Текст книги "Акренор. (Трилогия)"

Автор книги: Эдуард Катлас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 64 страниц)

Барон еще раз посмотрел в сторону севера, туда, где по дорогам, скрытым кронами деревьев, двигались небольшие караваны с семьями жителей замка. Этими караванами уходила вся прислуга, семьи нескольких десятков его вассалов... Где-то там же, в одном из этих караванов, сейчас ехала и его семья.

Несмотря на достаточно регулярные похождения барона по деревенским девкам, он обожал свою жену и своих детей. Просто не мог сдержать себя, увидев еще одну молоденькую крестьянку, заинтересованно стреляющую глазами в сторону важного господина. Для таких девушек статный барон казался привлекательным и таинственным, человеком из другой жизни, из другого мира, существом, вылепленным из другой материи. И до недавнего времени он беззастенчиво этим пользовался.

Но он любил жену, какой бы странной ни казалась эта любовь со стороны и как бы нравы барона и его отношение к семейной жизни ни расходились с общепринятой моралью.

Старался никогда не отлучаться надолго из дому, проводил очень много времени с семьей, что было очень необычно для его положения. Боготворил ум и красоту своей законной супруги, хотя все его соседи, перешептывающиеся у него за спиной, не находили в этой женщине ничего необычного и всегда удивлялись, что такого нашел и находит до сих пор в ней барон.

В последние несколько лет Алгон охладел к романтическим похождениям, объясняя это себе тем, что просто все попробовал и новые женщины стали ему неинтересны. Но, скорее всего, он просто постарел. Так или иначе, пару лет он жил только семьей, женой и парой детишек, лишь по необходимости отвлекаясь на хозяйственные дела.

Через несколько лет старшая дочь станет невестой, и даже сейчас барон где-то в глубине сознания не переставал перебирать варианты наиболее выгодных и подходящих для нее женихов. А младший, наследник, уже начал брать в руки деревянный меч и даже иногда, под присмотром конюхов, садиться на самого спокойного мерина в конюшне, делая пару кругов по импровизированному манежу.

Сейчас этот манеж, в обыденной жизни представлявший собой внутренний двор замка, был завален запасными колчанами со стрелами. Между грудами колчанов, неуверенно столпившись в одну кучу, стояли несколько десятков добровольцев из окрестных деревень. Как бы вассалы барона ни пытались вбить в их головы основы военной науки, крестьяне оставались всего лишь крестьянами, а не воинами. Барон даже не стал ставить их на стены, надеясь, что если они не увидят врага вживую и только выпустят несколько стрел через стены замка, то это не даст им возможности испугаться, запаниковать и помешать настоящим воинам заниматься делом.

В этом вопросе Алгон был полностью не согласен с принцем, который буквально заставил баронов собрать ополчение. Он надеялся только на настоящих бойцов – тех, что стояли сейчас на стенах, сурово и мужественно, пусть и немного напряженно, глядящих на юг. Туда, откуда вскоре должен был появиться враг.

Принц просил их удерживать замок два-три дня, а затем уходить через тайный ход. Он повелел уходить даже раньше, если врагов будет слишком много и они возьмутся за защитников слишком рьяно. Алгон верил в стены своего замка и намеревался показать принцу, что бароны Ледера и их вассалы кое-чего стоят. Втайне он надеялся, что ему удастся вообще не сдать замок, хотя он не признавался даже сам себе в этих мыслях.

В закромах замка оставалось продуктов не больше чем на четыре-пять дней. Но барон посчитал, что воинов на стенах с каждым днем осады будет оставаться все меньше и скудный паек Можно будет растянуть на несколько недель. Самой заветной мечтой барона была легенда. Легенда об обороне замка доблестного Алгона, о защитниках, которые сдержали злобную армию захватчиков, остановили ее и уберегли весь север от нашествия иноземцев. О храбрости защитников, об их отважном командире. Легенда, которую будут рассказывать его внуки, которую положат.на струны барды... Но мысль об этом барон тоже никогда бы не решился произнести вслух.

