Текст книги "Течение времени"

Автор книги: Эдгар Вулгаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Вот что, друзья, объявляется перерыв на три часа, – сказала Наталия Михайловна. – За это время мы с моей подружкой, – обратилась она к тете Груше, – будем охранять сон Танюши здесь, в саду, и начнем заниматься грибами. А вы отправляйтесь отдыхать. Завершим разделку грибов вместе, когда вы отдохнете. Вечером, как вы говорите, устроим пир, на сей раз грибной.

Так и поступили: трое родственников устроились, как и в прошлый раз, в спальне, с раскрытыми окнами в сад, остальные разошлись по домам, каждый из которых был не более чем в десяти минутах ходьбы. Все-таки райцентр – не Москва.

Отец Алексея, а теперь и Танин дедушка, так и не приехал в райцентр: поплыл с Карлом, свояком, по Волге, чтобы как-то отвлечься от перенесенного горя. Некоторое время спустя, не без помощи Карла, он переехал в другую, тоже коммунальную, но малонаселенную квартиру.

В июле в мастерскую снова пришли строители и прежде всего принялись за котельную, прокладку труб к мастерской и к конторе, затем за вентиляционные ходы, за тепловую завесу у ворот и ее монтаж. Это означало, что если строителей не перебросят на другой объект, то ремонт техники зимой будет проходить в тепле. А вот с оборудованием плохо – не будет кузницы, фрезерного станка, термического отделения. «Но с этим помогут шефы – железнодорожные мастерские», – думал Алеша, проживем зиму много легче, чем прошедшую.

Август был дождливым и холодным. Леночке надо было выходить на работу, а Наташа завершала свои курсы переподготовки учителей. Близилось время расставаний, Алеше снова предстояло жить одному, без семьи. Несомненно, он будет грустить без Танюшки, к которой он еще не проникся отцовской нежностью. Конечно, он любил дочку, и ему было приятно носить ее на руках, прижимая маленькое тельце к себе и получая в ответ улыбку, но ему этого было мало. Он будет грустить по Леночке, а теперь еще и по Наташке, и часто будет вспоминать заботливую тетю Грушу. Договорились, что кормить его в эту зиму будет Наталия Михайловна, поэтому в Москву он сможет ездить реже, но будет скучать. Переезд наметили на 15 сентября. А в конце августа перестали идти дожди, потеплело, и наступило «бабье лето». Пришло время других цветов и других красок в природе, летающих паутинок, переливающихся на солнце всеми цветами радуги. Еще слышалось кое-где гудение домовитых пчел, мелькали на бреющем полете стрекозы, но все чаще в небе появлялись косяки журавлей, да сбивался в стаи отлетающий птичий народец. К привычным ароматам сада добавились запахи усыхающих в тепле листьев яблонек, вишен, смородины и другой скромной флоры Подмосковья.

Вечером 1 сентября с букетом астр и большой коробкой конфет зашел Николай Николаевич. Это был его первый приезд в райцентр после больницы. Поднося Леночке букет, он сказал, что благодаря ее знаниям, мастерству, решительности и таланту родился во второй раз, что ее замечательные руки вытащили его с того света. В «Кремлевке» то, что такая сложная операция прошла столь успешно в условиях маленькой районной больницы, считают почти чудом.

– Вам, Елена Александровна, они прочат большое будущее.

С середины ноября начались снегопады, к концу месяца утихли, и лег снег. Похолодало. В мастерской, уже заполненной тракторами, было довольно тепло, где-то около 10 – 12 градусов. Плохо работала вентиляция, и при регулировке двигателей выхлопные газы заполняли все уголки помещения до высоких фонарей крыши. Чтобы проветрить, глушили двигатели, раскрывали настежь ворота, и клубами врывающийся морозный воздух вытеснял сизый дым с угарным газом и копотью.

