Текст книги "Снегурушка (СИ)"

Автор книги: Эд Си

Соавторы: Мария Ерова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Глава 9

Утро выдалось морозным, студёным, как та вода, что Лель поднял ведром из колодца, едва не расплескав. А хоть и крепок был, и силён, но выбила его из колеи смерть Тимофея. И, более того, девчонка, что будто в одночасье смогла занять место старика и в доме, и в сердце Анисьи.

Время шло, и отудобила бабка, в себя пришла. Долго слёзы по мужу лила, да не отправилась следом, теперь ещё боле внимания уделяя маленькой приживалке. А той что? Начала она немного к людям привыкать, не так дичится, но и тепла душевного от неё никто пока не видывал. Бывало, выйдет к детям, сядет в кружок, да просидит так, глаза протаращит. Ни в игры не играла, ни с подружками не водилась. Молча, одна, вечно в сторонке, но при людях. Да всё на него посматривала.

А он что? Ему за сестрой следить было надобно. Да и побаивался он её, если честно, хоть и стыдно в том ему было признаться. Не хотелось ему с ней водиться. А все его лишь и расспрашивали. Говорили, первый он про Снегурушку прознал, и, должно быть, знал, кто такая и откуда взялася.

Но деревня – хоть и большая, да всё ж одно. Все друг друга знали, и вскоре привыкли они к тому, что ни бабка Анисья, ни Лель, ни слова не говорили о том, что другим казалось тайной. И отстали – а как иначе? Своих проблем хватало. А это живёт девонька на белом свете, да мамку свою радует. Чем не благодать?

И только Лель один помнил, и тот первый день, как эту ледяную девку увидел у Анисьи дома. И взгляд её после похорон Тимофея. И вот уже несколько недель ходил он сам не свой, словно места себе не находил. А этой хоть бы что – и вида не подавала, что расстроена.

Можа со священником местным переговорить? Батюшка у них был радельный, вот только… Знал Лель, чувствовал – не поможет он. Не бес же в девчонку вселился? А ежели и бес, то одной святой водой тут не отделаться.

Вот и решил Лель пока о том совсем не думать, авось само отвяжется. Да и мамка хворать начала, подстыла. С жаром вон который день лежит. За неё боязно, да и Алёнка теперь целиком на его попечении оказалась.

Да всё ж гребтело внутри него это пагубное чувство, будто упускал он что-то важное. Тревога не отпускала, да на сердце будто глыбу льда положили.

– Братец! – Алёнка подбежала к нему так быстро, что тот не сразу из мыслей своих успел вынырнуть.

Растрёпанная, без платка, в расстёгнутой шубке и вся в слезах. Вот чуяло сердце мальчика – беда не приходит одна.

– Мамка не просыпается!

Бросив вёдра и схватив сестру за руку, Лель поспешил домой. Сердце стыло в груди, хотя снаружи всё горело. Одно лишь спасало его сейчас от того, чтобы окончательно обезумить – маленькая ладошка, дрожащая в его руке как осиновый лист на ветру.

Вбежав в избу, Лель почти сразу всё понял. Олеся лежала на лавке, неестественно выгнувшись. Он боялся к ней подойти, и всё э ему пришлось.

Холодная… И губы посинели. Он зажмурился так сильно, как только мог. Сначала тятька, а теперь вот мама… Тело прошиб озноб, но нельзя… нельзя! Алёнушка смотрит, ждёт. Если ещё и он сейчас чего учудит…

– Лель, Лелюшко… – тонюсенько позвала сестрица, дёргая его за рукав. – Ну что, разбудишь её?

Мальчик взглянул в полуприкрытые глаза матери, уже незрячие, застекленевшие. Нужно было решаться…

– Нет у нас больше мамки, – тихо произнёс он. – Померла она, Алён… Пошли соседей звать!

Алёнка вскрикнула и заплакала. А он прижал её к себе так крепко, словно в тот миг прозрел: нету него больше человека роднее. Одна сестрица и осталась.

***

Вечером все разбрелись, и Лель остался один. Только он да гроб матери, в котором та лежала словно живая. Алёнку забрали к себе дальние родственники. Его тоже звали, да не по-людски это было – оставлять ту, что подарила ему жизнь, здесь одну.