– Идут, – не сказал, а скорее прохрипел стоящий рядом воин, один из самых старых и верных его вассалов.

Из леса вдалеке волной хлынули враги. Сначала группы всадников, быстро заходящие на фланги и скачущие вокруг замка по широким дугам. Затем пехотинцы, неторопливо вываливающиеся из-за деревьев, перестраивающиеся в походный строй и направляющиеся поближе к стенам замка.

Вскоре их стало много. Так много, что Алгон начал заново оценивать свои возможности, высоту стен своего дома и достаточность количества людей на стенах. Почему-то он оглянулся на добровольцев на внутреннем дворе, как будто три десятка крестьян как-то коренным образом могли изменить ситуацию.

Несколько тысяч хутов, точнее считать не было ни малейшего смысла – здесь была вся наступающая на север армия, тысячи мечей против невысоких стен, двух сотен королевских пехотинцев, трех дюжин вассалов барона и трех десятков жавшихся к центру двора крестьян.

Собрав остатки своего духа, голосом, который он считал исполненным мужества, барон выкрикнул приказ:

– К оружию! Поднять флаг короны и вымпел замка! Покажем им, что мы чего-то стоим, воины!

Почти полностью окружив замок, построившись и подтянув ближе к первым рядам лестницы, захватчики пошли на штурм. Не было никакой длительной подготовки, залпов лучников, множества ночных костров, призванных окончательно запугать защитников замка.

Просто со всех сторон, быстро разгоняясь, выкрикивая угрозы и воинственные фразы на непонятном языке, к замку ринулись тысячи воинов.

Спустя несколько минут они бились уже на стенах. Спустя, казалось, мгновения барон и его люди захлопнули ворота цитадели, отбиваясь от наступающих на пятки хутов, и едва успели положить на железные скобы тяжелый, обитый металлом деревянный брус.

Алгон огляделся, пытаясь посчитать количество выживших. Не больше пяти десятков, половину из которых составляли крестьяне-добровольцы. Не крестьяне, мысленно поправил себя барон, как будто только что вспомнив что-то, – охотники из окрестных деревень. Некоторых из них я даже знаю, они участвовали в осенних загонах.

Вслух он произнес совсем другое:

– Уходите. Уходите все, за десять минут вы пройдете по лазу и окажетесь в безопасности.

– А вы? Вы, мой барон? – спросил все еще живой, похоже единственный выживший из его людей, самый старый и самый преданный вассал. Почти такой же старый, как и сам барон.

– Иди. Покажешь путь. Я останусь. Им понадобится не больше получаса, чтобы выбить ворота. Кто-то должен сжечь все припасы. Принц приказал не оставлять ни зернышка врагу. Я намерен выполнить хотя бы один из приказов принца.

Все поняли главную мысль барона – он не собирался оставаться в живых после такого позора. Снаружи от цитадели валялись мертвыми две сотни людей, которые только что были под его командованием. И едва ли полсотни врагов.

Люди молча, один за другим, уходили к тайному ходу, ведомые его подчиненным. Барон не смотрел на них, поджигая все, что могло гореть, сваливая скромные припасы поближе к огню, мечась между разгорающимися языками пламени.

Неожиданно он осознал, что всю жизнь представлял свою смерть в постели, с сидящими рядом безутешной супругой и скорбящими детьми. Но из оставшихся доступными вариантов он меньше всего хотел бы изжариться живьем или задохнуться, так что теперь, натужно кашляя от попавшего в грудь дыма, молил только о том, чтобы враги побыстрее справились с воротами. Смерть в бою, от меча противника, никогда не виделась ему чем-то желанным. Никогда – до сегодняшнего дня.