Примерно в первой декаде декабря заканчивалась первоначальная диагностика на работающем двигателе, и в мастерской почти до весны был чистый воздух: проходила разборка, мойка, дефектация деталей, оформление заказа на получение новых запчастей и прочая рутинная работа. Разбирали трансмиссию, мыли и дефектовали ее детали, старались добыть новые детали. Алеша написал пару статей в журнал «МТС» о недостатках и возможностях улучшения конструкции сельскохозяйственных машин. Его возмущал незначительный ресурс тракторов, определяемый прежде всего недостаточной прочностью и износостойкостью материалов, а также отсутствием их качественной обработки. В стране-победителе нарастала милитаризация промышленности. Все лучшие материалы и технологии уходили в военную промышленность, а гражданской доставались остатки.

Алексей считал, что у нас есть все возможности выпускать тракторы, которые работали бы без ремонта три-четыре сезона и больше, вот это был бы ресурс! Он возможен при применении технологии военных заводов, при гигантской экономии материальных ресурсов, которые уходят на непрерывные ремонты. По его мнению, промышленность выдавала сельскому хозяйству ни к черту не годную технику, брак в масштабах всей страны.

На это Костя, демонстрируя в улыбке белоснежные зубы и, как всегда, похохатывая, возражал:

– Главный тезис, на котором построили философию для нашего брата: ваше дело телячье – пожрал, и в хлев. А думают о вас в Кремле. Только там… – и он приставлял к виску палец, – не хватает винтиков. Середина XX века, а крестьянин не имеет паспорта, не может уехать в другой район, в другую область, он прикреплен навечно к месту своего рождения, как крепостной сто лет тому назад. Вот тебе и свобода!

Алеша молчал, представляя мысленно, как там, наверху, понимают их жизнь не выше поросячьих интересов.

– Костя, может быть, дело не в винтиках, может, они не заглядывают далеко, а живут, как Людовики: «После нас – хоть потоп», понимая, что с каждым годом мы все глубже тонем в противоречиях нашего общества, а выхода из этого положения не знают.

Но такие разговоры у них проходили с глазу на глаз, еще были свежи в памяти репрессии за подобные рассуждения, за инакомыслие. А может быть, они возможны и сейчас, кто знает.

Новый год отмечали в Кривом. Алеша привез свиные ножки и килограмм осетрины – это достал Костя по райкомовскому заказу, кое-что получила Леночка в заказе на работе, так что намечалось настоящее пиршество. Наташа должна была приехать с мамой, и, конечно, Танюшин дедушка с очередной игрушкой для внучки и подарками для домочадцев.

После Нового года началась экзаменационная пора у студентов, и Наташа была занята до 25 января – Татьяниного дня. На очередном Ученом совете ей дали полугодовой отпуск для завершения докторской диссертации и включили в план командировки – в Ленинград в Пушкинский Дом и на месяц во Францию. Творческая командировка за границу была событием исключительным.

Алеша по-прежнему жил на два дома и как-то, обнаружив в Леночкином хозяйстве немало толстых папок с материалами для диссертации, был весьма удивлен.

Леночка объяснила, что в первой папке хранятся материалы Александра Илларионовича со времен работы в эвакогоспитале.

– Он их диктовал мне, а когда безнадежно заболел, как-то позвал к себе домой и велел прочитать надпись на первом листе: «Елене Федоровне Лаврентьевой я завещаю эту папку с бесценными материалами полевой хирургии с уверенностью, что, став врачом, она обобщит их во благо медицины и в память о нашей совместной работе. Профессор Верховский А. Л.».

– А остальные папки?

– Это уже мой опыт, мои наблюдения, методики и размышления.

– Какая ты у меня молодец! Тихо, без шума и крика родила мне дочку и подготовила диссертацию.

Он обнял Леночку, поднял на руки и стал носить ее по комнате, как маленькую Танюшу. Алеша знал еще со времени их отпуска на Псе'ле, что Леночка работает над диссертацией. Но только сейчас он увидел результаты труда. Вот что значит жить на два дома и быть замордованным течением времени по временному, неправильному руслу семейной жизни. И снова, уже в который раз, он осознал цельность, собранность, волю и характер жены, лишь кажущийся мягким. Он не придавал особого значения тому, что с Наташей минувшим летом она говорила по-французски. Оказывается, проходила подготовку к предстоящим кандидатским экзаменам. Но почему, подробно рассказывая о больничных новостях и достижениях или трудностях в работе, она никогда не говорила о диссертации, почему? И он спросил Леночку:

– Почему?