Жёлтая восковая свеча горела в изголовье рядом с томиком церковной книги. В окладах икон отражался её тусклый свет, и тени плясали на стенах, и стало совсем тоскливо, хоть вой.

Он пытался заплакать, но не мог. Всё сидел здесь и смотрел, вглядывался в лицо Олеси, уснувшей вечным сном, и старался думать лишь о том, что им с тятькой сейчас хорошо вдвоём, ведь душа её не иначе как с отцом воссоединилась. И спокойно так стало на душе, что он даже задремал. А проснулся глубокой ночью от лёгкого прикосновения холодной руки…

– Мама? – в пору было закричать, но он не смог, испугавшись и обрадовавшись одновременно.

Как же он хотел видеть свою мать живой! Да вот только покойникам вставать не полагалось…

… Олеся, ласково поглаживая сына по голове, растянула потрескавшиеся бледные губы в улыбке.

– Мальчик мой, прости, что ушла…

Голос матери казался неживым, да и сама она такой не выглядела. Лель скосил взгляд: гроб был пуст, и он понятия не имел, как та смогла выбраться из него столь тихо, что не разбудила.

– Не бойся меня! Я зла не причиню… – продолжила Олеся, продолжая поглаживать его по голове и плечам.

А Лель забыл, как дышать, принимая ласку холодных рук мёртвой матери. Он взгляд боялся от неё отвести и смотрел во все глаза как на чудо и на проклятие одновременно. А вдруг морок это всё? А вдруг нечистая промышляет?..

Но тут мать, присев, заглянула ему в самую душу, и в неживых глазах её отразился огонь свечи, что так же плакала горчим воском, словно кровью истекая.

– Сестру свою береги, Алёнушку, – попросила она хрипло, да с надрывом. – Глаз с неё не спускай, да смотри, чтобы к ней не подходила!

Мать боязливо завертела головой, точно что-то слыша неведомое другим ушам.

– К кому, мам? – Лель и сам уже едва дышал, почуяв страх покойницы.

Уж если мёртвые бояться, то что делать живым?

– К ней! – воскликнла мать и резко повернулась к окну, указав на него пальцем.

… Лель вскочил, как ошпаренный, но тут же остановился, ловя воздух открытым ртом. Как рыба на льду, ей богу! Схватился за грудь, отдышался…

Мать всё так же смирнёхонько лежала в гробу, не шевелясь. Свеча плясала, догорая, в своём затихающем танце. И всё бы ничего, пора было успокоиться, отойти от ужасающего сна. Но тут он заметил за окном чей-то силуэт.

И в тот самый миг свеча окончательно погасла.

Глава 10

Десять лет спустя

Сани летели с горки, весело падая на бок. А парни и девушки, кубарем скатываясь в снег, смеялись что дети – ух, весело да задорно! И неважно, что потом все руки да ноги будут в синяках. Под одёжой не видать, а до лета сойдёт. Да и не сойдёт – велика ли беда? До свадьбы, говорят, всё заживёт…

– Лель! – девичий визг доносился со всех сторон, а тот и рад был стараться. Хватал перевёрнутые санки да вновь на гору забирался. Прямо как в детстве, упрямо, настырно. И девчата гурьбой за ним. Да оно и понятно! Жених-то был завидный, вот кому достанется – той повезёт! А потому и потрудиться для того стоило исправно.

Но Лель покамест не определился. Да и определяться не собирался. Хозяйство на нём было да сестрица незамужняя. Вот выдаст её замуж – тогда и о себе думать будет. Но и той не нашлось ещё достойного жениха.

Хороша выросла Алёнка, да настолько, что жанихов-то разгонять порой приходилось. Тёмный волос да карие, как камыши на пруду, глаза, нос курносый. Ой, красавица! Вот они и повадились дом осаждать, пороги оббивать. А как накладка выйдет, так и схлестнуться не на жизнь, а на смерть! Лупсачат друг друга почём зря.

Выйдет Лель, разгонит петухов этих драчливых, а если не понимают, так ещё и водой обольёт. А Алёнка что? Смотрит в окно да смеётся, не думая, что беду творит. Ей ли с её красотой о беде думать!

