355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Эдгар Пенгборн » Дэви » Текст книги (страница 13)
Дэви
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 16:53

Текст книги "Дэви"


Автор книги: Эдгар Пенгборн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

Теперь я увидел его.

Недалеко от вершины холма, с которого мы спустились, между лесом и дорогой, футах в тридцати от нее, лежал валун. Плоская верхушка камня была наклонена в сторону леса, так что с дороги ее было не видно. Лежал ли он на камне уже тогда, когда мы проходили мимо, или же прыгнул туда только что? Возможно, он не был голоден или же его сдерживал тот факт, что нас четверо. Возможно, он знал, что мой лук опасен. Я представил, как он играл, делая вид, что собирается прыгнуть на нас; как ходила туда-сюда его задница; как он наслаждался этими кошками-мышками и, наконец, по каким-то ему одному известным причинам, позволил нам пройти. А вот теперь, подчиняясь сиюминутному капризу, он стоял на камне во весь рост, и я видел это темное золото на фоне темнеющего летнего неба.

Он взглянул на нас, а может, и не на нас вовсе. Должно быть, он знал, что расстояние слишком велико для моей стрелы, если был опытен в подобных делах… Потом он грациозно, безо всякой спешки, повернулся и начал смотреть в противоположную сторону, на юг, через долину – наверное, с безразличным видом разглядывал дымки над другими населенными пунктами.

Постояв так, он сел и поднял переднюю лапу, лизнул ее и почесал макушку. Потом вылизал свой бок, задрал заднюю левую лапу – точь-в-точь, как большая кошка, – наклонился и обнюхал собственные причиндалы. И очень забавно скатился с наклоненной верхушки валуна, тут же непринужденно выпрямился, снова завалился на спину и принялся кататься по земле с задранными лапами. Когда эта игра ему прискучила, он прыгнул в сторону, прошествовал в лес и был таков.

16

Тогда я впервые увидел деревню изнутри. С тех пор мне пришлось повидать много больше, и далеко не все я могу ясно вспомнить, поскольку, когда я был с Бродягами Рамли, мы посетили массу деревень в Леванноне, Бершере, Коникуте, Катскиле и провели больше года в Пенне. Атмосфера и люди могут очень отличаться друг от друга, но общая ситуация в целом одна для всех стран. Где бы вы ни наткнулись на деревушку, они построены с единственной целью: дать маленькому человеческому сообществу немного безопасности в мире, где наше племя давно уже не многочисленно, не богато, не умно и не слишком храбро – как это было в Былые Времена.

Обычно они имеют форму прямоугольника и расположены в местечке, где ручей течет по довольно ровной земле. Питьевую воду берут вверх по течению, а ниже деревни он считается сточной канавой – можно не закапывать нечистоты в землю. Главная улица, делящая деревню пополам, бывает довольно широкой и, как правило, прямой, так что, входя в главные ворота, вы увидите на другом конце деревни ворота задние; остальные улицы будут узкими. Еще имеется расчищенная площадка, чаще всего называемая парком. Парк может располагаться за пределами изгороди, а может занимать центр селения, выходя на главную улицу. Обычно он оборудован эстрадой, скамьями для порки, позорным столбом и, возможно даже, симпатичным бассейном для детей. Вы непременно обнаружите один квартал, выглядящий лучше остальных – дворы больше; кроме обязательных овощных грядок, клумбы; даже раб выглядывает из-за сортира, демонстрируя всем, что семья владеет двумя-тремя слугами, а не арендует их в рабских бараках. Рядом с бараками вы можете найти то, что люди иногда называют «фабрикой», а на самом деле это склад для местной промышленности – домашнего текстиля, корзин, столярных работ и так далее. В том же районе будет полицейский участок, тюрьма, общественная конюшня, законный бордель, кузница и, возможно, яма для травли, если селение может позволить себе содержать ее. Будут еще и несколько кварталов, застроенных домишками, прижавшимися друг к другу, покосившимися, с хозяевами-пьяницами, предпочитающими чаще спать во двориках, чем в этих домах – в конце концов, будучи независимыми свободными людьми, они могут позволить себе такой ночлег. И если какие-нибудь свиньи из процветающих соседних кварталов заглядывают в эту часть селения, они предпочитают ходить парами.