Она, обхватив его за шею и прижавшись к нему, вдруг всхлипнула.

– Ты что, Леночка?

– Ничего, ничего. Это я так… все. Вот когда наконец мы будем вместе каждый день, тогда не будут возникать такие вопросы. Я боюсь за тебя. Волею судеб ты еще не нашел себя, а твои девочки все в диссертациях. Вот я и берегла твое самолюбие.

– Глупышка, мое самолюбие никак не может быть связано с вашими успехами. Наоборот, ты и Наташка вызываете во мне чувство гордости и радости за вас: вот вы какие у меня, вот какую я выбрал себе жену! А то, что я не пойду в гуманитарии, – это уже точно, хотя сердце от таких мыслей иногда сжимается. Буду инженером! Но я не думаю о диссертациях, диссертация для меня не самоцель, я инженер. А если зашла речь о диссертации, то к ней меня может привести или не привести моя будущая работа, только так!

В середине января, когда на выходные дни Алеша приехал в Москву, решили, что обратно в райцентр он вернется вместе с Наташей, которая намеревалась там завершить работу над брошюрой для Пушкинского Дома. До вокзала их провожала Леночка. Она пообещала тоже приехать вскоре дня на три – навестить, да и над своей диссертацией поработать.

В этот свой приезд Наташа поселилась в доме у Наталии Михайловны, в комнате, которую летом занимала тетя Груша. Алеша в половине восьмого уходил из дома, затем из своей комнаты выходила Наташа, и они с Наталией Михайловной завтракали в столовой. Там же обедали, а в семь вечера, когда Алеша приходил из мастерской, все вместе ужинали.

В хорошую погоду отправлялись на прогулку по тихому райцентру. Наташа брала Алешу под руку и увлеченно рассказывала о своей будущей книге.

– Алешка, мне так хорошо работается. Я подобрала обширный интересный материал, и он хорошо ложится в тему, вероятно, получится не брошюра, а монография. Посмотрим, как к ней отнесутся в Пушкинском Доме. А с тобой мне хорошо, правда, Алешка, хорошо. Вот гуляем перед сном, слушаем, как скрипит под ногами снег, приятный морозец, висит большущая луна и только беззлобный собачий перебрех нарушает тишину. Так было при Пушкине, так было двести лет назад, так было всегда. Но будет ли так всегда, дорогой Алешенька, вот о чем я всегда думаю, всегда. Что будет с нашей великой и убогой Россией? Как такое возможно: «великая и убогая»? Такой провал в культуре народа, такие жалкие деревни, почти как в прошлом веке. И тут же феноменальные достижения науки и военной техники на фоне ущербной жизни страны. Понимаешь, именно ущербной. В Москве только два зала, два! – в которых можно послушать симфоническую музыку. Я ведь читаю западную прессу, мне выдают. Сколько концертных залов в Париже, а в Нью-Йорке! Там почти каждый университет имеет свой симфонический оркестр. А у нас? Мы даже не имеем права об этом знать – глушат радио! Алешенька, нечем дышать, душно! Ты помнишь, кажется, после твоего выступления о Вагнере вспомнился Блок: «…и вязнут спицы расписные в расхлябанные колеи». Эти стихи я знаю много-много лет и только сейчас поняла, что в них гениально выражена вся суть России: спицы расписные, наверняка покрытые золотистым лаком, и грязь по самую ось. Вдумайся: спицы расписные и грязь. А когда выедут на хорошую дорогу, спицы очищать не будут – безразличные и ленивые, – так и поедут, так и поедут по бесконечно длинной дороге России, отставшей от Европы на века. Ты скажешь – у Блока здесь провинциальная Россия, хотя ты знаешь, что вся Россия провинциальна за исключением двух десятков очагов высочайшей культуры. Летом я поеду во Францию. А вдруг я там останусь, а? Что ты на это скажешь?