Пять десятков воинов не успели еще полностью выбраться из лаза в глубине заросшего кустарником оврага, как поняли, что окружены со всех сторон. Хуты скатывались вниз по склонам, а наверху гарцевал отряд конников. Спасения не было нигде, и никого из них уже не интересовало, знал ли враг об этом тайном лазе заранее или их обнаружили случайно разосланные во все стороны дозоры.

Ворота наконец-то взломали, и барон с радостью зарубил первого ворвавшегося в зал врага, который так и не увидел его за клубами дыма. Потом Алгон отступил к лестнице, с предсмертной яростью отражая нападения наседающих противников. Лестница была достаточно узкой, и барон мог рассчитывать на честный поединок, а не предательский удар в спину. Поднимаясь, ступенька за ступенькой, наверх, он успел ранить еще нескольких. Его последнее желание не сбылось – он не умер от меча. Удачная стрела, выпущенная со стены замка высматривающим добычу лучником, вошла точно в бойницу и пронзила шею барона, когда он добрался почти до вершины своей цитадели. Этот же лучник успел выпустить еще несколько стрел в ту же бойницу, положив рядом с бароном, захлебывающимся кровью и медленно умирающим, двоих следовавших за ним врагов. Только потом меткий лучник осознал, что у цитадели был только один защитник. Но решил никому не говорить о своей ошибке, понадеявшись, что пожар скроет ее следы.

Два охотника, единственные, кому удалось ускользнуть от погони, знающие каждое дерево в окрестных лесах, успели достичь прячущихся на лесной дороге королевских всадников немногим раньше, чем на ту же дорогу вышли передовые отряды хутов. Это позволило Денису не потерять еще больше людей и не дало хутам развить свой первый успех.

В конце концов одна мечта барона сбылась. Об обороне замка Алгона действительно сложили легенды. О пылающем замке, захваченном врагом. О бароне, который поджег цитадель и сгорел в ней вместе с сотнями осаждающих. О мужестве полусотни вассалов барона, которые, окровавленные и пронзенные стрелами, не умирали и продолжали свою битву. О предательстве, которое погубило храбрых воинов. О доблести защитников, об их отважном командире. Об охотниках, которые спасли жизнь принца. В разных частях королевства и на разных пирах барды складывали и пели разные песни, так что порой только по имени барона можно было понять, что они рассказывают одну и ту же историю. Но что возьмешь с бардов – они всегда любят приукрашивать. Их легко простить, ведь они единственные высекают зарубки памяти на скалах времени.

Фантом не останавливался, лишь замедлил шаг. Деревня оказалась на их пути в середине утреннего перехода, и в их планы не входили дополнительные задержки, даже в случае если они встретят людей в этих глухих лесах.

Тем более что никто из них не верил, что в этой деревне мог остаться кто-нибудь живой. Жители давно должны были либо сбежать, либо угодить под один из фуражных отрядов недавно проходившей здесь армии. А как друзья успели убедиться, после встречи с голодными воинами, рыскающими в поисках припасов и, возможно, развлечений, очень мало людей оставалось в живых.

Крестьяне, даже в таких глухих деревнях, боятся всего и ни за что не будут воевать с вооруженными солдатами. За исключением единственного случая – когда у них отбирают последнее, что позволит им выжить предстоящей зимой.

Они обходили деревню по широкой дуге, по кромке леса, но даже из-за деревьев, среди которых пробирался отряд, было видно, что она безлюдна. Половина домов была сожжена дотла, оставшиеся тоже были опалены огнем, как будто поджигателям просто было лень довести свою работу до конца – что сгорело, то сгорело, а что нет, то можно было оставить времени и непогоде. Без людей и присмотра эти крестьянские избушки не простоят долго, и через несколько лет пожарище зарастет молодыми побегами. Не сменится даже поколение, и проходящий мимо путник сможет понять, что здесь была деревня, только по одичавшим фруктовым деревьям, которые раньше росли под окнами домов.

– Стервятники кружатся, – шепнул Гном, подобравшись поближе к Рему. – Им было чем здесь поживиться, до сих пор не могут оставить место своего пиршества.