Между этими крайностями стоят кварталы среднего класса, где общественные идеалы возвращаются назад, к Былым Временам; где дома абсолютно похожи друг на друга; где дворы и сады абсолютно похожи друг на друга; и даже сортиры абсолютно похожи друг на друга – с маленькими окошечками в форме полумесяца, абсолютно одинакового размера, испускающими одинаковый аромат общественно важного единения…

Теперь, когда я столь поспешно сделал Сэма Мистером, он уже не мог выйти из этого образа, обнаружив, что вполне может командовать и наслаждаться этим. Он все еще выдавал себя за любимого советника господа Бога, когда мы ворвались в «Черный Принц». В результате тощий старец, ответственный за спальные мешки, лебезил перед нами дальше некуда, но и содрал с нас вдвое большую плату за две своих лучших комнаты, которые сделали бы честь любой свиноферме; Сэм хотел было поторговаться, но испугался, что это испортит наш образ – большие шишки не торгуются. Позже он признался, что принятое решение очень опечалило его, происходившего из длинной династии знаменитых куриных воров. Он наверстал свое позже, когда мы присоединились к Бродягам. Я слышал, как папаша Рамли говорил, что Сэм смог бы задешево купить бороду пророка, имея в виду самого Иеремию, что было практически самой высшей похвалой в устах папаши Рамли. Вы же знаете, как пророки привязываются к своим бородам, а Иеремия был энергичным типом, сумевшим так преуспеть в скорби и стенаниях, что его в конце концов затолкали в ковчег и пустили по реке, чтобы избавиться от такого пророка.

Группа каких-то паломников с севера уже заняла самые лучшие комнаты в «Черном Принце», выходящие на Майн-стрит; наши две, полагаю, по лучшести были вторыми, каждая с длинным узким окном, смотрящим на север. Я бы удавился, если бы обнаружил что-нибудь менее комфортабельное. Стены над расшатанными койками, которые именовались кроватями, пестрели темными пятнами, свидетельствовавшими о постоянных столкновениях между человеческой расой и одной из наиболее близких к ней рас, искренне обожающей человечество. И поверх всего, точно святое благословение, витал капустный дух. В клопах, насколько я понимаю, нет ни радости, ни доброты. Даже человечество они обожают из-за глубоко укоренившейся жадности. Они обладают интеллектом, что правда то правда, – а как бы еще они могли определить точный момент, когда вы уже почти заснули, и выбрать этот момент для нанесения удара?..

Дион говорит, клопы действуют инстинктивно. Я спросил его: «А что такое инстинкт?» Он сказал: «Иди ты к черту!» Тогда Ники вставила замечание, что если вы делаете нечто чертовски умное, не зная почему, то это и есть инстинкт. Однако я все-таки считаю, что у них есть разум, и, возможно, они размышляют слишком много, до тех пор, пока излишние размышления не портят все их поведение, ибо сами посудите: я никогда не видел клопа, который продемонстрировал бы мне хоть намек на симпатию, что бы я для него ни сделал. Презрение – вот что они демонстрируют. Пре-зре-ни-е… Я знавал одного клопа, который смотрел прямо мне в глаза, когда с его пасти сочилась моя кровь, и по его язвительной морде кто угодно мог бы понять, что он сравнивает меня с другой своей едой и отмечает одни сплошные недостатки – слишком соленый, с душком, не хватает соуса и так далее… Он бы не похвалил меня, даже поперчи я свою задницу и намажь ее маслом. Так что я презираю их в ответ. И ненавижу, черт бы их побрал!..