Больше не скрипел снег под ногами, перестали брехать собаки, все замерло во всем мире, и только луна освещала его безмолвие. Абсолютная тишина, или Алеша оглох после Наташенькиных слов? Душно, дышать нечем в этой стране, на родине, которую Алеша любит. И Радищеву было трудно дышать, и Пушкин кричал: «Черт догадал меня родиться в России с душой и талантом…» Такая страна, где давят все, что не отвечает канонам кабинетной теории построения счастливой мифической жизни, где параноик создал гигантский аппарат надсмотрщиков и соглядатаев над народом, целые армии, которым все дозволено, где режим превращает их в бандитов, поскольку Конституция и законы – фикция. А «народ безмолвствует».

– Наташка, мы думаем с тобой одинаково. И Леночка, и Костя, и все, кому судьба России небезразлична – тоже. Что-то должно произойти в стране. Даже секретарь райкома, член Московского комитета партии, не местный, а присланный сверху, ожидает перемен и с нами, беспартийными (хоть я кандидат – это ничего не меняет), а с формальной точки зрения партии – безыдейными, в лучшем случае попутчиками-интеллигентами, заговорил откровенно. Разве такое было возможно год-два тому назад? Жалко только, что после операции его отсюда, видимо, заберут: на такой работе должно быть бычье здоровье. Мы живем в тоталитарном государстве, и об этом не забывай. Если ты останешься во Франции, то тебя и там найдут, чтобы другим неповадно было. Надо ждать перемен: скорее всего процесс будет поэтапным и растянутым во времени. Ускорить развал полицейской системы управления страной мы не сумеем. Сейчас каждый должен заниматься своим делом, честно. Работай здесь так же интенсивно, как и раньше. Пиши книги. Когда будет возможность, издавай их там, понимаешь, там, но не вступай в спор с аппаратом принуждения, отправят в места не столь отдаленные, сомнут. Итак, моя девочка, если я что-то для тебя значу, то выброси из головы намерение затеряться во Франции, найдут.

На следующий день приехала Леночка и тут же уселась за свою рукопись. А вечером были гости – Вас-Вас, как всегда, с каким-то цветочком для Наташи (в феврале!), Костя, Аня и Оля. Наташа преподнесла Косте ножик со множеством лезвий и разных других штучек. Он очень обрадовался подарку и чмокнул Наташу в щечку, покраснев, как красная девица. Остальные получили изданные в МГУ методические пособия по предметам, которые они преподают. Гости принесли угощение из домашних припасов, Наталия Михайловна испекла капустный пирог, Леночка достала закуски из московских магазинов, а Костя – две бутылки красного «Каберне». Пошумев за столом о местных трудностях, о том о сем, Вас-Вас вдруг изъявил желание спеть под гитару. Костя принес семиструнную гитару и под аккомпанемент Наташи ВасВас приятным баритоном спел «Выхожу один я на дорогу», «Гори, гори, моя звезда», а потом Наташа – «Отвори потихоньку калитку», Костя отлично исполнил вальс Ипполитова-Иванова, а Аня и Оля спели дуэтом. Разошлись за полночь.

Утром Алеша с Наташей проводили Леночку до первой остановки от райцентра. Договорились, что Алеша приедет домой в пятницу, и еще долго махали рукой вслед ушедшей электричке.

– Она нас все равно не видит. Но это ритуал. Так всегда прощаются с отъезжающим, которого любят, – вздохнул Алеша. – Пошли, Наташка.

И, спрыгнув с платформы, подхватил словно слетевшую к нему в руки Наташу.

– Теперь пошли не спеша, если тебе не холодно. Ты знаешь, мне всегда нравились твои необычайно огромные зеленые глаза, толстая длинная светлая коса. Я даже представлял тебя в роли Марии Магдалины Тициана, обнаженное тело которой прикрыто рыжеватыми волосами. Потом я решил, что все-таки эта роль не для тебя. Мария Магдалина – полнотелая красавица. Думаю, тебе больше подходит образ Святой Агнессы Рибера – тоненькая изящная девушка, как плащом, скрывающая волосами свою наготу.