С тех пор как мамки не стало, всё хозяйство и вовсе легло на плечи Леля. Да парень он был смышлёный, помощи не просил, до всего своей головой доходил, и был на хорошем счету у всей деревни, уважали его с ранних лет. А потому каждая тёщица зятьком его хотела своим видеть. А он и обидеть не хотел, да всё отшучивался – не созрел, мол, ещё орёл до орляток.

Но другим врать – это не себе. Хотя и себя обмануть тоже можно было. Правда, получалось плохо, а иной совсем за сердце брала такая тоска, хоть в пору было выть собакой на луну. А всё потому, что сердце его уже было не свободно…

«Прочь! Прочь!» – гнал он её из мыслей и тут же пускал снова. Что творилось с ним? Что становилось?

Вот и сейчас, словно на зов явилась – холодная, бледная, но красивая, словно снежная королева. Идёт, как царица, осанка прямая, глаза как омуты колодезные – затянет, и не вернёшься уже никогда. А волосы белые рассыпаны по плечам, словно снег.

И парни тут же замерли, приветствуя её, окликая ласково. Вон как по ней Клим с ума сходил. Да и Данила тоже. Вот только сердца у неё вовсе не было, нечем было любить. Это Лель ещё тогда, в детстве понял, а после… Чурался он её, сторонился. После того случая, как мать померла да сон ему дурной приснился – он всё ещё помнил его как наяву. Предупредила его мать, а как глаза открыл да к окну побежал, увидел он там её – Снегурушку. Стояла, смотрела, не произнеся ни слова. А после, развернувшись, так же молча ушла.

Лель так и не понял тогда, что ей было надо? Зачем приходила? Но в ту ночь он больше не спал. А в другие, уже после похорон, вскакивал, бывало, среди ночи весь в поту, да криком Алёнку пугал. Кошмары ему снились, и в них она – Снегурушка, смотрела на него синющими глазищами да кровь с пальцев облизывала. А после и это прошло…

Жизнь потихоньку налаживалось, горе забывалось, да время шло своим чередом. Год прошёл неспешно, но в следующую зиму в их небольшой деревне вновь горе случилось – девочку Липановых, Софью, мёртвой нашли. Да не просто замёрзла или потерялась. Поговаривали, сердце у неё было вырвано, да старухи любят сплетни распускать да без дела языком молоть!

Мало ли, что могло произойти. Зверь можа напал, али ещё что. Бойкая она была, Софья-то, да всё равно её это не спасло. Лишь одно настораживало Леля – не в ладах Софьюшка со Снегурошкой была. Та, как малехо освоилась, начала подруг себе искать, хоть каких. А Софья сразу её не возлюбила, всё шикала на Снегурушку, да прогонять пыталась. Не нравилась она ей, но как Софьи не стало – и с этой водиться начали. И не то, чтобы дружила она с кем крепко, да тайнами делилась, но стала в круг вхожа, считаться с ней стали.

Но повелось с тех пор – каждый год дети начали пропадать. Примерно в одно время – по одному за раз. И всех находили мёртвыми, растерзанными, со вскрытыми грудными клетками. И без сердца. И чего только местные не делали, и крестные ходы устраивали, и землю освящали, да только страшную традицию отметить не получалось. Сошлись на том, что нечистая сила так дань берёт. Ведь не мог же человек, в добром здравии и светлой памяти, с детишками такого совершить. Да и на кого было подумать?

Но Лель хмурился и каждый раз, как подходило злосчастное зимнее время, Алёнку старался возле себя держать, ведь кровинушка у него одна-одинёшенька осталась. А время это неизменно приближалось…

Но и за Снегурушкой он приглядывать старался. Сам не знал отчего, но тянуло его к ней. В детстве не понимал, а как старше стал, сам для себя открытие сделал – нравилась она ему, аж самого это бесило. Ведь знал, что-то с ней не так. Да ведь верно говорили, сердцу не прикажешь…

… Пришла, явилась, ни с кем не поздоровавшись, и стояла так, будто просто мимо проходила. Ну и славно. Лель тотчас отвернулся, всем своим видом делая вид, что увлечён разговором с Марфушей. А та и рада была стараться, подыгрывала.