Важный философский момент, который я пытаюсь донести до вас сквозь туман вашего непонимания, вот каков: если человеческой расе суждено вымереть, что получится из клопов? Простите меня за то, что я проклинал их. Мы должны отвечать добром на зло, говорят…

В эволюционном смысле они выросли вместе с нами и не смогут без нас. С блохами все в порядке. Блохам мы не нужны. Они могут есть все, что угодно, даже сборщика налогов. Но клопы зависят от нас, и мы за них в ответе. Мы сделали их тем, что они есть. И они кричат нам: «Ну же, боритесь, иначе мы тоже погибнем!» Поэтому давайте-ка будем бороться[22]22
  Я уложу его в постель, Ники – к утру он проспится. (Дион)


[Закрыть]

* * *

Я отвлекся, прежде чем начать описывать, что перебродивший экстракт винограда, растущего в диком виде здесь, на острове Неонархей, обладает любопытным побочным эффектом, а именно – способностью опьянять. Во всяком случае, прошлой ночью это было; сейчас следующее утро и несколько поздновато – но зато я, наконец, понял: жить буду…

Вчера вернулся капитан Барр, и мы устроили праздник. Капитан заплыл дальше, чем намеревался. Он сказал, что отчасти его вело нежелание верить в то, что он обнаружил.

Больше нет никаких сомнений в том, что остров, на котором мы поселились, самый маленький и самый западный из архипелага в Былые Времена называвшегося Азорами. Все острова – меньшего размера и другой формы, разумеется, из-за повышения уровня воды – находятся там, где и должны быть по старым картам. И ни на одном из них капитан Барр не смог обнаружить никаких признаков человека. Козы, дикие овцы, обезьяны – есть; на одном острове люди мельком заметили стаю животных, похожих на коричневых диких собак, преследующих оленя. Птицы были повсюду, а в заливе, где «Утренняя Звезда» бросила якорь, в мелкой воде резвились огромные змеи и твари, описания которых нет ни в одной книге Былых Времен. Но – ни одной человеческой фигуры, ни дымка на фоне неба. В ночные часы с корабля не было видно ни одного огонька, не слышно ни звука, кроме стрекотания насекомых, кваканья лягушек и криков ночных птиц да шепота прибоя, набегающего на песчаный берег. В самых лучших естественных гаванях джунгли подходили прямо к краю воды, скрывая развалины того, что могли построить люди в Былые Времена.

Наша древняя карта показывает, что на этой промежуточной станции между Европой и Америками сходились морские и воздушные пути. Мы знаем, что здесь были гавани, аэропорты, города.

Здесь не упало ни одной бомбы в тот момент, который Джон Барт назвал «Днем взрыва». Их вообще упало очень мало, и уцелевшие правительства позже назвали случившееся «несчастным случаем» – Барт добавляет, что уничтожение двадцати с лишним миллионов нью-йоркцев и москвичей может, пожалуй, быть признано «довольно крупным несчастным случаем». Видимо, на этих островах запустение произошло вследствие бедствий, которые стали следствием войны. Джон Барт размышляет в своей книге, сколько несчастий стали непосредственным творением человеческих рук, а сколько – результатом мутаций вирусов и бактерий, и приходит к обоснованному выводу, что никто не может с уверенностью сказать этого… А может, здесь, на островах, шло длительное, спокойное, почти методичное угасание: увеличение количества бесплодных, превышение смертности над недостаточной рождаемостью – в популяции, которая так привыкла, что о ней заботятся передовые технологии, что уже не могла заботиться о себе сама, и так продолжалось до тех пор, пока где-то в кустах не умер старик, которому некому стало вырыть могилу.

В конце концов, в наших собственных родных краях по тем или иным причианм вымерло множество нечеловеческих видов. К примеру, я никогда не видел синей птицы…

* * *

Эти паломники были забавной компанией, которую опекал любезный худощавый священник. У него были длинные желтые волосы, которым не помешала бы хорошая помывка, и простодушное спокойное лицо. Казалось, его нос сужался слишком сильно, потому что кончик был маленьким, а расстояние между молочно-голубыми глазами – достаточно большим… В общем, как у мыши. Мне он понравился. Когда человек носит длинную священническую рясу, трудно сказать, ходит ли он на цыпочках, но казалось, отец Фэй именно так и поступал, ибо в его походке наблюдалось какое-то забавное покачивание вверх-вниз, прекрасные светлые волосы плавно вздымались при каждом шаге, а на губах все время играла радостная, задумчивая или робкая улыбка Все паломники уважали его, даже одиннадцатилетний мальчик Джерри, который доставлял отцу Фэю немало хлопот – неуважение тут ни при чем, просто все десятилетние таковы.