– Да, Алешенька, ты прав. Я тоже могла бы закутаться в собственные волосы, если была бы в этом необходимость или, например, ты бы захотел.

– Нет, дорогая, – резко ответил Алеша, – я этого не хочу. У меня есть жена, и я ее люблю. Иногда мы с тобой движемся непроизвольно, как-то подсознательно, навстречу друг другу. А это добром не кончится. Я тебя тоже люблю, но у меня есть Леночка и Танюшка.

– А у меня, кроме тебя, никого.

В конце марта Наталия Михайловна уехала к родственникам на три дня, оставив дом на Наташу. А в тот памятный для Алеши день, когда он завел разговор о святой Агнессе, из его подсознания выплыли тревожащие образы, и он сам, поняв, что с ним что-то происходит, резко оборвал разговор на эту тему. В день отъезда Натальи Михайловны Алеша чувствовал смутное волнение, на работе рассеянно отвечал на вопросы и так же рассеяно отдавал какие-то указания. Домой вернулся намного раньше обычного, часов в пять. Он тихонько открыл дверь и почему-то на цыпочках вошел в прихожую. На вешалке висела только шубка Наташи, иного и быть не могло – он ведь знал, что Наталия Михайловна уехала. И сразу стало учащенно биться сердце – он встретит Наташу. Разве этого не могло быть раньше? Разве он искал встречи с ней? Было ли это ему необходимо? Нет, конечно, нет! Теперь его поступками руководило нечто иное – желание, и пронзительная радость, и боль нового сильного чувства нежности вместо снисходительно-покровительного отношения к сестре жены. Еще несколько дней назад он не мог себе представить, что его закрутит омут упоительного влечения к Наташе. Еще буквально вчера, на днях, а может быть, и целый месяц, это желание подавлялось волей, здравым смыслом, нежным отношением и любовью к Леночке. Но сейчас неожиданно для него вспыхнуло новое чувство и желание, сжатое в упругие кольца ядовитой замирающей змейкой. И он понял, что когда Леночка была рядом, оно сворачивало свои кольца, а когда не было Леночки, оно медленно подползало, чтобы незаметно, исподтишка, молниеносно его ужалить. Он рывком открыл дверь Наташиной комнаты. Она лежала на постели под одеялом, натянутым до подбородка, и он видел только ее огромные, завораживающие, зеленые кошачьи глаза. По подушке разметались волны упругих волос, стекающие, как он мог представить, глубоко под одеяло.

– Алеша, я знала, ты придешь, я ждала, – спокойно сказала Наташа.

«Зачем, зачем?!» – ему показалось, что он прокричал эти слова с восторгом, радостью и болью на весь дом, но на самом деле он молча, задыхаясь, стягивал с себя куртку, свитер, все, все... На два дня мир был забыт… Когда они вышли из полуобморочного бесконечного счастья взаимного обладания и возвратились с земли обетованной – ну как ее еще можно назвать по-другому? – на землю грешную, Наташа неожиданно сказала:

– Алешенька, я решила расстаться с косой.

– Зачем, зачем, Наташенька, милая, зачем?!

– Алешенька, я решила! На кухне, где висят ножи, есть садовый секатор, отрежь вот здесь – чуть ниже плеч. В Москве подправит парикмахер. Еще вот что – привези пишущую машинку на Ордынку маме, когда меня не будет дома, пожалуйста. Впрочем, не надо, обойдусь. Леночкина диссертация вся пестрит латинскими терминами – такая машинка ей будет необходима.

Наташа оставила в конвертах короткие записки Ане, Оле, Косте и, дождавшись приезда Наталии Михайловны, обняла ее и всплакнула.

– Наташенька, почему так неожиданно?

– Надо, Наталия Михайловна, пора.

На платформе она навзрыд заплакала, сквозь слезы повторяя одно и тоже:

– Алешенька, я счастливая и несчастная. Разве такое возможно? Счастливая и несчастная…

Он не выпускал ее из объятий и не знал, как успокоить, вытирал слезы с опухшего покрасневшего лица. Они были в тамбуре вагона одни, и Наташа, стоя на цыпочках, повиснув на Алешиной шее и целуя его, начала повторять:

– Счастливая и несчастная, спасибо.

