Текст книги "Снегурушка (СИ)"

Автор книги: Эд Си

Соавторы: Мария Ерова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Глава 5

Тёмная, ледяная, бездушная… Волосы белы, а душа черна, словно ночь. А в глазищах ни жалости, ни света, хоть светлы да прозрачны они. А сердце… сердце…

Губы скривились в кривой усмешке. Кто она такая? И откуда здесь взялась? Сама не помнила. Но чувствовала, не такая она, как все, кого она встретила на пути своём. Смертные. Хрупкие и беззащитные. Единственное, что влекло её к ним, было то живое тепло, которого у неё самой даже сейчас, в этом странном ледяном теле не было. И оттого так нестерпимо хотелось его заполучить.

Она пыталась согреться, да всё было бесполезно. Крови не было в её жилах, но она о том, конечно, ещё не знала. Лишь догадывалась. И чувств тоже не было, а потому ледяное сердце было пустым. Как сундук без вещей – ненужная и бесполезная вещь.

Снегурушка пыталась вспомнить, что с ней произошло и как она оказалась здесь, в мире Яви, ведь смутные воспоминания о ином далёкими отголосками эха кружили в её голове роем бесчисленных снежинок. Она вспомнит, но позже. А пока ей стоило приспособиться, выжить и понять, для чего ей или кому-то ещё это понадобилось.

Старуха была слаба. Так просто было одурманить её, вложить в эту седую немощную голову ложные воспоминания. Да, это она могла изначально, и даже детское тело, в котором она оказалось, было полно неведомой ей силой. А потому она воспользовалась этим, как только смогла. Играть с жизнями смертных ей не запрещалось – это она тоже откуда-то знала. Но пока не до конца поняла, откуда ей брать жизненные силы.

Увы, даже ледяные големы были не вечны. Силы Яви разрушали всё то, что не принадлежало этому миру, пытаясь наполнить её такой вкусной живительной энергией, от которой голем рано или поздно разрывало. Навь же только способствовала этому, втягивая в себя то, что принадлежало ей. Вот и она, как создание временное, чувствовала, что конец её близок, если…

Снегурушка ещё не поняла, что должна сделать, чтобы продлить своё существование в этом мире. И вроде бы не было ничего, что должно её было тут удержать. Однако, для чего-то она была сюда послана.

Она попыталась найти себе занятие по душе, чтобы заново познать этот мир и понять – каково это – быть живым? Старуха не мешала ей и даже всячески потворствовала, а потому она выбрала прялку… Пряжа заструилась в её пальцах ровнёхонькой нитью, и тут Снегурушка поняла, что знает это занятие. И, более того, оно было ей по душе. Но голод оно не удовлетворяло.

Ей хотелось нечто иного. Когда смертная старуха, называя её своей дочерью, приближалась к ней непозволительно близко, Снегурушку посещало странное чувство… Она хотела вцепиться в эту жалкую морщинистую шею, в эту размякшую плоть, от которой несло потом и коровьей мочой. Ей нужно было сделать это, навязчивое чувство клокотало внутри, склоняя её к принятию решения. И всё же она не торопилась. А ну как ошибётся. Картина пока что была почти идеалистической, не стоило рушить её ради банального эксперимента.

Тем более что на роль жертвы более походил другой. Старуха обожала её, эта любовь даже не была навязанной – она давно жила в сердце старой Анисьи, и Снегурушка лишь дала сосуд, на который та могла выплеснуть все свои накопившееся за длинную по меркам людей чувства.

Со стариком же всё оказалось гораздо сложнее. Он не желал принимать то, что она пыталась ему навязать. Не хотел быть обманутым, хотя настрадавшиеся в своё время люди чаще выбирали жизнь в иллюзиях, нежели суровую реальность. Но этот был не из таких.