Я заметил Джерри даже раньше, чем мы оказались в «Черном Принце». Когда мы приближались к гостинице, паломники как раз выходили из церкви, ровненькой колонной, с отцом Фэем, топающим во главе. И Джерри ухитрился оказаться в хвосте колонны так, что его па и ма не заметили этого. И тут он отстает еще больше и начинает откалывать фокусы, и волнистый хохолок на мальчишеской макушке торчит так, что сами ангелы не смогли бы пригладить его. Сначала пацан отклячивает зад и сутулится, изображая бедную пожилую даму, одну из паломниц; затем он распрямляется, задирает до пупка свою белую паломническую рясу и шагает дальше с голым задом, искусно изображая походку отца Фэя, с небесной улыбкой на веснушчатом лице, а его маленький конец подпрыгивает при каждом шаге, точно крошечный флажок на ветру. Это было ужасное кощунство, но помню, что даже Джед не смог удержаться от смеха…

Они направлялись в Святой Город Набер, как почти все группы паломников, которых можно было встретить к западу от Гудзонова моря; их белые одежды вкупе с черной рясой отца Фэя сразу говорили, кто они такие, и ни один солдат с любой стороны не осмелился бы потревожить их.

После того, как мы с Сэмом улеглись в свои постели и попробовали уснуть – тем же были заняты и Джед с Вайлет в своей комнате, – я услышал, что Джерри принимает ванну. Его ма, очевидно, настояла, чтобы слуги помогли ей поднять в комнату жестяную бадью и натаскать воды. Пацан наслаждался купанием и устроил адский шум – хохоча, плескаясь и отпуская дурацкие замечания, – можно было подумать, что бедная женщина моет короля бандитов. Потом снизу поднялся па; на миг повисла робкая тишина, послышался звонкий шлепок по мокрому заду, и впредь Джерри вел себя, как уж-жасно хороший мальчик.

Что касается нас с Сэмом, то наши койки очень скоро оказались чересчур избитыми и окровавленными, чтобы ими можно было воспользоваться. Мы бросили попытки заснуть, хорошенько перетряхнули одеяла и расстелили их на полу, надеясь, что вражеские силы потратят много времени на поиски, и мы успеем хоть чуть-чуть отдохнуть.

Душная летняя тьма жужжала и звенела голосами насекомых и лягушек, но я слышал и другой голос – и вовсе не лисица и не дикая кошка его подавала. В гостинице, окруженный сотней других тяжелых запахов, я не мог уловить смрад тигра, но я ощущал его присутствие. Я видел его снова и снова, таким, каким он был на своем камне в свете позднего летнего дня, и знал, что он где-то здесь, в темноте, и возможно, совсем недалеко.

Когда, наконец, он подал голос, даже насекомые затихли на миг, как будто каждое безмозглое стрекочущее создание задрожало своим крошечным тельцем, спрашивая: «Что это было?»

Рык был резкий, короткий, грубый. Он кажется не слишком громким, но обладает хорошей способностью разноситься далеко и по всем закоулкам. Он никогда не длится слишком долго, и зверь не скоро повторяет его. Возможно, он рычит, чтобы до предательской дрожи испугать смельчаков. Его рык слишком всепроникающ, слишком басовит, и ваше сердце слишком сильно сжимается и дрожит, чтобы вы могли составить себе верное представление о его местоположении. В ту ночь он мог находиться в полумиле от нас, а мог – и в самой деревне, шагая по одной из темных улиц, тяжелый, спокойный и готовый убивать. Я подкрался к окну, робко, как будто внутри этого здания издаваемый мною шум мог подвергнуть меня же опасности. В темноте раздался голос Сэма:

– Похоже, поганец где-то поблизости.