– Наташенька, моя остановка. Мне надо выходить. До свиданья, до скорой встречи!

Она отрицательно покачала головой:

– Прощай, мой дорогой и любимый Алешка. Adieu!

Он стоял на платформе и махал рукой уходящей электричке, пока она не скрылась за поворотом. Потом спрыгнул на тропинку и направился в мастерскую.

«Что я натворил: бедная, милая Наташенька. А Леночка? Как жить дальше? Без Леночки я не могу – она для меня родная, любимая. И вот теперь история с Наташенькой. Всегда была Наташкой, стала Наташенькой».

Он шел с тяжелым камнем на сердце – как жить дальше, да, как жить? Две женщины почти полтора года рядом, одна – жена, любимая, добрая, заботливая, верная, умница, преданная, мать его ребенка, другая – согретая теплом семьи, гордая и красивая, ограждающая свое одиночество, без опоры на сильную «половину», без любви и верности, с кажущейся открытостью характера, а на самом деле – замкнутая и неприкаянная. Казалось, она находит успокоение в работе, а на самом деле мечется в тесных рамках дозволенности в своих филологических и литературно-исторических изысканиях. Одна она так жить не сумеет, сорвется и полетит, как в пропасть, со сдвигами в психике или в места не столь отдаленные. Наташа, Наташка, Наташенька, она тоже верная, она тоже преданная, она тоже умница. Но это не мешает ей быть глупышкой и гордячкой из-за своей незащищенности перед миром, перед обывательщиной и дикостью российской жизни. Она не зазнайка, проста в общении, верный, хороший человек.

Войдя в дверь мастерской, он сразу оказался на отлаженных рельсах бестолковой суеты, которая всегда возникала из-за отсутствия запасных частей и грошовых ставок за ремонт. Пока он разбирался с нарядами, прошло время обеденного перерыва, наступил поздний зимний вечер, до весны еще было далеко. В мастерской он остался один и вдруг вспомнил, что в прошедшем бесконечно длинном дне с утра разрывалось сердце от любви и жалости к Наташеньке, а потом в суете сует забылось все на свете.

«Уже восемь вечера, как там Наташа, как Леночка, говорили ли они между собой по телефону? А что думает Наталия Михайловна – я не пришел обедать, значит, что-то тут происходило необычное за время ее отсутствия, не тронут сваренный ею борщ, так, видно, кое-что клевали всухомятку. Она умная, тактичная – с расспросами не полезет. Не так! Обращаться с расспросами не станет. Но мне от этого не легче. И что, собственно, я мог бы ответить? Пошли домой, Алешка, думать, как жить дальше».

На следующий день, пообедав у Наталии Михайловны, на крыльце дома он столкнулся с почтальоном, вручившим ему телеграмму, которую, не прочитав сунул в карман и поспешно отошел от дома, словно опасаясь, как бы Наталия Михайловна не поинтересовалась, что там в телеграмме. «Стоп, Алешка, тобою начинает управлять подкорка. Решай, где будешь читать в спокойной обстановке. У тебя нельзя – непрерывный поток людей. В конторе! Кабинет главного инженера свободен, он уехал заключать договора в колхозы, там будешь читать, еще не зная от кого. Держи себя в руках и иди побыстрее».

И как ни обжигала пальцы телеграмма, наличие которой в кармане то и дело самопроизвольно проверяла рука, сначала он зашел в мастерскую и сказал Кузьмичу, где его можно найти при необходимости, И вот он наконец в маленькой комнате один. Если бы были папиросы – закурил, хотя никогда не курил, даже не пробовал, не тянуло, а сейчас курил бы папироску за папироской. Или мог бы выпить стакан водки, хотя водка была ему противна. «Если телеграмма от Наташи… Это невозможно! Так же, как невозможен возврат назад. Но ей мы должны помочь, Леночка и я или я и Леночка – это все равно. Если от Леночки, то я виноват, но я ее люблю, и это главное», – в смятении рассуждал Алеша, все еще не решаясь прочитать срочное послание из Москвы. Помедлив, распечатал телеграмму и пробежал ее глазами: «Дорогой Алешенька тчк сегодня утром умер папа зпт я сделать ничего не могла зпт обширный инфаркт зпт все знаю Лена».