И вдруг яростный крик остановил всё веселье. Кто-то приближался к ним, размахивая руками. «Матвей» – узнал Лель, наконец, того, кто нёс им явно дурную весть.

Добежав, парень остановился, сжав саднящую грудь руками. Отдышался, уперевшись ладонями в колени. А после произнёс притихшей толпе:

– Сеньку… Сенюшку убили! Сердце вырвали!

И горько зарыдал.

Глава 11

– Свадьбу… свадьбу мы играть по весне хотели! – Матвей, всё ещё жалостно всхлипывая, делился с другами своими неподдельным горем. – Вот уж и сватов собирал я, да только что теперь…

Лель закрыл глаза, малодушно выдохнув, испытывая при этом чувство стыда. «Значит, охотник забрал в этом году свою жертву. Значит, Алёнке ничего не грозит… Хотя бы год». Жалко ему было невесту Матвея, но это значило, что других тот неведомый «зверь» теперь не тронет.

Страшная весть лавиной понеслась по деревне. И ведь страшно было всем! Девчата плакали да охали, парни хмуро переглядывались. Одна Снегурушка стояла невозмутимая, как лёд на речке зимой, и даже в лице не изменилась. Холодная, отстранённая, чужая.

– Алёнка, – позвал он сестру, глаз, не отрывая от этой. – А ну марш домой! Да не выходи, пока не явлюся.

– Ишь какой! – возмутилась сестрица. – Раскомандовался…

А норов у девчонки был капризный, но Лель знал, что не ослушается. Вспыхнет, возразит, да сделает, как ей велено.

– И вы все по домам! – раздосадовано гаркнул Лель на девчат, что шумной стайкой собрались да галдели словно воробьи у кормушки.

Знал ведь, что они не виноваты. Да совесть грызла – одну не уберёг, как будто за всех он здесь был ответственен.

Притихли девушки, вытаращили на него глаза, но вид его был столь суров, что ослушаться не хотелось. И разбрелись они по избам, оплакивая погибшую подружку свою, да страха друг на дружку нагоняя. Лишь одна Снегурушка осталась стоять в сторонке, как будто её дело совсем не касалось.

– А ты что? Али оглохла? – нарочито грозно прикрикнул на неё Лель, но та, взглянув на него искоса, холодно произнесла.

– Ты мне не хозяин. Хочу, стою, хочу иду. С чего мне тебя слушаться?

Парни, не вмешиваясь, наблюдали за ними с интересом.

– Дело у нас мужское, сугубо личное, – Лель не хотел быть грубым, да приходилось. – Не для девичьих ушей. Иди домой, а то вишь чего у нас тут творится. Убьют тебя – Анисья не переживёт. Себя не бережёшь, хоть мамку пожалей…

– А ты? – столь же спокойно ответила белая красавица.

– Что – я? – не понял Лель.

– Переживёшь? Если моё сердце из груди вырвут…

И в глаза взглянула. Прямо как тогда, в детстве. И точно, как тогда мороз вновь прошиб его спину, вонзился в позвоночник, да ранил осколками… И больно стало, и сладко. И сам себя не понимал Лель, но вздорной девке уступать не собирался.

– Я же сказал, уходи! – рявкнул он так, что и дюжий бы мужик испугался.

А эта стоит, глаза свои голубые таращит, да злится. Что за дура упрямая?!

– А ежели не уйду – силой поволочёшь? – насмешка в её голосе была настолько явной, что Лель не сдержался.

Схватил её за руку, потянул на себя, да прямо в лицо крикнул:

– Если надо – и силой поволоку!

А потом глаза скосил на её пальцы, будто сам чёрт его дёрнул. Белые, почти прозрачные, они были так же холодны, каки всегда. Тонкие, гладкие – такими бы мужа ласкать, да целовать их потом нежно, боясь повредить. Да только почуял Лель – сила в них была сокрыта не дюжая. А под ногтями прозрачными, точно земля, кровь запеклась…

И в тот самый миг вновь их взгляды схлестнулись. Хотел было сказать чего, али спросить, да обернувшись на друзей своих, не стал. Промолчал, испугавшись… Чего?! Что за мысли роились в голове его? Неужто её, эту хрупкую, пусть и вредную, девицу в чём подозревал? Смешно же самому стало! Не зря мать всегда говорила, что фантазии у него хоть отбавляй. Вот и разыгралась, видать, нехило, разгулялась…