Однако и здесь ей почти ничего делать не пришлось. Анисья сама спустилась на мужа, едва он что-то сказал ей поперёк. Вот она сила слепой, безусловной любви, что все эти годы носила женщина в своём живом сердце, которое, казалось, должно было погибнуть вместе с её нерождённым ребёнком…

Странно, но это не только не убило её, но и поддерживало в ней искорку надежды, не давая умереть. Ведь, как оказалось, она всю жизнь ждала, что её чадо к ней вернётся. И вот, её мечта, наконец, сбылась…

Снегурушка усмехнулась. Сколько же мало нужно было человеку для счастья. И всё же это не могло не восхищать. Однако любое исполнение желания, как правило, требовало жертвы. И для Анисьи такой жертвой стал Тимофей – человек, что прожил с ней бок о бок всю её жизнь, всячески помогал и поддерживал и никак не заслуживал подобного итога.

Однако ей самой было плевать на чувства. Старуха сделала свой выбор, а, значит, её желание было оплачено. Это было так необъяснимо просто, что казалось для Снегурушку самим естеством.

Но когда в их дом явился он – мальчишка, что привёл старика, едва не окоченевшего в сугробе, обратно, что-то шевельнулось в мёртвом, неживом сердце девочки. Она ещё не понимала, что – но это чувство стало первым, которое она смогла прочувствовать в полной мере. Но названия ему она пока что не знала. Это насторожило Снегурушку. Она одновременно хотела и не хотела, чтобы его отзвук вновь откликнулся в её теле.

Странное, непонятное чувство словно наполнило её чем-то особенным. Нет, оно не подарило ей живую душу и вовсе не дало того человеческого тепла, что она ощущала, находясь рядом с людьми. Но оно сделало нечто большее.

Снегурушка почувствовала, как в сердце что-то кольнуло. Будто игла прошлась или гвоздь. Да только боль эта была настолько нестерпимой, что захотелось схватиться за сердце… Дурной мальчишка! Плохой… Он был достоин того, чтобы лишить его жизни.

Да, она сделает это. Решено. Вот только…

Глава 6

В избе запахло дымом – Лель подкинул дров, потирая замёрзшие руки. Его горевшие алым щёки ещё долго будут пылать, вон сколько дел с утра переделал. И дров наколол, и хвороста натаскал, и даже пару вёдер воды из колодца принёс.

Мать возилась на кухне, Алёнка же, как всегда, хвостиком ходила за ним. Девочка поморщилась от дыма, но не ушла. Капризничала, да была привыкшей. К тому же, боялась, что брат опять уйдёт, а он с ней обещал поиграть.

– Шла бы ты погуляла! – сказала ей добродушно мать, замешивая на столе тесто.

Но та лишь носом шмыгнула, противясь.

– Я с Лелем пойду! «На горку!» —упрямо сообщила она.

– Устал он, – попыталась образумить её Олеся. – Вишь, ели на ногах держится.

Но Алёнка вновь замотала головой. Тогда мать переключилась на молчавшего до того сына.

– Набаловал ты её. Прям как отец!

Лель поднял глаза на мать. У той уже слёзы в глазах стояли, как каждый раз, когда про Григория речь заходила.

– Мать, да ты чего! – пришлось ему с колен подниматься.

Подошёл обнял, а тут и Алёнка подлетела.

– Я ж как лучше хочу, – понуро ответил он. – Ежели не я, то кто вас защитит да побалует? Чай мужик как никак…

Олеся улыбнулась сквозь слёзы. Как же они были похожи! Курчавые тёмные волосы, жёсткие, точно прутья, да блестящие. Карие глаза с той искринкой, что не гаснет до глубокой старости. Курносые носы… Обе хороши! Лель уже подозревал, что у сестрёнки, как подрастёт, отбоя от женихов не будет. Да и к матери иные похаживали – кто так, кто замуж звал, да только она всё верность отцу хранила, и после смерти не предавала.

Сам же Лель был светлый да голубоглазый – он в отца пошёл. А оттого матери так горько и сладко было смотреть на него, на своего умного не по годам сына, что напоминал ей каждый раз о погибшем муже.

– Иди погуляй, сынок! – внезапно предложила Олеся. – Я тут сама. Алёнка дома засиделась, а ты хоть присмотришь за ней, непутёвой!

Говорила она это шутливо, да вздорная девчонка всё равно обижалась.

– Не смотреть, не смотреть! Гулять со мной! – топала она ножками в крохотных валенках, чем вызвала смех и матери, и брата. И хоть устал тот, да сам понимал, что зимние забавы не вечны. Надо и на горку сходить, а то с тех самых пор, как он в доме Тимофея да Анисьи побывал, не было ему на душе покоя. Да приятелей своих повидать надобно было, пока светло. Да и Алёнку выгулять лишний раз было не грех.