Спустя три часа он был в Москве. Позвонив в папину квартиру, услышал быстрые знакомые шаги. Леночка обняла его и заплакала, а потом взяла под руку, и они вошли в комнату. Папа лежал на столе в своем лучшем костюме, а у его ног уже были цветы. В комнате и в коридоре толпились незнакомые Алеше люди, наверное, из папиного института и из Леночкиной больницы. Они подходили к Алеше, выражали соболезнование. Один из них, по-видимому, из месткома, сказал, что все необходимые документы будут оформлены завтра, и завтра же привезут гроб, все хлопоты они берут на себя, похороны состоятся через день. Все, что говорили люди, доходило до него через пелену печали, горя, сожаления. Он всех благодарил, пожимал руки, кланялся. Как же это получилось, что в последнее время он редко встречался с папой, а летом не обеспечил его приезд в райцентр. Ведь ему всегда хотелось поговорить с отцом о маме, о Танюшке, о работе, рассказать о своих проблемах и радостях…

Уже в студенческие годы с папой Алеша встречался все реже и реже: утром, когда папа уходил на работу, Алеша только продирал глаза, собираясь в институт. Они перекидывались парой слов: «как дела, какие новости». Вечером Алеша приходил или очень поздно, когда папа уже спал или был погружен в чтение газет, и у него не было особых причин вдаваться в тонкости Алешиного времяпрепровождения. Все, чем жил Алеша, отец узнавал от мамы, и этого ему было достаточно. Он верил Алеше. Наверное, с этого времени значительно более редкие, чем раньше, общения с ним незаметно привели к смене обращения «папа» на «отец», хотя Алешиной любви к нему от этого не убавилось. Впрочем, на отдыхе, когда они вместе ловили рыбу или ходили за грибами, он опять называл его папой.

К вечеру все ушли. Алеша с Леночкой, обнявшись, всю ночь просидели у ног папы, временами переговариваясь шепотом. Утром привезли гроб и папу увезли в больницу на вскрытие. А Алеша с Леночкой вернулись к себе домой, и там Леночка передала мужу две записки от Наташи. Он их прочитал вслух: «Дорогой Алеша, прими мои самые искренние соболезнования в связи со смертью твоего папы – хорошего и доброго. Я его любила. Наташа». И вторую: «Дорогой Алеша, наши дороги разошлись надолго, пока время не сотрет остроту пережитых с тобой двух счастливых дней. Я виновата перед Леночкой и тобой, но поступить иначе у меня не было сил. Будь счастлив с Леночкой всю жизнь. Наташа». После похорон Леночка сказала, что видела на кладбище Наташу, она держалась поодаль.

Возвратившись в райцентр, Алеша еще долго не мог избавиться от раздумий о происшедшем между ним и Наташей. «Наташка, дорогая Наташка, – мысленно обращался он к ней, – только теперь я понимаю, как долго ты шла к этим двум дням. А ты не подумала, что, может быть, Леночка с ее проницательностью сама ускорила наше сближение, пока наши повседневные дружеские отношения не переросли в нечто большее, угрожающее разрушением семьи. А что получил я? Меня мучила совесть, я рвался с объяснениями к Леночке, которую как любил, так и продолжаю любить. А она своими пальчиком, приложенным к моим губам, не позволила мне ни слова вымолвить – мол, я все знаю, все понимаю, и перестань терзать свое и мое сердце. Я люблю тебя, как прежде. И ты меня – как прежде. Забудем об этих днях. А что ты, Наташенька, получила взамен? Воспоминания?! Но со временем они бледнеют, забываются и даже полностью, хотя первая любовь в памяти остается навсегда. Ты потеряла родственные и дружеские связи с любимой сестрой на долгие годы. Или навсегда? Впрочем, как знать. Может быть, у тебя была иная своя игра, которой я не понял. Так же, как ошибся в проницательности Леночки, в ее способностях почти шахматиста предвидеть все ходы на шахматном поле, где фигурами стали мы: я и Наташа. Скорее всего, не было у Наташеньки продуманного плана действий в отношении меня. Так же и у Леночки не было заранее продуманной защиты. В такой схеме, придуманной мною, мне достается роль пассивного наблюдателя. Но эта роль не для меня. Итак, прихожу к выводу, что нашими отношениями руководил его величество Случай, подогретый эмоциями. И пока на этом я ставлю точку. Пока. Возможно, жизнь внесет свои коррективы».