Я слышал, как он шевельнулся и приподнялся на локтях, прислушиваясь к ночи – точно так же, как и я сам.

Тигр больше не подал голоса, зато в соседней комнате неожиданно вскрикнула Вайлет:

– Ох, Джед! Ох, ох…

Ее возглас был заглушен ритмичным скрипом койки, а затем раздался тяжелый удар, точно деревянная рама грохнула о стену; на миг-другой стало слышно, как Джед стонет, точно раб под плетьми, и Сэм сказал вполголоса:

– Черт бы меня побрал!

Вскоре за стеной все затихло – по крайней мере, до нас не доносилось ни звука. Сэм подошел к окну и пробормотал:

– Забавно… Не думал, что он может.

– Только один раз… Вайлет говорила мне. Только один раз, с той шлюхой из Кингстона, о которой он так часто рассказывает.

– Да, мне она говорила то же самое.

Я чувствовал, что Сэм смотрит на меня сквозь тьму добрым и изучающим взглядом. Потом он высунулся из окна, его лицо, тускло освещенное светом звезд, было обращено к темной деревне.

– Маленькая п…зда давала тебе, Джексон?

– Да.

Думаю, мое легкое смущение было результатом приютской выучки, смесью угрюмого ханжества и благочестия – этой клейкой дряни, которой человеческая раса так часто наказывает своих детей, ничуть не хуже, чем смолой и перьями.

Мы с Сэмом услышали, как где-то в деревне плачет ребенок, возможно, испуганный тигриным рыком; это было нескончаемое беспомощное хныканье, которое пытался успокоить усталый и добрый женский голос. Я слышал, как она говорила, где-то далеко, бесплотно, как будто слова сами по себе висели в темноте:

– Ну, малыш, он ведь не доберется до тебя…

Когда утром я оделся, до меня окончательно дошло (а подозрения закрались еще за ужином прошлым вечером), что не так-то это просто – разом превратиться из крепостного дворового мальчишки, самой низшей категории после рабов, в племянника длинноногого Мистера. Я совершил это чудо, разумеется, но это было не слишком большим утешением. За то, что притворяешься аристократом, положено суровое наказание – точно так же, как и крепостному дворовому мальчишке, напялившему белую набедренную повязку свободного человека. Я должен был потолковать с Сэмом о замечательной силе простой белой набедренной повязки, но он был больше заинтересован в практической стороне, нежели в заумной философии.

– Сдается мне, Джексон, ты должен постоянно следить за этими чертовыми мелочами. Например, не ковырять в носу и не вытирать его так громко рукой. По крайней мере, не делать это во время еды. Вчера вечером за ужином я не хотел тебе ничего говорить, когда эти паломники чавкали прямо у нас под носом.

– Ладно, – сказал я. – Просто у меня был насморк. И потом я видел, как джентльмены делали так же в «Быке и Железе».

– Есть старая поговорка: «У аристократов свои привилегии», но племянник Мистера – вовсе не такая важная птица, Джексон. И еще – придерживай язык. Например, когда вчера принесли ту забытую Богом копченую треску, которая воняла, как куча кошачьего дерьма… Так вот, аристократ, конечно же, сказал бы, чтобы ее унесли прочь, и сказал бы так, что надолго бы запомнили но… Когда за столом сидит целая шайка святых паломников, Джексон, он не станет орать: «Кто обосрал всю мою тарелку?» Он просто не станет так делать, Джексон.

– Прости, – сказал я мрачно; в ту ночь мне так и не удалось выспаться. Я не знал, что паломники так не говорят.

– Да нет, дело не в том, Джексон. На самом деле, я думаю, они тоже так делают, фигурально выражаясь. Но самое главное – то, что ты должен думать, как влияешь на молодежь, чума ее побери. Возьми хотя бы этого малыша Джерри. В следующий раз, когда его ма велит ему съесть что-то, от чего он не в восторге, спроси себя, что он сделает и скажет – если его па будет далеко и не сможет это услышать. Просто спроси себя.