– Пусти! – прошептала она одними губами, и он повиновался. И, как только он отпустил, тут же спрятала свои руки в рукавицы, хоть знал Лель – не мёрзнет она. Сама точно из снега сделана, и душа её холоднее вьюги…

– Уходи, – повторил он хрипло. – Не твоего тут ума дело, девонька. А наше, мужское…

Та, напоследок одарив его таким острым взглядом, что словно часть души отсекла, развернулась, да и пошла прочь. Лель же, стремясь успокоить сердце беспокойное, попытался собраться и взять себя в руки.

– Что сказать хотел? – хмурясь, спросил Евсей. – Говори уже!

Лель обвёл всех мрачным, ничего хорошего не предвещавшим, взглядом.

– На охоту нам пора, братцы, – наконец, произнёс он. – А то зверь чудит, да мы всё терпим. Не пора ли наказать его?

– Я с тобой! – Матвей, сидящий сейчас прямо на земле, поднял на него пустой, воспалённый взгляд. – Сам помру, а за Еську отомщу!

– Дык, чуется мне, зверь-то не простой! – вставил своё словечко Демьян. – Как бы не сам нечистый…

– А хоть и нечистый, сколько терпеть-то будем? – громко возразил Лель. – Каждый год мы теряем то ребёнка, то девицу. Так и будем делать вид, что это просто несчастье? По мне так выловить тварь, да и положить конец этому! Иначе…

– Ты прав, брат, – поддержал его Евсей. – Только подготовиться бы надо. Ежели не простой тот зверь, как говоришь, так это к батюшке сходить нады, воды святой попросить да кольев заговорённых. А ну как из могилы эта тварь вылазит…

– Ну ты сейчас наговоришь! – хмыкнул Димка. – Сам себя напугаешь, и нам сна не будет! Сдаётся мне, это медведица-шатуниха или ещё кто…

– Медведица, говоришь? – горько хмыкнул Лель. – И что это у неё за прихоть такая – сердца вырывать?

– Твоя правда, – сдвинул шапку на лоб Димка. – Глупо всё это…

– Значит, нечистая… – заключил Матвей. – Так я её отмою!

И одновременно сжал руки в кулаки так, что было слышно, как они затрещали.

На том и порешили. И дружной толпой отправились к местному батюшке.

Глава 12

Отец Михаил был пьян в стельку. Он жил один, а потому в доме его, вопреки обязующему сану, царил вечный хаос, хотя не был он ни пьяницей, ни грязнулей. А потому парни, войдя в его избу, немало удивились, завидев такой бардак. И даже дверь пришлось придержать, дабы проветрить – казалось здесь всё перегаром провоняло.

Сам батюшка сидел за столом, подперев рукой полный подбородок, и тихонько поскуливал во сне. То ли храпел, то ли стонал, сразу и не разобрать. Свеча, что стояла перед ним в старом стакане, заменявшим подсвечник, давно прогорела, а воск успел застыть. Но лампада в углу перед иконами сияла как маленькое солнышко. Взглянув на неё, парни перекрестились, понуро уставившись на спящего человека, явно не зная, как поступить.

– Лель, чавой делать-то? – спросил Димка, пожав плечами.

В избе стало холодно и пришлось закрыть дверь. Дрова в печке давно прогорели, а подкинуть другие было, видать, некому.

– Эй, батюшка! – Лель потряс священнослужителя за плечо, но тот отреагировал не сразу, причмокивая во сне сальными губами.

Но тот был настойчив.

– Отец Михаил! – гаркнул на него Лель так громко, что тот, испугавшись, вскочил, да не удержался, упав со стула прямо на пол и замахав руками, будто защищаясь.

– Сгинь, нечистая! – завопил он, но опосля, заметив знакомые лица, закрутил головой. – ух, напужали вы меня, дураки! Чавой припёрлись? Не видите, занят я…

– Да видим, видим, – не стал любезничать Лель, помогая ему вернуться на стул, а после, пододвинув к себе другой, уселся рядом. – Поговорить бы надо…

Отец Михаил, сморщившись, поискал глазами кувшин с водой, плеснув себе её в залапанный стакан, давно не мытый. Выпил, прополоскав рот, а после произнёс.