Где-то в начале года, в январе, а может быть, в феврале, у Алеши после еды начали появляться боли в желудке. Через час-полтора боли проходили, но ощущение тяжести оставалось постоянно: и ночью, и днем, в суете мастерской. Он считал, что все пройдет, и ничего не говорил о своем состоянии Леночке, однако попросил Наталию Михайловну пока не жарить ему любимых бифштексов с кровью, если, конечно, ей удавалось где-то достать говяжью вырезку.

– А в чем дело, Алеша? – удивилась такой просьбе Наталия Михайловна.

– Ничего особенного, просто довольно часто стал болеть желудок, особенно после обильной еды, да впрочем, после любой. Нужна какая-то диета, наверное, жидкие каши или что-то в этом роде.

– А Леночка?..

– Нет, она не знает, пройдет.

– Алеша, надо сказать. Так нельзя, извините меня, вы поступаете как мальчишка.

– Хорошо, скажу.

Пришлось признаться в первый же день после смерти папы, когда он попросил у тети Груши на завтрак манную кашу на воде и сухарики к чаю.

– И это все? – удивилась Леночка, внимательно посмотрев на него. – Что-то мне это не нравится…

Она сидела за письменным столом, погруженная в свои бумаги, но тут же быстро встала и подошла к мужу, полулежащему в кресле с книгой в ожидании завтрака.

– Алешенька, и давно тебя беспокоит живот? И ты молчал? Как можно! Вот что значит жить на два дома! И когда наконец это кончится!

– Кончится, Леночка, скоро! Через год, надеюсь, кончится, и мы будем вместе каждый день – и ты, и я, и Танюшка, и тетя Груша. Заживем как в сказке: «будем жить-поживать и добра наживать». Насчет добра, правда, не уверен. Что значит «добро?» Нам подавай интересную работу, море, музыку, книги, картинные галереи, общение с друзьями, правильно я говорю?

– Правильно! Ложись, я тебя осмотрю. При острой боли – крикни, если резкой боли нет – потерпи, дорогой.

Он лег на диван, согнув ноги в коленях.

– Вытянуть?

– Нет, подожди.

Она села в ногах Алеши, положила подбородок на согнутые колени и стала пристально смотреть на него, в глаза. В глазах была настороженность, тоска и боль.

– Ты что, Леночка? Что случилось?

– Ничего, просто я тебя очень люблю. Я не могу допустить даже мысли, что ты можешь заболеть, ясно тебе, легкомысленный, дорогой мой Алешка. А ты так просто относишься к моей боли. Ты понимаешь: твоя боль – это моя боль. Теперь вытянись, расслабься.

Она пальпировала живот долго и сосредоточенно, через кожу проникая пальцами в Алешины внутренности, в его желудок и кишечник и еще во что-то, только ею видимое. Временами было больно, но терпимо, на лбу выступил пот, но он молчал, пока вдруг не вскрикнул.

– Алешенька, что ты с собой и со мной делаешь! Когда это началось? Месяц-полтора? Больше? И молчал! А, думал, пройдет. Сильные боли регулярно? Живот мягкий, печень в норме, почти уверена, что это не язва. Скорее всего, поджелудочная железа. Алешенька, дорогой, как ты мог скрывать от меня свое заболевание? Одевайся, сейчас поедем в больницу. Возьми зубную щетку и все для бритья.