Текст книги "Снегурушка (СИ)"

Автор книги: Эд Си

Соавторы: Мария Ерова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Глава 17

– Где ты был?!

Алёнка едва ли не с кулаками на него набросилась, да только замерла посреди горницы, растрёпанная, с раскрасневшимися щеками. Глаза горят как драгоценности, да только блеск тот злым казался да гневливым.

Лель не знал, что отвечать. Врать сестре он не хотел, но и правду сказать тоже не мог. И было открыл рот, чтобы придумать что-нибудь, да сестрица его опередила:

– Клима убили!

И зарыдала так горько, как будто мать во второй раз хоронила.

– Как убили?! – опешил Лель. – Кто?!

– Откель мне знать-то?! – навзрыд прокричала Алёнка. – Сердце вырвали, да и делов! Нет, Лелюшко! Уезжать нам отсюда надо! Погибнем мы тут, а я молодая, жить хочу! И тебя терять не намерена!

Лель, приходя в себя, прошёл в горницу, ничего не понимая и в бессилии опустив руки.

– Дык убил же он уже Сеньку?! Разве нет?! Почто ещё Клима-то…

Он не спрашивал, просто на эмоциях размышлял вслух, но сестрица всё на свой счёт принимала.

– Мамка его прибежала, говорит, нету, пропал… Парней созвала, они – в лес. А мы пока по избам ходили, спрашивали, можа кто его видел… Да тут парни вернулись вскоре, и его притащили, оледеневшего, с грудью распоротой, а там…

И заревела пуще прежнего.

– И ты видела, значит? – Лель подошёл к сестре, обняв её за плечи. А она вцепилась в его ладони, и прижалась так крепко, как только в детстве могла, лихорадя от страха.

– Видела, братец, видела! – запричитала она, и вытаращила на него глаза, красные от слёз. – Бледный, холодный, а в груди дыра! А глаза открыты, да мутные такие, что жуть! Бабы сказали, первый покойник – горе, второй – беда. Значит, и третьему быть! А коль глядит он так глазами своими слепыми, незрячими – значит, смотрит, кого бы с собой прихватить!

Лель погладил сестру по голове, успокаивая, как раньше всегда делал.

– Бабы много чего болтают, всего не переслушаешь, – мягко произнёс он, силясь улыбнуться. – А можа совпало так, а? Авось обойдётся…

Но Алёнка быстро замотала головой, сразу отметая все его предположения.

– Нет-нет-нет! Страшно мне, Лель! Места себе не нахожу… Да всё в голову лезет, что ты перед уходом своим сказал…

– А что я сказал? – нахмурился Лель, силясь вспомнить. Но в голове точно туман белый расходился, убивай – не скажет, что было, до того, как к Снегурушке он пришёл…

– Али не помнишь? – Алёнка зыркнула на него выразительно, словно укоряла в чём. А он продолжал стоять истуканом да глаза таращить. – Про Клима всё что-то бормотал. И я уж, грешным делом, подумала, не ты ли его… ну это… Снегурушку приревновал…

– Чего?!

Лель аж на ноги вскочил, не веря ушам своим.

– Ты что же, в убийцы меня записала, сестрица родная?! Ну спасибо! Дык, можа, по-твоему, и других я тоже убил?!

Кулаки сжимались и разжимались, а лицо исказила злая гримаса.

– Нет, Лелюшко, прости, прости меня, дуру! – Алёнка на шею ему бросилась, обнимая. – Никогда так не думала, братец! Да просто испужалась! Не за них – за тебя! А ну как люди прознают, да самосуд учинят…

– Вот верно, что дура! – покачал головой Лель, вновь одевая тулуп свой и шапку на голову примащивая. – Родного брата в таком обвинить!

– Куда ты?! – казалось, что вот-вот рухнет сестра к его ногам, и так видно еле держалась, но обида на её слова сейчас была сильнее, чем жалость.

– Пойду, взгляну на покойника… Можа что разузнаю…

– Не ходи! – взмолилась Алёнка, и правда ведь в ноги повалилась. – Не оставляй меня здесь одну!

– Я скоро, – пообещал он, однако сухо, без прежней ласки в голосе. – Запри за мной дверь и больше никому не открывай! Поняла?! И сама носа не показывай!

– Не ходи!..