Рем кивнул.

– Эта деревня очень похожа на ту... ты помнишь.

– Да, ту, из которой нас прогнали. Думаю, что та деревня сейчас ничем не отличается от этой. Лучше бы они тогда послушались нас и ушли. Но люди в этих лесных деревнях другие. Они привыкли слушать только себя. Иногда это оказывается неправильным.

– Иногда да, – кивнул Рем напоследок, ускоряя шаг и разрывая дистанцию между ним и Гномом. Их поход продолжался, и привычка не позволяла ему расслабиться. Быть неслышным, невидимым. Быть тенью леса. Тем более все, что можно, было уже сказано. А то, что было сказано, можно было и не говорить.

Капитан вел своих всадников по узким тропинкам в нескольких милях севернее Шалы. Большую часть времени они шли спешившись. Лишь изредка, когда дорога хоть немного расширялась, им удавалось подняться на лошадей и продвинуться вперед на несколько сотен шагов.

Позади растянулось полсотни его людей. Тех, с кем он провел не один год вместе. Тех самых, кого недавно он бросил на безумный, как тогда казалось, штурм крепости Менкер.

Лесные дороги были слишком узкие, и ему пришлось разделить свой отряд, чтобы охватить территорию побольше и не пропустить даже малейшего признака врага. Еще несколько его сержантов вели такие же отряды по тропам неподалеку, лишь изредка давая о себе знать сигналами королевских рожков.

Где-то на юго-западе второй день звенели мечи. Но здесь, в глуши леса, пока было спокойно. Хотя почему-то капитан чувствовал, что этому спокойствию не продлиться слишком долго.

После Менкера капитан не раз вспоминал смерть эрла. Что-то изменилось в его душе, что-то поменяло его взгляд на мир. Несмотря на то что ему не раз приходилось сталкиваться со смертью, он никогда до этого не видел у воинов почти осязаемого желания умереть. Умереть, утащив к Лодочнику своего врага.

Конечно, он слышал много легенд и баллад о героях, о мести и доблести, но до встречи с эрлом это были всего лишь легенды, не более. И неожиданно эти сказки бардов стали для него осязаемыми, реальными.

Сейчас он молча слушал сбивчивую речь только что догнавшего их связного. Всадник закончил передавать последние распоряжения короля и теперь просто рассказывал, что творится у Шалы.

– ...На второй день они начали атаку еще до рассвета. Опять пошли всей толпой, без подготовки, с ходу, прямо на наши укрепления. Безумие, говорю я вам, просто безумие. Прорыв за прорывом, наши едва успевали отбрасывать их обратно за этот ручей, который нельзя назвать даже речкой. Он не задерживает пехоту и на одну лишнюю стрелу. И вся Шала уже забита их трупами, а они все наступают и наступают. Но наш король – великий полководец, говорю я вам, и никто с этим не сможет поспорить. Он так распоряжается теми скудными резервами, что у нас есть, что враг раз за разом вновь оказывается за рекой. Да, это все же река, раз они так и не смогли взять наш берег. Мы сделали ее рекой, и после этой битвы никто и никогда не назовет Шалу ручьем.

Капитан машинально кивнул – скорее тому, что мысли солдата неожиданно перекликнулись с его собственными. И тем самым подлил масла в огонь. Парень продолжил повествование с удвоенной силой:

– Справа Лес Чар преградил им путь, вы знаете? Я говорю вам, это было чудо, мне самому удалось это увидеть. Деревья поднимались прямо на глазах, прямо вдоль ручья, то есть реки. Там теперь такая чаща, что даже на четвереньках не проползти. Хуты пытались. Говорят, что наши видели, как несколько сотен зашли в лес и больше оттуда не вышли. Колдовство народа Леса – страшная штука, говорю я вам, и нам повезло, что народ Леса за нас...

– Тихо, – перебил его капитан, – помолчи, воин. Капитан поднял руку и прислушался. Потом молча, не говоря ни слова, потянул меч из ножен. Он не обернулся, ему было достаточно услышать лязг вынимаемых его воинами мечей.