– Идём! – позвал он. – Одевайся давай.

Та с визгом бросилась к своей шубке, неумело её натягивая, да завязывая старый материн пуховый платок вокруг головы и шеи.

***

Весело ребятне было на горке! С визгом летели они кто на санях, а кто на железках, да всё было одно. Радость, веселье, смех и даже слёзы – куда ж без этого? Лель, раскрасневшись ещё пуще и даже вспотев от бесконечного движения, в сотый раз поднимался на крутой склон, чтобы, крепко прижав к себе сестру, лететь с ней на широких санях и визжать от радости и страха. В такие минуты он забывал, что является теперь главой семьи, и был просто мальчишкой, озорником да проказником. Хлопнувшись в сугроб, они тут же поднимались, освобождая дорогу другим.

Одежда давно отяжелела от налипшего снега, руки замёрзли, но им было не до того. Весёлая кутерьма увлекала и избавляла от совсем недетских забот, что кружили в голове звенящим роем.

И вот опять, горка, подъём, полёт, и…

Бух! Лель упал на бок, пытаясь как можно меньше травмировать сестру, но та за весельем не сразу поняла, что слетели они немного в сторону. Алёнка, легко поднявшись, отскочила, а Лель едва не уткнулся носом в чьи-то валенки, удивившись: отродясь он таких в их селе не видел. Белые, да разукрашенные чудными узорами, словно сама королева стояла перед ним, а не…

Он поднял голову, всматриваясь в лицо той, что даже не попыталась как-то помочь ему подняться. С гордым, даже каким-то отстранённым видом взирала на него сверху вниз, словно изучая его.

– А меня прокатишь на своих санях?

Снегурушка…

Лель тут же вскочил на ноги, не желая лежать вот так перед ней ничком. А их уже обступали деревенские дети, кто с любопытством, кто с насмешкой поглядывая на только что пришедшую нездешнюю девчонку.

– А ты кто такая? – спросил её кто-то из ребятни.

Но та не снизошла до ответа. Лель только сейчас разглядел её нарядны одеяния, голубую шубку, отделанную мехом, новенькую, без заплат – такие здесь никому и не снились даже. Откуда у бабки Анисьи такая взялась?

– Глухая что ль? – продолжали докапываться дети, предчувствуя новое развлечение. – Али немая?

И дружно засмеялись – все, как один. Так, что Лелю даже стало жаль эту ледяную девку…

– Отстаньте от неё, – хмуро пробурчал он. – Это дочка бабки Анисьи и дядьки Тимофея. Не в себе она.

Все разом замолчали. А потом принялись толковать все разом.

– А откуда у них дочь? – прищурившись, спросил конопатый Мишка.

– Мне отколь знать? – кмыкнул Лель. – У них и спросите!

– А как зовут?

– А где раньше была?

– А почему…

Их вопросы слились в бесконечный поток, но Снегурушка стояла всё так же отрешённо, словно происходящее к ней не имело никакого отношения. Лель же и вцепившаяся в его руку сестра, напуганная происходящим, порядком устали от невозможной суеты.

Так и не дождавшись ответа, местные девчонки начали смело подходить к новенькой, хватать её за руки, вертеть, пытаясь то ли рассмотреть получше, то ли закружить. Та будто бы подчинялась, но никак не реагировала. И тогда Лель решил прекратить это, устав наблюдать за происходящим.

– Пойдём! – схватил он свободной рукой, на второй так и весела Алёнка, не отходившая от брата и на шаг. – Домой пора…

Снегурушка подчинилась и тут, послушно ступая за ним к дому бабки Анисьи.

– Тили-тили-тесто! – донёсся в спину издевательский гомон сразу нескольких голосов, но Лель лишь сильнее сцепил зубы.

Из-за этой дурочки его теперь тоже дураком считать начнут! Но по-другому поступить он не мог.

Едва дойдя до дома Снегурушки, он легонько подтолкнул её по направлению к двери.

– Иди!