Но он и слушать не стал. Дверь закрыл, да отправился к дому, где Клим жил. Вот глупая девка! Надо ведь такое про него наговорить! Как будто не знала его, да в первый раз видела…

От наслаждения, что он получил в объятиях Снегурушки, не осталось и следа. Лишь голодная тоска глодала сердце, да предчувствие новой беды. Откель оно взялось, Лель и сам не знал, но ноги сделались ватными, а в голове что-то вертелось да крутилось, отрывки, слова, одним словом, обрывки памяти, цельную картину которых он даже приблизительно восстановить не мог. Странное что-то творилось с его головой. То ли усталость сказывалась, то ли бесконечные нервы. Знал Лель одно лишь точно – в деревне орудовал Зверь, и одной жертвой ему уже было не обойтись.

В доме Клима полно было народу несмотря на поздний час. Бабы охали, друзья в сторонке мялись. Стянув шапку с головы, вошёл он в низкую дверь, поклонившись и с порога учуял запах покойника. Вроде вот недавно, говорят нашли, а мертвяком воняло – хоть прочь беги. Но, конечно, Лель сдержался. Подошёл к наспех сколоченному гробу да на друга взглянул. Да страх его прошиб, как ножом в сердце впился.

Как и говорила Алёнка, лежал тот с открытыми глазами, да смотрел перед собой так, словно чёрта самого увидел. Не сейчас – перед смертью, ибо пусты они были в этот миг, да остекленелы. Но ужас, навеки запечатлевшийся в них, пробирал до костей. И хотел бы Лель отвернуться, но заглянув в эти мёртвые, с нечеловеческой силой притягивающие к себе глаза, он уже не мог. Его словно затягивало в омут этой пустоты, отбирая его собственную жизнь так, что горло перекрывало. И даже безобразная рана на груди, да белые рёбра, торчащие из-под окровавленного савана, не были так убийственно впечатляющи, как то, что творилось сейчас по ту сторону глаз покойника.

В ушах зазвенело. Лелю почудилось, что он сейчас упадёт, да стыдно было так, что пришлось удержаться. Но телом он управлять не мог. Замер, хотя вокруг все ходили, плакали да причитали. Лишь он застыл, чувствуя, как замедляет ход сердце, немеют мышцы. И даже робкие отголоски того, что он мог ещё хоть рукой пошевелить, исчезли совсем.

«Помогите!» – попытался он произнести хотя бы одними губами, да не смог.

Гроб, стоявший перед ним, вдруг закачался, зашевелился. Покойник медленно, с хрустом ломая своё закоченевшее тело, сел в нём, а после столь же медленно повернул к Лелю голову. Кровь отлила от рук и ног, но Лель ничего не мог сейчас предпринять. А другие ослепли что ли?! Неужто не видят, что покойник-то – не чистый?!

И вдруг Клим улыбнулся. Нехорошей такой улыбкой, злой. Синие губы пошли трещинами, а в ранах тех показалась запекшаяся кровь. Наклонился он медленно к Лелю и, заглянув прямо в лицо, усмехнулся. А парню самому-то хоть уже в пору в гроб было ложиться.

Но Клим его не тронул. Молча протянул руку, показывая ему, что в ней зажато, потряс перед лицом, словно наслаждаясь его замешательством. А после, как ни в чём небывало, улёгся обратно. И, как и полагается покойнику, смирнёхонько замер. А Леля, наоборот, попустило.

В пору было бежать без оглядки, но смутная догадка коснулась его чела. Лель, оглядевшись и поняв, что на него никто не смотрит, осторожно просунул руку под саван, высвобождая окоченевшую ладонь Клима. Она оказалась зажатой – да так, что и ему было не под силу разжать.

Но того, как оказалось, и не требовалось. Из-под пальцев покойника, выбиваясь с двух сторон, виднелась белая прядь волос. И он даже знал, кому она принадлежала, и спутать ни с кем не мог.

Снегурушка… Сердце сжалось в болезненном спазме.

Он вышел прочь, даже не оглянувшись на Клима.

Глава 18

Как до дома бежал, Лель не помнил. Всё ему чудились, виделись отовсюду мертвяки ходящие, да смеющиеся так, что кровь в жилах стыла. Но хуже того, что в каждом из них он видел её – его Снегурушку, закоченевшую, мёртвую, с вырванным из белой изуродованной груди сердцем.

Страх подступал к горлу удушающей петлёй. И вроде знал он, что мертвяки обычно спокойно в земле сырой лежат, а по земле привычки ходить не имеют, но насмотрелся сегодня такого, что впору было в монахи податься. Да грехи свои отмаливать, коих, наверное, накопилось за его жизнь немерено. Иначе чем можно было объяснить снедавшее его безумие?