– Кажется, пришло и наше время, – пробормотал он. Немного повернув голову в сторону вестового, он тихо приказал: – Возвращайся. Доложи, что хуты нашли обход.

– Вы уверены, что это хуты, мой командир? – спросил парень, напряженно глядя вперед. Его медлительность стоила ему жизни. Стрела вонзилась чуть выше ключицы, как раз над легкой открытой кольчугой, которую надел вестовой, не думавший, что может оказаться где-то поблизости от врага.

– Вперед! – рявкнул капитан, пытаясь прикрыться от летящих стрел своим небольшим щитом.

Одна стрела задела его ногу, но всего лишь слегка. Капитан только досадливо поморщился, почувствовав, как из глубокой царапины полилась кровь и быстро начала намокать штанина.

Стрела заставила его замешкаться, и в это время десяток воинов успел проскользнуть вперед, обогнав его и прикрыв щитом из живых тел.

Враг оказался неподалеку. Хуты тоже не слишком ожидали этой встречи на лесной дороге и лишь на какие-то мгновения опередили патруль. Стрелы были выпущены, и теперь все решали мечи.

Позади прозвучал тревожный звук рожка, созывающий соседние отряды к месту схватки. Но было понятно, что все решится быстрее, чем та четверть часа, за которую любой из ближайших отрядов сумеет пробраться сквозь лес к ним на помощь.

Бой развернулся прямо на узкой дорожке и рядом с ней, между деревьями. Полсотни королевских воинов против, как прикинул капитан, по крайней мере двух сотен хутов, посланных в обход.

На стороне хутов оказалась и внезапность. Но они плохо сумели ею воспользоваться. Как успел заметить капитан, кроме вестового от их стрел погибли еще двое его подчиненных. И хуты были вымотаны длинным переходом вокруг болот.

Воин крепче сжал меч и встретил первого врага резким ударом сверху. Красивым, страшным, «показушным» ударом, который почти никогда не использовался в реальных поединках, всегда оставаясь лишь одним из приемов тренировочного арсенала. Ударом, которого никак не ожидал первый враг, погибший сегодня от руки капитана.

Когда первый из соседних отрядов подоспел на помощь, капитан умирал. И почему-то он радовался, что умирал красиво. Не как последний павший от его меча хут, визжавший от боли, с ужасом глядевший на обрубок руки, из которого потоком хлестала кровь. Не как ближайший из его товарищей, до последнего мгновения пытавшийся зажать обеими руками распоротый до середины живота бок.

Капитан умирал красиво – в его груди, прямо под сердцем, глубоко застряла катана, которую так и не успел вытащить лежавший рядом с ним, теперь уже мертвый, враг.

Наверное, именно так он и хотел умереть. Наверное, именно поэтому он, опытный воин, все же пропустил этот удар, хотя ранее сумел отразить сотни других. Его желание, неосознанное, которое он никогда не произнес бы вслух, а если бы произнес, то стал бы смеяться над самим собой, – его желание умереть красиво в конце концов сыграло с ним злую шутку. Воин промедлил лишнее мгновение, представляя катану в своей груди. Он представил себе свою мечту слишком сильно, и она стала реальностью.

Каждый воин думает о смерти. Каждый воин представляет ее, хотя и по-разному. Некоторые представляют себя умирающим в постели в окружении сыновей и внуков, и единственной их мечтой становится пережить эту битву, это сражение, эту войну, чтобы успеть уйти на покой до следующей. Некоторые грезят о смерти героя, в зените славы, о такой смерти, о которой потом будут слагать легенды. Хотя такие грезы больше свойственны новобранцам. Мечты других – таких, как капитан, – не такие громкие. Просто лежать красиво, на поле своей победы, еще не состарившимся, лежать и чувствовать красоту своей смерти.