Но та осталась стоять, медленно переводя взгляд с него на Алёнку. И от этого её взгляда озноб прошёл по спине. А сестрица заплакала…

Не став дожидаться, Лель схватил сестру на руки вновь, как и в прошлый раз, бросился к своему дому, не оглядываясь.

Глава 7

– Мама…

Анисья качнулась на лавке, задремав сидя, но голос Снегурушки вытащил её из дрёмы.

– Что, дочка?

Старуха присмотрелась: девочка была бледна. С ней вообще творилось что-то неладное в последние дни, ела мало, почти не спала. И всё время в окно смотрела, будто чего-то ждала. Или кого-то.

Расспросы ни к чему не привели, и Анисья отстала. Знала, не всё в порядке было с её дочерью, да та молчуньей была – слова не вытянешь. А тем более если та говорить не хотела…

Девочка сегодня особенно была бледна, но не как в тот день, когда пришла только. Это была более человечья бледность, какая у иных детей бывает при хвори всякой. И Анисья заволновалась не на шутку. Она ужасно боялась вновь потерять свою только что обретённую дочь.

Поначалу она думала, что та с непривычки, да на улицу не выходит. Дел её никаких, упаси, Боже, Анисья не поручала – не для того её девочка на свет появилась, чтобы курей кормить да корову доить. Вона она какая была – княжна ли, или принцесса. Лицом бела, костью тонка. Благо, и одежонка на неё нашлась новенькая – старушка хранила её с тех незапамятных времён, как побывала на ярмарке, что раз в год приезжает в соседнее село. Последние деньги извела, купив детскую шубейка да валеночки белые, какие только господам были положены. И ведь некого тогда было даже нарядить, но Анисья как знала: придёт, вернётся её голубушка. А потому берегла эти вещи как зеницу ока. И вишь, пригодились.

Жалко ей было девоньку, кровинушку, а потому сказала она ей как-то выйти на улицу, с другими ребятишками поиграть. А можа подруг найдёт – развеселиться, разговориться. Снегурушка не спорила. Вещи взяла, примерила, и они ей как литые подошли – как по ней и шили!

Платьев же домашних, ситцевых, она нашила ей предостаточно, но те не делали её столь величавой да красивой. А шубка да валеночки будто сразу кричали в глаза: красавица, каких свет не видывал! И гордилась этим старая Анисья. Вот ещё бледных щёк морозец коснётся, да зарумянит их – совсем глаз будет не оторвать!

Ушла Снегурушка, не спросив куда, да вернулась вскоре. Лель её привёл, мальчишка соседский, да с тех пор совсем не своя она сделалась. Будто сглазил кто. Неужто обидел её этот вздорный мальчишка? Анчутку ему на голову!

Рассердилась Анисья, да разволновалась больше. Посмотрела она на свою дочку, а та будто таять начала. Руки совсем истончали, ноги мокрыми сделались, да и по лицу капли потекли.

– Снегурушка! – ахнула Анисья. – Да что же это делается?!

Та оставалось разительно спокойной, хотя с тем же удивлением и даже сомнением смотрела сейчас на свои «тающие» руки, пытаясь что-то понять.

– Я прилягу…

Её угасающий голос серпом прошёлся по сердцу. Анисья бросалась к ведру с водой, схватив его, плеснула в печку, туша пламя. Густой дым повалил в комнату, да ей было всё равно.

– Тимофей! – закричала она, выбежав на крыльцо. – Живо воды неси!

Откуда-то показался её муженёк в старой ушанке.

– Чавось раздета выскочила?! – принялся отчитывать он её. – Али давно не хворала?!

– Снегурушка тает! – закричала она дребезжащим голосом. – Воды неси!

– Чавой?! – не понял дед. – Как это – тает?

– Не надо, мама…

Анисья резко развернулась, узрев прямо за собой ледяную девочку. Она, босиком, раздевшись почти до гола, оставив из всей одежды на себе лишь мокрую простынь, медленно вышла на улицу и пошла прямиком по снегу.

Старики оба уставились на неё – зрелище было и жутким, и нездоровым, но Снегурушку это не волновало. Вода, что продолжала стекать с неё, застывала на крепком морозе, образую ледяные наросты, но та их попросту не замечала. Всё её лицо и тело уже было покрыто тонкой сеткой инея, однако Снегурушка даже не морщилась и сейчас особенно напоминала Тимофею мертвячку или нечисть.

