ушёл. Ни к какому Денису я не собирался идти. Надо было заглянуть в школу, кое-что сделать. Да и просто погулять.

В парке никого не было, только сосны скрипели. Я побродил немного возле эстрады, потом лёг на скамейку и ленился, наверное, с полчаса. Лениться очень полезно, тот, кто регулярно ленится, живёт гораздо дольше – у него организм отдыхает и самовосстанавливается. И сосуды в мозгу прочищаются. Я валялся на скамейке, слушал, как скрипят сосны. Мимо проковылял незнакомый алкаш, потом появился Розгин со своей дрессированной овчаркой и продолжил её дрессировать. Мне показалось, что он учит свою собаку искать грибы. Розгин свистел в свисток, вскрикивал, ругался и вообще шумел, мне эта активность надоела, и я отправился в школу.

В школе было по-летнему пусто. Из спортзала доносился грохот и кряканье – тренировались гиревики, у них скоро какая-то гиревая олимпиада. Вообще, гиря – самый демократичный вид спорта. Демократичнее его только шахматы: гиря стоит полторы тысячи, а шахматы всего двести рублей.

Мастерские находились рядом с актовым залом. Когда-то в актовом зале нашей школы чуть не побывала Валентина Терешкова, в зале всё подготовили, даже портрет на стене. Но она не приехала, что-то с машиной стряслось. С тех пор зал не ремонтировали, но он хорошо сохранился.

Дверь в мастерские была открыта. Пахло опилками, и железными, и деревянными. Геннадий Иванович сидел на стуле и задумчиво читал старый учебник по радиоэлектронике. Рядом на верстаке стоял здоровенный прибор с экраном и многочисленными ручками и тумблерами. Вокруг с хищными лицами кружились два очкарика с отвёртками из радиокружка.

Эти радиоэлектронщики всё время что-то разбирали, собирали, паяли, пожары устраивали. Но с пользой это у них получалось. Многие в политехнические вузы поступали, а в прошлом году Двойцов собрал самодельный компьютер даже. Правда, компьютер этот можно было только включать и выключать, но дизайн удался, такой техностильный, что его купила московская кинокомпания для съёмок фантастического триллера. Теперь Двойцов работал над действующей моделью компьютера.

Здравствуйте, – сказал я.

Радиоэлектронщики не обратили на меня никакого внимания, муроды, а Геннадий Иванович обернулся.

Привет, Никита, – кивнул он. – Тебе что надо?

Вообще у нас с ним хорошие отношения, Геннадий

Иванович обладает главным достоинством настоящего учителя – он помнит всех своих учеников. Или по именам, или по фамилиям. Это ученики ценят. Я вот ценю.

У тебя какие-то затруднения? – Геннадий Иванович поглядел на меня поверх очков.

–Да.

Радиоэлектронщики вдруг разом подняли свой прибор и потащили его из мастерских.

Что это? – спросил я. – Боеголовка?

Сейсмограф.

Сейсмограф?

Сейсмографа я не ожидал. Хотя зря, наверное, Геннадий Иванович – человек широкий, в смысле интересы у него самые неожиданные. И ученики у него точно такие же, хотя их и мало. Ну кто, скажите, будет изобретать сейсмограф в наших краях?

А они изобретают.

Угу, – подтвердил Геннадий Иванович. – Изобретаем.

С чего это вдруг?

Актуальное дело. В последнее время сплошные землетрясения, сплошные цунами, ты что, телевизор не смотришь?

Я пожал плечами.

А предсказывать землетрясения не умеют. Вот мы и решили изобрести.

Масштабно, подумал я. Нобелевскую премию получат. Геннадий Иванович взойдёт на чёрную трибуну в чёрном блестящем фраке и пошлёт воздушный поцелуй шведской королеве...

Мне стало завидно.

Очень интересная идея у ребят. – Геннадий Иванович поглядел зачем-то в окно. – Такая свежая, я даже не ожидал...

Геннадий Иванович поднялся со стула и приблизился к окну.

А если не получится? – спросил я. – Ну, этот, сейсмограф?

Скорее всего, не получится. Но шанс есть. Разве важно – получится или не получится? В жизни необходимо чем-то заниматься.

Геннадий Иванович выглянул на улицу.

Ну да. В жизни надо чем-то заниматься. Я тоже ходил в его кружок. Правда, не в радиоэлектронный, а в фото. Наверное, месяца три. Пока не понял, что не гожусь я в фотографы. И я бросил. А Геннадий Иванович совершенно не обиделся. Это мне тоже в Геннадии Ивановиче нравилось.

А почему твой брат больше не заходит? – спросил он.

Зачем?

Ну как зачем, на кружок.

На фотографический?

То, что Сенька занимается в фотографическом кружке, я мог допустить, фотография в похоронном деле – важная вещь.

Нет, он тоже радиоэлектроникой занимался.

Сенька – радиоэлектроникой?! – удивился я.

Вот так. Оказывается, мой брат не только гробовщик, он ещё и Попов в молодые годы.

У него сейчас дел много, – сказал я. – Много работы.

Геннадий Иванович кивнул.

Появился юный радиоэлектронщик. Он тащил перед собой чёрную шестнадцатикилограммовую гирю, видимо из спортзала, краснел лицом и обливался потом. Мне вдруг захотелось, чтобы он уронил эту гирю на ногу и раздробил себе пальцы. Нет, я никакой неприязни к этому научному работнику не испытывал, но просто это наверняка было бы весело.

Радиоэлектронщик поставил гирю на подоконник и спросил в окно:

Готов?

И сразу же толкнул гирю в круглый бок. Гиря бумкнула. Видимо, так они проверяли работоспособность своего агрегата.

Ты чего-то спросить хотел?

Я достал из сумки ошейник.

Ого! – удивился Геннадий Иванович. – Забавная вещица.

Забавная?

Весьма... – Геннадий Иванович взял ошейник и принялся его разглядывать. – Очень, очень интересная вещь. Погляди вот на замок.