Но вот она дверь родная, заветная, а за неё сестрица заплаканная. Да пугать её не хотел, но и с собой совладать не мог. Страшно ему было как никогда в жизни до этого. А потому навалился он на запоры дверные, да все запер до упора. А после и стол к двери пододвинул. Опосля бросился к иконкам святым, да лампадку зажёг. Да молиться начал так, как никогда в жизни не молился, ибо не верил. А теперь поверил, потому кроме как на Бога, надеяться было не на кого.

Алёнка ожидаемо не спала, даже постель её не была разобрана. Она смотрела на Леля сейчас как не на брата, а словно чёрта лысого увидела. Напужал он её всё-таки, ой напужал!

Подождав, пока он успокоится да в себя немного придёт да с колен встанет, подсела она к нему поближе. Да руками себя обняв, тихо спросила:

– Что с тобой, Лелюшко? Был ты у Клима?

Тот кивнул, тяжко тряхнув головой.

– И… как?.. – не унималась любопытная.

Вспоминать не хотелось, не только рассказывать. А посему он молчал, уткнувшись взглядом в пустоту, что простиралась сейчас вглубь него самого.

– Приходил кто? – спросил Лель, сам не зная зачем. Или знал, да сам себе в том не хотел признаваться.

Голос, дрогнув, выдал его. Ноги дрожали от усталости, руки не слушались.

– Поспать тебе надо, – нахмурилась сестрица. – Отдохнуть. Бог сними, со всеми, Лелюшко. Ложись, братец. Утро вечера мудренее.

Ну точно, как мамка сейчас сказала. И сразу на душе так потеплело, да полегчало. Обнял он сестрицу, в волосы её носом уткнулся. Пахло от неё по-домашнему, по-простому да другого сейчас и не требовалось.

– Лягу, – легко согласился он. – Только ты дверь никому не открывай, кто бы не явился.

– Да кому в такую пору понадобиться? – удивилась Алёнка. – Скоро уж подниматься, петухи запоют. А мы ещё не ложились…

Спорить не хотелось. Лель, не раздеваясь, рухнул прямо в одежде на свою кровать, но уснул не сразу. Слышал сквозь дремоту, как сестрица возилась, готовясь ко сну, дров в печку подкинула. А после легла и вскоре засопела – намаялась за день девонька.

А к нему сон всё не шёл, хоть и устал он смертельно. Всё чудился-мерещился то шорох в углу, то тень за окном, как будто кто-то стоял там. Открывал глаза – никого. Закрывал, всё возвращалось. А под самое утро грохот по крыше раздался, будто кто ходил по ней. И скрежет такой, что когтями везли. И подумал он в тот миг – «Зверь за мной пришёл, вот и настал мой черёд». И в чёрную яму будто провалился.

***

А проснулся Лель ближе к обеду, когда честному человеку стыдно было ноги в постели тянуть. Скотина не кормлена, вода не принесёна, а он лежит себе-посапывает, бока отлёживает.

Дверь распахнулась и в горницу вместе с порывом морозного воздуха вошла Алёнка. Голова её была шалью пуховой обвязана, щёки раскраснелись, а прядки тёмных волос, выбившиеся из-под платка, завивались причудливыми пружинками. Два ведра с холодной колодезной водой звякнули об пол, немного расплескавших.

– Фух! – устало отёрла она лоб старенькой рукавицей, что снять не успела. – Ну и морозно сегодня! Как сам Карачун пожаловал!

Глядя на сестру, которой тяжёлые вёдра пришлось ворочать, сделалось ему стыдно.

– Алёнка! – воскликнул он, продирая сонные глаза. – Дык что же ты сама-то…

А та, хитро улыбнувшись, вдруг весело захихикала.

– Да мне парни помогли до избы их дотащить. А в избу я их сама не пустила. Сказала, не здоровится тебе. Нечего им тут делать!

– Какие ещё парни? – нахмурился Лель. Сам вчера с девицей забавлялся, но как подумал, что и на его сестрицу кто-то так же позариться может – бешенство взыграло. Пока не обвенчается – никому лапать её не позволит, любому башку открутит, а вместо неё кочан капустный наденет.

– Семён да Захар. Да ты не боись, я себе цену знаю. И в глаз дать могу, как ты учил! И в нос тоже…

Лель улыбнулся. События вчерашней ночи казались сейчас страшным сном, не более. Казалось, что происходило это когда-то давно, может быть, в другой жизни или даже во сне. А сейчас на небе светило яркое солнце, и об ужасах ночи вспоминать не хотелось. Да не так просто было их забыть.