– Я знаю лекарство, мама… – произнесла она, проходя мимо вконец растерявшейся Анисьи. – Ты же хочешь, чтобы я жила?

– Хочу, хочу! – та закивала седой головой. – Пошли домой, дочка! Тебе полежать надо бы…

Но та, одарив её холодным взглядом, направилась к Тимофею. Тот, не зная, как реагировать, остался стоять на месте, с ужасом и отвращением разглядывая ледяную «дочь».

– Да кто ты такая? – одними губами спросил старик, когда девочка подошла особенно близко.

Та не ответила, улыбнувшись.

А потом резко вонзила руку в его грудь, пробив и знатный, хоть и старенький, тулуп, и грудную клетку Тимофея. Тот только крякнуть успел, вытаращив на неё глаза, задыхаясь в предсмертной агонии.

– Я и сама не знаю… папа, – прошептала она в ответ, и с силой выдернула руку обратно, вытащив из дряхлой груди старика его ещё бьющееся, горячее сердце…

Анисья ахнула, упав прямо на снег, почти одновременно с телом своего мужа, не в силах понять происходящее. Силы оставили её, а в глазах всё поплыло.

– Тима, да как же та?! – воскликнула она, на четвереньках пытаясь добраться до тела старика, ещё не остывшего.

Снегурушка же, не обращая на неё внимания, несколько минут с интересом рассматривала остывающее сердце в её ладони. А после, облизав губы, вонзила в него свои зубы и жадностью принялась поедать с аппетитом хищницы.

Когда она закончила, то повернулась к старой Анисье, и та узрела её истинное лицо: монстр в теле маленькой ледяной девочки, с окровавленным ртом и простыней, с пальцев которой в снег также стекала кровь её мужа.

Анисья прижалась к мертвецу, чьи глаза, всё ещё открытые, смотрели в бездонное звёздное небо. Старушка боязливо пыталась закрыться от Снегурушки. Она тихонечко выла, поскуливая, и до конца не веря в происходящее.

Однако девочка, приобретя тот же вид, что и в их первую встречу, медленно опустилась перед ней на колени, встав ими прямо на окровавленный снег. И заглянула своими огромными голубыми глазами прямо в душу Анисьи.

– Нам пора, мама. Видишь, я выздоровела. Ты ведь этого хотела, правда?

Анисья мелко затрясла головой, соглашаясь.

– Идём, – Снегурушка поднялась и сразу же направилась к дому. – Папа умер. Пора готовиться к похоронам…

Глава 8

Колокол звонил тоскливо, одиноко, бередя и без того воспалённую душу. Церковь ломилась от народа. Все знали дядьку Тимофея, все уважали. И все пришли проститься, помянуть добрым словом.

Хороший он был человек, не гордый. Кому подсобить – всегда был рад, никогда не отказывал. Сирых защищал, убогих не обижал. Жаль старика, да видать время его пришло…

Тот лежал в гробу, весь укрытый саваном, точно живой, только бледный. Говорили, жена во дворе его нашла, а что с ним сталось – неведомо. Должно быть, сердце не выдержало. Анисья сама его и обмыла, сама и собрала. Лишь в гроб помогли мужики соседские уложить да до церкви на санях довезли.

Сама старушка держалась в церкви отрешённо, и в сторону гроба даже не смотрела. Глаза выплаканные, сухие, да воспалённые, смотрели куда-то вглубь себя. Не слушала они ни заупокойную литургию, ни людей, что подходили к ней, дабы выразить своё сочувствие. Присев на лавку, привалившись головой к деревянному кресту, в своих чёрных траурных одеяниях, оттенявших болезненную бледность лица, Анисья сама мало чем отличалась от покойницы. И только присутствие небольшой девочки, что всё время держала её за руку, ещё, казалось, поддерживало какие-то крохи в её угасающей вслед за мужем жизни.

Люди шептались, поглядывая на неё. Расспросы Анисьи ни к чему не привели, та будто онемела, потеряв мужа, и сейчас ей явно было не до того. Девочка же, как и старая бабка, укутанная во всё чёрное, была нелюдима и на вопросы старалась не отвечать. Оживилась лишь немного, когда в церковь, отряхая налипший снег с валенок, вошла Олеся с детьми.