Как бы то ни было, он позволил своему желанию осуществиться только тогда, когда исполнил долг. Враг не прошел здесь, две сотни хутов были остановлены маленьким патрулем, и только несколько десятков успели отступить в лес, услышав приближение подмоги.

Капитан умирал, вспоминая эрла Людвига. Почему-то он надеялся, что эрл удостоит его чести и подождет его у пристани, чтобы они смогли разделить плату за переправу на двоих. Время ведь не должно быть так же важно для мертвых, как и для живых. Эрл подождет его.

– Давай свою крысу, – пробурчал Гном, обращаясь к Фантому.

Фантом, успевший во время дневного перехода подстрелить лесного кролика, молча выудил тщательно завернутую тушку из котомки и отдал Брентону.

– Как пойдем дальше? – спросил Рем, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Желательно быстро, – съязвил Гном. Он явно был не в духе, хотя никаких внешних причин для этого вроде не было.

Последние дни каждый вечер они обсуждали, каким образом могут справиться с наверняка немалым гарнизоном, оставшимся в Бухте Туманов. И каждый раз ни к чему не приходили. Большинству из них казалось, что на этот раз корона поставила перед ними действительно невыполнимое задание.

Мугра, сидевший по другую сторону костра, казалось, излучал спокойствие. На его ладони тихо помаргивал огонек, то разгораясь, то почти исчезая, прячась между пальцами.

То, что Волк был целиком поглощен своей новой забавой, позволило Виктору спокойно заняться своим делом. Он аккуратно раскрыл кожаный кошель и еще раз взглянул на его содержимое. Он сознавал, что колдунья сделала ему поистине королевский подарок, но до сих пор не до конца понимал, как правильно им пользоваться.

Глядя на зеленоватый камешек, находящийся внутри, маг сплетал и расплетал заклинания, иногда по привычке шевеля губами. Изучение камня продолжалось не одну неделю, но он так и не был до конца уверен в том, что сумеет воспользоваться им правильно.

Через какое-то время он вздохнул и вновь затянул ремешок, скрыв камень от своего взора. Поднял голову и тихо окликнул многорукого:

– Аль, подходи. Пора разобраться с твоим тотемом.

– Решили? – так же тихо спросил воин, бесшумно поднимаясь с места.

– Да, – кивнул маг, – пусть будет кобра.

Лакар хмуро смотрел на происходящее, но не вмешивался, скользя взглядом по полю битвы и время от времени оглядываясь на стоящих позади ординарцев. Как будто пытаясь убедиться, что они действительно наготове и ждут его приказаний.

К полудню хуты навалились на оборонительный рубеж его армии с яростью обреченных. Сразу в нескольких местах рубеж на Шале был прорван, и сейчас схватки завязались в глубине линий защитников. Но Лакар ждал.

В одном месте врагу ненадолго удалось закрепиться, разметав защитников и создав крохотный плацдарм, в который тут же ринулись новые нападающие с другого берега. Через мгновение несколько сотен хутов сражались в глубине защитной линии и ситуация грозила стать необратимой. Лакар ждал.

Из-за небольшого леска в нескольких сотнях шагов от берега, медленно разгоняясь, в сторону прорвавшегося врага устремилась полусотня тяжелых конных рыцарей. Они использовали старый прием, который Лакар еще несколько дней назад приказал применять без дополнительных команд с его стороны.

Хуты, не ожидавшие встретить конников, были сметены и отброшены обратно за реку. Рыцари же, посчитав свою миссию исполненной, тяжело развернули лошадей и отправились в укрытие.

Прорыв был ликвидирован в считанные мгновения. Лишь несколько всадников, не сумевших остановиться, влетели в реку и были накрыты стрелами с противоположного берега. Две лошади остались лежать в воде, и, насколько Лакар успел заметить, одного из его рыцарей оттащили обратно в укрытие уже мертвым. Этот рейд тяжелой кавалерии оказался удачным – они не только сбросили хутов с этого берега, но и уничтожили несколько сотен врагов, сами потеряв лишь немногих.