Встав и разгладив помятую одежду, Лель умылся вежей водой и потянулся к своему сюртуку.

– Куда это ты опять? – улыбка сразу же сползла с лица его сестрицы.

– Да сходить кой куда надо, – уклончиво ответил он. – Спросить кой чего…

Алёнка, не в силах запретить ему это, прильнула спиной к дверному косяку.

– К ней, значит, пойдёшь?..

Вот откуда эти женщины знали всё наверняка, что знать им вовсе не полагалось?

– К ней, – не стал он отпираться. – К Снегурушке.

– Значит, решился… – с горечью в голосе произнесла сестрица.

А он не ответил. Перед глазами всё так же стояла вчерашняя сцена: рука мёртвого Клима перед глазами, с зажатой в ней светлой прядью волос.

Глава 19

В избе было холодно, как на улице. Разве что студёный ветер, разыгравшийся накануне, не пробирал до костей. Но на холод ей было всё равно. Теперь, когда Анисья была мертва, печку можно было и вовсе не топить. Зачем? Мёртвая плоть не требовала ни тепла, ни пищи. Лишь любви просила затаившаяся где-то внутри живая душа.

Она и сама не понимала, о ком сейчас думала – о ней, женщине, что всю недолгую жизнь Снегурушки, считала её своей дочерью. Или о себе, пришедшем в этот дом однажды, монстре, так и не вспомнившем ни о том, кто она, ни как здесь оказалась.

Небольшой гроб стоял посреди горницы, и в нём, обретя долгожданный покой, лежала Анисья. Белая, высохшая ещё при жизни, она унесла с собой все её тайны, и скоро похоронит их в сырой всепрощающей земле. Снегурушка омыла её, одев в чистую рубаху, собственноручно уложила в гроб, запасённый заранее и спрятанный до нужного времени на чердаке. Зажгла свечу у иконы и села рядом, не зная, что нужно делать дальше.

Когда дверь распахнулась, и на пороге показался Лель, девушка не удивилась. Она даже в лице не поменялась, лишь взглянула на него пустыми глазами, ожидая, что он на этот раз скажет. Парень же, вбежав в горницу, обомлел с порога, шапку стянул да трижды перекрестился, словно испужавшись. А после уже взглянул на Снегурушку так, словно спросить о чём-то хотел, да не посмел.

Так они молчали оба, какое-то время глядя только на покойницу, что была словно кукла восковая – спокойная да тихая. А после Лель всё же спросил.

– Что случилось с мамкой твоей, Снегурушка?

Та поджала бледные губы, но всё же ответила:

– Я не знаю. Давеча, как ты ушёл, и я спать улеглась. А поутру не смогла её добудиться. Полезла на печь, а она уж всё… Сижу вот, не знаю, что дальше мне делать.

И так она была спокойна, как будто не мать хоронить собиралась. Удивился Лель, да вспомнил, что не было в Снегурушке никогда того душевного тепла, той сердечной искры. Холодная, как глыба ледяная. Однако и вчерашнюю он её помнил, когда постель с ней делил…

Яркие воспоминания всколыхнули в нём страсть, которой не место было у гроба покойницы. Закрыл он глаза, чтобы унять свои собственные чувства да Снегурушка взяла его за руку, прижалась так порывисто, что в пору было опять в постель ложиться да ублажать желанную свою.

– Снегурушка, обожди, – прошептал он, пытаясь совладать с собой.

Но та, будто не слыша, продолжала искать его губы своими, а глаза так и тянулись взглядом к его глазам, и Лель будто утопал в этих светлых безднах кристального льда.

Миг – и сознание его поплыло, поддаваясь греховной страсти, которую вызывала в нём Снегурушка. Их поцелуи давно перешли грань невинных, и он сам не помнил, как приподнял её да опрокинул на кровать, задрав платье. А дальше…

Безумие словно стало его частью. Он и забыл, зачем пришёл и где находится. Желанная – вот всё, что он желал видеть сейчас перед собой, подминая под себя загребущими руками да не жалея уже ни о чём… В какой-то момент их страсть перешла все границы. Но что-то загремело и с грохотом свалилось. Лель вскочил, оставляя Снегурушку, словно водой его окатили – и узрел, что гроб с Анисьей лежит на полу перевёрнутый, похоронив под собой старушку.