Перекрестившись и подойдя к покойнику, она разрыдалась. Сама недавно мужа потеряла, а потому воспринимала чужую боль как свою собственную. Отдав дань уважения Тимофею, она, держа Алёнку за руку, отправилась к Анисье. Добрая женщина опустилась перед той на корточки, желая успокоить отстранённую старушку. И Снегурушке невольно пришлось подвинуться.

– Что с ним случилось? – обратился к девочке Лель, глядя будто бы свысока, а на самом деле пытаясь скрыть выступившие на глазах слёзы.

Та пожала плечами. Но взгляд не отвела. Да и с чего бы? Мальчик чувствовал, что в смерти Тимофея не всё чисто, да только как в том можно обвинять маленькую девочку, которая немногим была старше его сестрицы. И всё же он ждал ответа.

– Не ладили они в последнее время, – наконец, отозвалась Снегурушка.

И в глаза заглянула. А они у неё были такие огромные и чистые, что верить хотелось. Вот прямо и сразу. И Лель, чувствуя, как накатывает на него к ней симпатия, зажмурил свои. Ему аж дурно сделалось и захотелось освежиться, а потому он бросился на улицу.

***

Похороны проходили в хмуром молчании мужиков, да плаче женщин. А мороз был на улице такой, что можно было околеть самому. Многие не выдержали, разбредясь по домам и грозя вернуться на поминки. И всего-то у сырой могилы осталось человек десять. Однако и Лель, и Снегурушка оба были здесь. И если мальчик мёрз, переминаясь с ноги на ногу, чтобы отдать дань вежливости старику, то присутствие здесь этой странной девчонки совершенно не было ему понятно.

Он старался не смотреть на неё, но взгляд, будто завороженный, то и дело тянулся к ней. Казалось, мороз был Снегурушке нипочём. Она даже рукавиц не надела, и не дрожала, как прочие. Лишь стояла и равнодушно смотрела на то, как священник завершал ритуал. Люди, проходя вокруг гроба, прощались с покойником, целуя его в лоб. И в последний раз попросив у него за всё прощения, даровали своё. И вот крышка гроба была забита гвоздями.

А после мужики, взявшись за холсты, опустили его в свежую могилу, и как только каждый бросил на него ком промёрзшей земли, копальщики закопали его, установив сверху самодельный деревянный крест.

И после все те, кто остался, дружно отправились на поминальную трапезу.

Лель шёл среди прочих, продолжая наблюдать за Снегурушкой и всё более убеждаясь, что с ней явно что-то не так. Вот только понять он не мог, что именно. Но сердце чуяло беду. Нет, не последняя это смерть. Будут ещё. Отчего-то он отчётливо понял это.

В тесной избе бабки Анисьи уже были накрыты скромные столы, и молодые женщины суетились, чтобы поскорее накормить каждого, кто пришёл помянуть новопреставленного Тимофея. Лелю же кусок в горло не лез, он понятия не имел, как все эти люди могут хоть что-то есть, когда вот только что один из них был предан земле, похоронен.

Решив подождать мать и сестру снаружи, да и чтобы не мешаться под ногами и в без того тесном пространстве, мальчик выскользнул из дому. И вскоре опять-таки увидел её, словно она преследовала его. Да, Снегурушка жила здесь, и всё же отчего-то за поминальный стол тоже не пошла. Она стояла позади дома, во дворе, и смотрела себе под ноги, не шевелясь.

И тогда дёрнул чёрт Леля подойти ближе.

– Чего в дом не идёшь? – как можно более небрежно спросил он. – Али духа покойника боишься?

Девочка не отреагировала, продолжив своё странное занятие. Однако ответила ему.

– Я не голодна. Даже больше – я очень даже сыта.

И, повернувшись к нему, улыбнулась такой кровожадной улыбкой, что в пору было бежать.

Лель был не из трусливых, но в тот самый миг его сердце готово было в пятки провалиться. Он попятился, чертыхнулся, а после осенил себя крестным знаменем. И поспешил убраться прочь, подальше от беды.