– Не до вас мне, робятки, сегодня. Уж простите…

– А нам неколи, батюшка, ждать… – не сдавался Лель, и другие парни дружно его поддержали. – Не уйдём, пока помочь не пообещаешь…

Священник крякнул, икнув, становясь ещё более хмурым.

– И что же вам от меня нады? – спросил он недовольно.

– Да зверя того хотим изловить, что Сеньку убил…

Отец Михаил, что в тот момент опять стакан с водой ко рту поднёс, поперхнулся, прыснув на стол и громко закашлявшись. Лицо его стало красным, и парни совсем было подумали, что захлебнётся, но тут пронесло. Отступил кашель, а священник, сорванным голосом, тихо произнёс:

– Да вы с ума что ли все посходили?! Не лезьте в это дело, если жизнь дорога! Тут никак сам дьявол орудует, да куда вам с ним тягаться?! Да и мне тоже…

Он закрыл лицо руками, гулко застонав. Парни, не ожидая от всегда спокойного и доброжелательного батюшки энтаких выкрутасов, растерянно уставились на Леля.

– А что же? Так и будем терпеть это всё? – ярость наполняла Леля изнутри. Не любил он трусов, да и сам трусливым никогда не был. А ежели и боялся чего, так старался держать это в себе поглубже и на людях не выказывать. – Он наших девок убивает, а мы молчать должны! Не лучше ли собраться всей деревней да на него пойти?!

– Тише! Тише! – шикнул на него отец Михаил, несколько раз спешно перекрестившись. – Не буди лихо, пока тихо… Взял он дань свою, а теперь год спокойно жить будем…

А ведь Лель сам о том же недавно помышлял, как будто в зеркало глянул. И так стыдно ему сделалось, так горько. Матвей вон белый стоит, едва живой. Оно и понятно! Невесту потерять – не пятак обронить. А им хоть бы хны. На год затаиться! Сейчас…

– А ежели зверь тот по твою душу спустя год придёт, а, батюшка?! – спросил он священника, заглянув тому прямо в глаза – равно как в душу.

Священник вновь быстро закрестился.

– Ты что! Ты что! Не кликай беду! – зашептал он, не в силах и вскрикнуть. – Ты видел ту девку, на которую Зверь напал?

Лель отрицательно качнул головой.

– А я видел! – зашептал Михаил. – Там, в лесу, вся поляна кишками её обмотана, все ветки ближайших деревьев. Снег покраснел от крови, места живого нет… Одежда сорвана, а грудь вспорота. Глаза – и те выцарапаны, что лица не узнать…

Где-то в углу грузно осел Матвей, обхватив голову руками.

– Парни, проводите-ка его до дому, – распорядился Лель, видя, что вдовому жениху совсем плохо сделалось. – Нечего тут ему слушать.

Кто-то, помогая Матвею подняться, с уговорами вывел его из дому. И лишь когда дверь за ними закрылась, Лель сказал.

– Тем более изловить надо гадину. Дьявол, говоришь? Так вот мы тоже так с парнями решили. А это вроде как по твоей части. Обряд провести сможешь?

– Какой обряд?! – вновь заскулил священник, как побитая собака. – Бежать надо, тебе говорю! Ежели жить хотите. Он вернётся, всегда возвращается… Он всех нас убьёт!

Отца Михаила лихорадило знатно. Но Леля этим было не пронять.

– Дык надо опередить. Скажи, святой воды припасти сможешь? Кольев заговорённых, молитву, оберегающую…

– Могу, могу… – закивал священник. – Только сам не пойду, и не просите! Страшно мне, слабый я человек…

Лель поднялся из-за стола, разочарованно покачав головой. И это он смел проповеди в церкви читать да жизни учить?

– Мы завтра утром придём, – пообещал он священнику, который не чаял, когда незваные гости отсюда уберутся, и в то же время с опаской поглядывал то на окно, то на дверь. – Подумай, что ещё можно сделать…

– Подумаю, подумаю, – охотно закивал тот. – И ты, Лель, подумай хорошенько, во что ввязываешься…

Но тот, ничего не ответив, вышел прочь.