Тут и отрезвление вернулось. А вместе с ним стыд. О чём они только думали, учудив в доме покойницы настоящее бесовское прелюбодеяние? Лель сам себя не узнавал, поддаваясь чарам Снегурушки. И пора бы с этим уже было что-то поделать…

Бросился он к перевёрнутому гробу, вернул его на лавку, на которой тот стоял. А теперь предстояло самое сложное – Анисью положить на место. Покойников он с роду не боялся, но после недавнего опасаться стал. А ну чего опять примерещится?! Однако мёртвая старушка одна здесь оставалась спокойной. Она была лёгкой, словно пушинка, высохшей и сморщенной, а потому Лель поднял её без труда и поспешил уложить в гроб. В нос вдарил запах старческого тела и разложения. Его замутило, но не бросать же дело на половине пути? Кое как устроив Анисью, подложив под голову подушку, на которой покоилась её голова, он протянул руку за слетевшим саваном. Тот был жёлтым от времени – должно быть, Анисья давно его берегла на смерть, и вот настал и его черёд.

Покрывая тело покойницы дрожащими руками, робко да неумело, Лель вдруг узрел что-то, что привлекло его внимание, моментально пробудив в голове подозрения. Край рубахи старухи отъехал в сторону, открывая часть её морщинистой груди, и…

Мурашки побежали по телу Леля! Он знал, что Снегурушка следит сейчас за каждым его движением, а потому старался не показать ей, что чем-то взволнован. Осторожно пальцами он отогнул ворот, чтобы убедиться в своей догадке. Грудная клетка Анисьи была безобразно вспорота и, должно быть, у неё, как и у остальных, не доставало в ней сердца…

Лель медленно поднял глаза на Снегурушку, потрясённый увиденным. Он понял всё в тот самый миг. А вернее вспомнил – и то, что забыл, видать, под действием её колдовства, и прядь волос в мёртвой руке Клима, и свои подозрения и предостережения Алёнки.

– Ты! – воскликнул он, указав на неё ещё более задрожавшей дланью. – Это ты их всех убила!

Лель и сам не узнал свой голос, словно он принадлежал не ему. Будто всё происходило во сне и к реальности не имело никакого отношения. Только вот Снегурушка, вскочив вдруг, набросилась на него, вцепившись в горло, а другой рукой уже потянулась к груди Леля, в которой билось горячее, неистовое, любящее её сердце…

Такой силищи он от неё точно не ожидал. Но, хоть и не было бы так, то не стал бы сейчас он сопротивляться – слишком больно было там, внутри. И с такой душевной болью ни одна физическая не смогла бы посоревноваться.

– Ну же, давай! – поторопил он её, стиснув зубы. – Убей меня!

Но Снегурушка, помешкав, не стала вырывать ему сердце. Вместо того со всей силы приложила его затылком о печь, а как Лель осел, лишившись чувств, взглянула на него в последний раз и, до боли закусив губу, как была, в одном платье да босиком выбежала в дверь и побежала прямиком к лесу. Отныне опасно ей было тут оставаться.

Глава 20

– Лелюшко! Лелюшко!

Сестрица, причитая, хлестала его по щекам. Ох, до чего же холодно было в избе! Неужели заснул, да вовремя дров не подкинул? Но едва тупая боль в затылке ворвалась в его сознание, Лель тут же вспомнил обо всё, что случилось накануне. Он взглянул, прищурившись на сестру, и глаза его резануло от света.

Свечи… Свечи горели повсюду. Гроб с Анисьей всё так же стоял посреди горницы, теперь уже многолюдной. Бабы в чёрных платках причитали да плакали, Алёнка же сидела рядом с ним и глазами, чёрными, огромными от страха, смотрела на него так, будто чёртом он был, а не братом.

– Лелюшко, жив… Жив, родненький! – начала причитать она на манер деревенских баб, да он оборвал её, с пола, на котором до сих пор сидел, привалившись к печи, поднимаясь.

– Довольно, Алёна! – Лель потёр ушибленный затылок, который казался ему сейчас чугунком железным. – Лучше скажи, где Снегурушка?

Сестрица поджала губы и обиженно на него посмотрела.

– Я чуть волосы на себе все не вырвала, когда тебя искала! – громко выпалила она, злясь от обиды. – А ты всё о ней спрашиваешь! Как будто до других нет дела!

– А ты уж меня схоронить успела? – спросил он, понимая, что сейчас только больше разозлит сестру, но не удержался.

– Да! Успела! – ещё пуще закричала она. – Коли такое в деревне делается! Вчера Клим, совсем недавно Сенька… Анисья вона, в гробу…

И разрыдалась так горько, словно ребёнком была. Тут уж и Лель не выдержал, обняв сестрицу, прижав к сердцу, да по голове погладил.

– Ну же, глупая! Вот он я, жив и почти что здоров! Но права ты была! Права. Дурак я был, что тебя не слушал! Узнал я, кто всех в деревне убивает… А то, что сам жив остался – так просто повезло.

Говорил, а сам душой кривил. Да не просто так напужать всех хотел – больно ему делалось от собственных слов. Эта нечисть под боком столько лет жила, да дела свои недобрые творила, а он, ослеплённый страстью, не ведал того или ведать не хотел. А она ведь его в постель затащить сумела. Ох, дурак-дураком! Да только одно его смущала – почему его она не убила? Почему дела свои тёмные столько лет воротила, а его словно пожалела, к сердцу прижала, да в любви призналась… Да что в нём такого особенного?!

– О чём ты? – тут же встрепенулась сестрица, не понимая значения его слов.

– О Снегурушке… – скрепя сердце, произнёс он шёпотом, чтобы никто больше слов его не услышал. – Она это… Она тот Зверь, о котором ты говорила…

Алёнка, взглянув на него так, будто вновь не узнала, вдруг нервно рассмеялась, но осеклась, обернувшись на покойницу в гробу.

– Эка, братец, тебя головой хорошо приложило, что несёшь такую чушь! Как она-то…

А после замолкла, закусив губу, видя, как смотрит на неё Лель…

– Неужто правда?!..

Тот не ответил, схватившись обеими руками за голову. Растрепал и без того лохматые светлые волосы, отвернулся. Стыдно было сестре в глаза смотреть, да сам был виноват. Раньше не разгадал, не понял. Обманула его белая ведьма, заворожила. Но чего на неё пенять – самому умнее быть полагалось! Чего же теперь на других валить…

– Лелюшко… – вкрадчивый голос Алёнки, всё осознавшей, выдернул его из тягостных раздумий. – А куда она подевалась? Боязно мне…

Лель повертел головой, пытаясь прийти в себя. Голова болела как с тяжкого похмелья, да только это не помогло. Шишка на затылке пульсировала, не унимаясь. Но пуще всего болела душа, которой и видно-то не было. Но от того её боль не умалялась ни на грош, а, вернее, чувствовалась ещё острее.

– Не боись, – сказал он сестре ласково, улыбнувшись так, словно в сердце нож торчал, а он делал вид, что всё в порядке. – Сейчас парней соберу, да батюшку Михаила. Она вернее всего в лес отправилась, куда ей ещё тут податься? А мы колья возьмём, да воды святой. Поймаем ведьму, чтоб неповадно было чужие жизни отнимать! Сердца из груди вырывать…

Его взгляд потянулся к мирно уснувшей вечным сном Анисье.

«Так вот что скрывала она всё это время. Вот какой грех с собой унести хотела», – догадался он, но как не пытался на неё разозлиться, ему это не удавалось. Всё ж досталось старухе больше всех – любила она Снегурушку как дочь свою да вот какую награду в конце концов получила. Однако ж, расскажи она этот страшный секрет своей дочери названной – сколько страшных смертей удалось бы избежать.

– Что, и её тоже Снегурушка убила? – изменившись в лице, спросила Алёнка. – Мамку свою?

Лель не ответил, направившись к двери.

– Пора мне, – сказал он, чувствуя, что и самого страх сковывает, но деваться было некуда. – Ты здесь, с бабами побудь, одна домой не ходи.

Алёнка кивнула, впервые в жизни соглашаясь с ним без пререкания.

– А я совет соберу, – стиснул зубы Лель, продолжив – самому до сих пор не верилось, что говорил он сейчас о той, чту желал всем телом да сердцем. – Ведьму изловить надобно…

И вышел в ночь, ни с кем не прощаясь. Тьма ударила в глаза после пусть и слабого света, снег захрустел под ногами. Мороз сковывал землю всё больше и больше, к ночи становясь только сердитей. Но он шёл, словно не замечая этого – шапка набекрень, тулуп не застёгнут. Варежек на руках нет – не мороза он боялся. А ту, что похитила у него его сердце, даже не вырвав, как у других, из груди. Ту, которую во что бы ни стало, он должен был убить, положа конец людским бедам.