Но тем не менее каждый такой прорыв уменьшал количество защитников. Как только хутам удавалось вступить в рукопашную, бой начинался на равных, и обе стороны несли приблизительно одинаковые потери, что никак не устраивало короля при почти трехкратном перевесе сил у нападающих.

Оборона держалась третий день. Необычайно долго в условиях битвы почти на открытой местности. Но слишком скоротечно для того, чтобы коренным образом поменять расстановку сил. Хуты все больше и больше растягивались к востоку, прорывы на дальних рубежах с той стороны становились почти ежечасными. Только тысяче легкой кавалерии, мечущейся вдоль берега, удавалось помогать пехотинцам раз за разом отбрасывать наступающих. Король был готов в любой момент отдать приказ об отступлении на запасные рубежи. Но он все же ждал.

Растянутая линия обороны пока отвечала его замыслам. Нападающие, почти не имеющие кавалерии, ограниченные в возможности быстро перемещаться вдоль берега, волей-неволей сами попали в западню, нападая вдоль всего берега. И в этих условиях возможность быстро собрать в одном месте мощный кулак из легких кавалеристов и тяжелых конных рыцарей оказывалась крайне полезной.

Но Лакар не думал, что так продлится слишком долго. Либо хуты обойдут их еще дальше с востока, либо они наконец-то вновь соберут все свои силы в единый кулак и бросят их на прорыв в одном месте, несмотря на громадные потери, которые они понесут при таком нападении. Самым тяжелым был первый день, когда именно так они и сделали. Но в первый день его воины стояли насмерть, множество ловушек заставило хутов завязнуть у реки, и прорыв не удался. Теперь же берег был почти голым, лишь трупы врагов, до сих пор во множестве валявшиеся у самой реки, обозначали места наиболее тяжелых боев.

Вечерние похоронные отряды не справлялись. Слишком большие потери, слишком много убитых хутов глубоко завязло в ямах-ловушках, будучи крепко насаженными на спрятанные под водой колья, валялось на оборонительном валу королевской армии. Воду из Шалы теперь нельзя будет пить несколько лет, пока питающееся падалью зверье не сумеет переварить богатое угощение. Пока останки человеческих тел не будут поглощены раками, прячущимися под камнями.

Стервятники уже сейчас сотнями кружились над тихим течением Шалы, но пока не решались начать пиршество – живые отгоняли их от мертвых.

Король ждал. Он не верил, что враг не заготовил сюрпризов. Лакар ждал, когда хуты бросят на стол основные козыри, чтобы накрыть их своими.

Замок барона Литона на востоке пал. Замок барона Керона на востоке пал. Защитники этих замков сделали все, что смогли, Керон даже сумел продержаться почти два дня и перед самым поражением открыть ворота и вырваться из осады с парой десятков оставшихся в живых вассалов.

Денис оценивал оставшиеся у врага силы в четыре тысячи пехотинцев. Но и его люди понесли потери во множестве мелких стычек на проселочных дорогах, во внезапных схватках посреди полей.

Сейчас маршал востока и барон Хольм заперлись в цитадели Ледера с семью сотнями воинов и всем ополчением, которое они сумели собрать. Еще шесть сотен должны были оборонять замок Харро – по расчетам Дениса, хуты либо уже обложили и его, либо должны были сделать это в ближайшие дни.

Остальных своих воинов, около пяти сотен конников, собранных из остатков королевской кавалерии и конных вассалов барона, Денис объединил в один отряд, который сейчас метался под его командованием по провинции.

Принц оценивал, что в провинции находится почти сорок пять сотен вражеских пехотинцев. Около двух тысяч осаждали Ледер, еще полторы тысячи, по данным разведчиков, ушли к замку барона Харро, как только стало понятно, что цитадель Ледера с ходу им взять не удастся. Остальные растянулись по провинции, пытаясь найти продовольствие, грабя оставшихся в деревнях крестьян.

Провинция была слишком густо заселена, и, несмотря на поток беженцев, устремившихся на север и на запад, к центральным районам королевства, слишком много крестьян остались в своих домах. Слишком много зерна было припрятано, слишком много скотины оставалось в стойлах. И если принцу не удалось уморить вторгшуюся армию голодной смертью, он тем не менее собирался сделать так, чтобы каждый кусок еды застревал у врагов в глотке.

Сначала за продовольствием хуты отправлялись небольшими отрядами, по несколько десятков человек. Однако после того как почти половина таких отрядов не только не привезла желанную еду, но и не вернулась вообще, хутам пришлось их укрупнить. Денис предполагал, что сейчас около десятка отрядов по сотне хутов в каждом рыскали в окрестностях Ледера в поисках еды. А так как в ближайших от столицы провинции деревнях продовольствия не было и в помине – об этом принц позаботился прежде всего – то хутам приходилось в поисках забираться все дальше и дальше.

За этими отрядами Денис сейчас и охотился. Единственным желанием принца было как можно больше измотать противника к тому моменту, когда они поймут, что цитадель Ледера с ходу им взять не удастся, запрут в ней людей Хольма небольшим отрядом, а сами всерьез возьмутся за грабеж и мародерство в провинции.

Хотя и на этот случай у принца была припасена пара задумок. Он понимал, как понимали и командиры врага, что, как только основная часть армии разбредется по провинции в поисках еды, она станет неуправляемой. Перестанет быть армией, если быть точным, и превратится в разрозненные кучки мародеров. Денис догадывался, что только поэтому лидеры вторжения держат людей под стенами цитадели. Только это позволяло им сохранять армию боеспособной.

Всадники несколько раз видели дезертиров, оставивших осаду и рыщущих в поисках еды. Принц понимал, что без нормальной еды и новых побед таких в ближайшее время может стать больше, значительно больше.

– Мы нашли их, мой принц. Пеший отряд, девять десятков. Если поспешим, то нагоним их через полчаса, они не успеют дойти до ближайшей деревни. – Один из разведчиков осадил лошадь прямо рядом с принцем.

– В деревне кто-то остался?

– Так не скажешь, мой принц. Выглядит пустой, но кто-то может прятаться в домах. Скотины нигде не видно, но в закромах и схронах, возможно, осталось зерно.

Принц кивнул.

– Выступаем.

Войска с восточных рубежей отступили на запасную линию, повернутую от реки на север, под покровом ночи. Растягивать линию обороны, пытаясь сдержать хутов, не имело смысла – они все равно были повсюду. Вечером последнего дня отряд из почти пяти сотен хутов зашел в тыл восточного фланга. Потери оказались ужасающими. Ситуацию опять спасла конница, разметав нападавших, но поражение королевских войск на прежних рубежах теперь становилось только делом времени.

Время – оно решало все. Каждый день превосходяще» их в численности, но оголодавшая и уставшая армия врага теряла силы. Каждый новый день повышал шанс того, что Грегор сумеет пробиться и привести за собой армии запада. Каждый следующий день оставлял меньше времени до осенних дождей и зимней стужи, которые сломили бы врага, не укрепившегося на зимних квартирах, окончательно. Впрочем, до зимы дней оставалось еще слишком много, чтобы всерьез на это рассчитывать.

Хотя король продумывал и подобный исход. Очевидно, он не мог даже мечтать задержать хутов у Шалы до прихода зимы. Но он мог отступить, заставить врага преследовать его, осаждать крепости, заставить чужеземцев играть в чехарду на чужой земле. И даже проиграв, он не дал бы выиграть и врагу. А зима расставила бы все по своим местам. Чужеземцы бы исчезли, но и королевство после такой войны осталось бы только пятном на карте, в разрухе, обнищавшее, с опустошенными центральными провинциями. Поэтому королевские войска стояли у Шалы, истекая кровью солдат.