– Понимаю, что ты имеешь в виду. Хотя он все равно засранец. Увы, я не мог унять Сэма, когда на него находило настроение читать лекции.

– Или, к примеру, бздение, Джексон. Обычные люди, вроде тебя или меня, не обратят на это внимания или просто посмеются, но если ты собираешься быть племянником Мистера, ты должен действовать немного по-другому. Если тебе нужно испортить воздух, не говори: «Ха, а разве нельзя?» Нет, сэр, ты должен напустить на себя печально-мечтательный вид и оглядеть всех остальных, как будто ты и представить не мог, что они могут совершить такую неприличную вещь.

Тут в комнату вошли Вайлет и Джед, и Сэм от меня отвязался. Джед выглядел хуже некуда – под глазами темные круги, как будто он всю ночь не спал; большие неуклюжие руки трясутся, – так что Вайлет, разумеется, беспокоилась о нем. Сэм вежливо осведомился о клопах, однако Джед, не слушая, посетовал:

Я всю ночь молился, но слово Божье осталось скрыто от меня.

Вайлет сказала:

– Ну, Джед…

И принялась гладить его руку, а он просто стоял – две сотни фунтов мрачности, огромная безобидная туша, выбитая из колеи, утратившая весь свой боевой дух. – Я должен покинуть вас, – сказал он, – неисправимый грешник.

Джед устало и тяжело опустился на мою койку. Я видел, как он смотрит в пол, и смутно удивился, обнаружив, что его рука лежит на моей котомке, на золотом горне, но он тут же убрал руку, как будто был недостоин касаться вещи, к которой притрагивались руки святого отшельника.

– И Господь сказал: я изрыгну тебя изо рта моего… вот что он сказал, это есть где-то в книге. И это не все…

– Ну же, Джед, миленький…

– Нет, тише, женщина. Должен напомнить тебе, что молвил апостол Саймон: «Господь сказал, но я отвернулся от него». Помнишь? Это то, что он молвил после того, как отказался от Авраама, умирающего Выразителя, колесованного на рыночной площади Набера. «И они привели Саймона на площадь»… вот как все было, помнишь?.. «на площадь, и Саймон сказал: «Я не знаю этого человека». И снова они спросили его, но он сказал: «Я не знаю этого человека»… А потом… помнишь?.. после этого, когда Саймона вздернули на дыбу в Наберской тюрьме, он сказал им другие слова, которые я упомянул: «Господь сказал, но я отвернулся от него». – Джед тяжело вздохнул. – Я такой же, друзья. Господь сказал, но я отвернулся от него. Молния поразит и вас тоже, если я буду с вами, когда она ударит. Я не хочу покидать вас, вы были так добры ко мне и мы всегда были друзьями, но это то, что я должен сделать, и…

– Но ты не сделаешь, – с плачем сказала Вайлет, – ты не сделаешь, потому что мы не отпустим тебя, ни я, ни Сэм, ни Дэви…

– Я недостоин, – скорбно сказал Джед. – Я погряз в грехе.

– Да нет же, ты не делал этого, – сказала Вайлет. – Ты всего лишь воткнул мне на пару минут, и мне это нравилось, мне наплевать, что ты скажешь, святой вроде тебя может делать это, оно не может быть грехом, это не честно, и вообще, даже если бы это и был грех, это я должна гореть…

– Ох, да замолчи же ты, женщина! Твои грехи простятся тебе, потому что твоя душа невинна, но мне, владеющему всем данным Господом знанием о добре и зле, мне нет прощения!

– Ладно, пойдем спустимся вниз и позавтракаем, прежде чем ты примешь какое-то решение.

– Ох, я не смогу проглотить ни кусочка.

– Черт подери! – сказала Вайлет, все еще плача. – Ты пойдешь вниз и съешь завтрак!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю