Текст книги "Снегурушка (СИ)"

Автор книги: Эд Си

Соавторы: Мария Ерова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 6 страниц)

Глава 21

Снегурушка смотрела на свои руки, что медленно, как и всё её тело, таяли даже в такой мороз. Деревья, покрытые оледеневшим снегом, точно саваном, едва похрустывали на ветру, отчего иным сделалось бы жутко, но ей было всё равно. Она не чувствовала ни боли, ни страха, лишь любовь к Лелю, что и тяготила её, медленно убивая. Но умирать Снегурушка не хотела. Она до сих пор так и не поняла, кто она такая, и откуда взялась в этом мире, однако знала, что нужно делать для продления своего существования. Она давно к этому привыкла.

Ещё тогда, в детстве, когда она впервые убила своего названного отца Тимофея на глазах женщины, любившей её словно родное дитя, коим она и притворялась всё это время, Анисьи, она узнала две вещи: чужая боль ей безразлична, но горячее человеческое сердце способно продлить ей жизнь. Поэтому, не задумываясь, Снегурушка и впредь выбирала второе – какое ей дело было до чужих жизней и страданий? Людской век был слишком короток, однако, она сама, поглощая часть их тела, могла жить вечно. Так зачем же нужно было церемониться с каждой смертной букашкой? Всё равно их жизни по большему счёту были лишь тяжким трудом и недолговечным мороком. Они должны были ещё быть ей благодарны за то избавление, что она им даровала.

Но люди всегда были так непонятливы и глупы.

Хотя и она оказалась не такой уж и умной, поддавшись чарам любви. Лель… Это он был источником всех её бед, но одновременно и тем, кто заставлял её чувствовать себя любимой и желанной. Совсем как человеческие девки – они только о том и мечтали, как о любви, и Снегурушка в этом их понимала. Ещё в детстве он произвёл на неё такое впечатление, что и она себя живой почувствовала. При первом же взгляде, брошенном в его сторону, до этого молчавшее в груди сердце ёкнуло и забилось. А тело начало таять, будто чуя её неестественное происхождение. Ни приёмная мать, ни отец, не пробуждали в ней того чувства и после. Хоть и знала она, что истинными родителями её были снег да зимняя стужа, и если б не безумное желание Анисьи иметь дитя… Да колечко, попавшее внутрь её тела с искренним подарком одной маленькой девочки, что вручила ей своё самое сокровенное сокровище, ставшее душой Снегурушки, стоять бы ей снежной бабой до скончания зимы или до первой оттепели.

Но вот душа, попавшая в ледяное тело, не могла смириться с тем, что тело то не живое… Оттого и была так холодна Снегурушка и противоречива. Но такой, видать, она и была задумана высшими силами.

Её искали вот уже несколько дней. Она видела мужиков из их деревни, вооружённых кольями осиновыми да вилами, и улыбалась издали. Не подходила. Держалась, но уже стало невмоготу. Те чувства, что она испытывала к Лелю, с каждым днём истончали её ещё больше. Снегурушка хотела есть, и единственной пищей для неё были сейчас человеческие сердца, всё больше и больше.

Мужики и парни держались вместе, редко расходясь, и всё же бывали моменты, когда они разделялись по двое-по трое. Она могла справится с каждым из них, но пока тело её было истощено, всех сразу бы она не осилила. А потому ей приходилось прятаться и сидеть тихо, выжидая момент. Охотники, вышедшие сегодня на охоту, не знали, что кто-то из них сам в этот день может стать жертвой. Это было просто делом времени.

Конечно, Лель тоже был здесь. Но теперь она не могла подойти к нему, а только издали наблюдать, любоваться. И следить, чтобы он не оказался поблизости, когда она решит напасть…

Первым ошибку совершил Костя – высокий, нескладный парень из их деревни, что сам себя порой боялся, и всё же пошёл с остальными охотиться на неё, белую ведьму, как они её прозвали. Он отстал от других, чтобы помочиться, и Снегурушке хватило секунды, чтобы оказаться рядом и приложить его головой о ближайшую берёзу. Его смерть была быстрой. Она вырвала его сердце из груди, не задумываясь, и тут же жадно припала к нему губами.

Парень грузно осел, так и не сообразив, что произошло. Снегурушка поспешила спрятаться, но вскоре Костю обнаружили, начался шум, что был ей только на руку. Мужики, переполошившись, разбрелись кто куда, осеняя себя крестным знаменем и читая вслух молитвы. Но они не действовали на Снегурушку, и в тот же вечер погибли ещё двое.

Однако Снегурушка уже не помнила об этом, перед сном вспоминая его глаза. Да, Лель видел её, и даже не раз, но почему-то смолчал об этом. Его губы дрожали, когда он смотрел на неё, словно пытаясь что-то сказать. Но каждый раз ему не хватало то ли смелости, то ли чего ещё. Снегурушка словно дразнила его, почти не прячась от его взгляда. И он мог много раз выдать её, но… продолжал молчать. И охотники на белую ведьму уходили ни с чем.

Но всё было напрасно. Снегурушка продолжала таять, не понимая причины этого. Съеденные сердца лишь на несколько часов избавляли её от этого, а потом всё становилось на свои места. И она поглубже зарывалась в снег, чувствуя, что тело уже ей не подчиняется и день за днём превращается в воду.

Глава 22

Лель не помнил, когда он в последний раз нормально спал, когда досыта ел. Вся его жизнь разделилась с момента «до» и момента «после» их последней встречи со Снегурушкой в деревне. Конечно, он и раньше подозревал, что не так проста его зазноба, но нарочно отмахивался, делая вид, что не замечает тех очевидных странностей, которыми та была полна. Он не просто не видел этого – он не хотел видеть, и за эту его глупость уже много людей поплатились своими жизнями, в смерти которых он винил и себя тоже.

Осознание того не давало ему покоя ни днём, ни ночью, чем паче, знал он, чувствовал, что до сих пор любит её, эту ледяную ведьму, монстра в человеческом обличии. На облавах, что они с мужиками из деревни устраивали чуть ли не ежедневно, он видел её силуэт, облик, да всё думал (или желал по-прежнему думать), что это морок, дымка, плод его разбушевавшегося воображения… Но следы на снегу, что уводили прочь от ещё не успевших остыть тел с вырванными из груди сердцами, говорили об обратном.

Лель и не знал, насколько сильна будет его слабость перед этой ведьмой. Он корил себя, но до сих пор вспоминал их недолгие поцелуи, да всего одну ночь, проведённую в объятиях друг друга. И страсть, несмотря на всё произошедшее, не желала отпускать его разум. Днём он хотел её убить, а ночью, ворочаясь в постели, мечтал о том, что Снегурушка вновь окажется в его объятиях, а всё прочее окажется просто дурным сном.

Но время шло, а люди умирали. И сколько бы они не охотились за ней, Снегурушке всё это время удавалось уйти. А похороны тех, кого она убила, проводили чуть ли не каждый день.

Сегодня они вновь вернулись ни с чем. Лель вошёл в избу, где его ждала сестрица, превратившаяся за эти дни в мрачную молчунью, из которой и слова нельзя было вытянуть. Но и Лель изменился, осунувшись, опустив бороду. Трагедия, сваливавшаяся как снег на голову всех, кто жил в деревне, оказалась для них настоящим испытанием. Но поначалу Алёнка как-то пыталась помочь вывести брата из такого состояния, однако тот замкнулся, виня во всём себя одного.

Он молча прошёл в горницу, сел за уже накрытый стол, на котором стояла кринка молока да краюха ржаного хлеба. Но к еде не притронулся, глядя куда-то вдаль, а по сути, вглубь себя, роясь в куче своих невесёлых мыслей. Алёнка подсела к нему, почувствовав, что с тем сегодня что-то не так. То есть стало ещё хуже, чем было прежде.

– Почему не ешь? – начала она издалека, пристально буравя его взглядом тёмных как ночь глаз. – Али не голоден?

Лель тряхнул головой, словно морок отгоняя, но не ответил. Но и сестра не отставала.

– Не молчи! И так который день ходишь, будто воды в рот набрал! Скажи хоть что-нибудь!

Лель резко поднялся из-за стола, нервно зашагав по комнате. А после бросился к своей одежде, принявшись одеваться.

– Куда?! – закричала Алёнка, почуяв неладное. – Продрог весь, валенки вон ещё не просохли! Не пущу!

И кинулась к двери, раскинув руки крестом, как будто это могло его остановить. Но не оттаскивать же её силой…

Лель слабо улыбнулся, совсем как в детстве, когда сестрица его выдумывала капризничать, а он вместо того, чтобы отшлёпать, пытался пронять её уговорами.

– Я сам должен убить её, Алёнка. Из-за меня это всё началось, на мне должно и закончится…

– Так ты в лес собрался?! Один?!

– Да, – не стал отрицать тот. – Меня она не тронет, и я смогу к ней подобраться…

– Не пущу! – Алёнка ударила ему в грудь кулаками, а после и вовсе начала молотить ими так, что иному сделалось бы больно.

Но Лель давно уже перестал что-либо чувствовать. Он смертельно устал от эмоций, и от всего, что ему мешало на пути…

Схватив сестру за запястья, он с силой сжал их, уводя её вглубь горницы, пока не довёл до ближайшей лавки да силой не усадил на неё.

– Глупая! – рявкнул он на сестрицу так, что та вмиг смолкла. Лишь глаза наполнились слезами, и нос распух, потому как она пыталась их сдержать. – Ты не понимаешь?! У меня нет иного выхода! Я должен остановить Снегурушку!

– Лель… – прошептала Алёнка, всхлипнув. – Она убьёт тебя, прошу, не надо…

Но у него больше не осталось сил на оправдания и объяснения. Он отпустил сестру и молча развернувшись, вышел прочь. А после ещё долго чувствовал её взгляд на своей спине, и тупая тоска в тот миг заполняла его сердце холодной стужей. Чуял он, что-то случится, что-то обязательно произойдёт. Но к смерти уже давно был готов. Всё равно, что это за жизнь такая – без его Снегурушки? А что за жизнь – с ней?

Слишком много вопросов роем ядовитых пчёл роилось в голове. А ноги сами вели его в лес, на старое деревенское кладбище, словно знали, куда идти, где теперь он наравне со всеми жителями деревни был частым гостем. И много свежих бугорков чернели среди белых сугробов, ещё не успевшие покрыться свежим снегом. В пору было просить прощения у каждого, но Лель не мог. Он молча ходил от могилы к могиле, всё сильнее ощущая тот груз вины, что лежал на его плечах. А здесь, в полной тишине, тоска одолевала его ещё сильнее.

Её приближение он почувствовал сразу, даже не оборачиваясь. Душа возликовала, а сердце замерло в предвкушении… чего?! Он и сам ненавидел себя в этот момент. Страшно не было и оборачиваться он не спешил. Дождался, когда она подойдёт ближе. Закрыл глаза, когда ледяные руки, со спины обняв его, легли на грудь.

А после…

Глава 23

Он не выдержал, обернулся. Уста сами припали к той, которую полюбил несмотря на всё, что она натворила. Да, он должен был её убить, но сначала, хотя бы в последний раз, Лель хотел заглянуть в её глаза, почувствовать вкус нежных губ, коснуться белых плеч. Обнять так крепко, как только мог.

Она охотно ответила на его поцелуй да ласки, а после отстранилась, давая себя разглядеть. Всё такая же белая, она стала почти прозрачной, точно сосулька. Давно изорванное платье, в котором она тогда бежала из дому, лохмотьями болталось на её тонком теле, кой где обнажая плечи и грудь. Босыми ступнями она ступала прямо по снегу, но то, что ей было абсолютно всё равно на холод, было понятно и невооружённым взглядом.

– Ты пришёл… – прошептала она, лоснясь к нему, как кошка, и Лель не в силах был её ни оттолкнуть, ни отвергнуть. – Милый мой, желанный мой…

Он сглотнул, силясь хоть что-то предоставить своему разуму, что оправдало бы его сейчас. Но кроме порочной любви в голову ничего не шло. Что-то изменилось в ней заметно, но незримо. Да Лель всё в толк не мог взять, что. Словно теплее стала, но, может быть, ему это только лишь казалось. Как же приятно было обнимать её здесь, в лесу, среди старых могил и свежих захоронений. Он и сам не понимал, отчего вдруг такие мысли в голове возникли, но откровенно наслаждался ими и близким присутствием рядом желанной Снегурушки.

– Как же я хотела тебя увидеть…

Они опустились в снег, прямо посреди двух могил. Лель навис над ней сверху, жадно целуя. А она охотно отвечала, раскрываясь перед ним вся, подставляя себя ему доверчиво, приоткрывая рот для глубоких поцелуев, раздвигая ноги и тем самым приглашая его действовать ещё смелее.

Кровь ударила в голову, желание пересилило разум. Он уже не жалел – ни безвинно погубленных друзей, ни подруг, с которыми вместе рос. Для него сейчас существовала она одна – Снегурушка, ледяная ведьма, любимая женщина…

Как же он по ней скучал! Как скучал! И она, видать, тоже, раз не побоялась выйти, не убежала, не попыталась напасть…

– Убей меня… – прошептал он тихо, когда порыв любовной страсти ещё не остыл, но уже шёл на убыль.

– Что? – встрепенулась та, в мгновение ока напрягшись. – Что ты сказал?

– Убей меня! – рыкнул на Снегурушку Лель, едва ли не умоляя.

– Зачем мне это? – она не желала даже отдаляться от него, не то, что выполнять его безумную просьбу.

– Тогда я! – в руке его блеснул невесть откуда взявшийся нож, который он, более не раздумывая ни секунды, вонзил в грудь Снегурушки.

Та зашипела, закричала от боли, откатилась от него и взглянула так, что понятно стало: не простит. Ни за что на свете, никогда, и…

– Прости меня! – жалобно завопил тот, падая перед ней на колени. – Я больше жизни люблю тебя, но всё это неправильно! Ты не должна была убивать! И тогда…

Он не договорил, схватившись за голову и уткнувшись лицом в снег. Горькие слёзы душили его, и он не смел поднять глаз на ту, что так сильно любил. И предал ради общего человеческого блага.

Ни слова не произнесла Снегурушка. Лишь ветер подул ледяной, да так закружил, что сорвал с него шапку, в сугроб опрокинул. Опомнился Лель, вскочил на ноги, да было поздно. Лишь кинжал его валялся неподалёку – тот самый, что вонзил он в сердце возлюбленной. И ни капли крови на нём не было…Самой же Снегурушки и след простыл.

Обезумел тогда парень, да подобравшись, чуя беду неминуемую, бросился он назад, в деревню. Да как, дурень, не понял, что такую, как она, ножом не погубить! Дурная голова, мозги набекрень! Куда она пошла? Один чёрт знает. А ежели мстить начнёт… Тогда точно головы ему не сносить! Сам себе не простит, сам себя накажет!

Лель не помнил, как домой вернулся. Бежал так, что пота три ручья сошло, а можа и больше. Да только, дверь распахнув, да в горницу вбежав, узрел он страшную картину: Снегурушка, одной рукой прижав Алёнку к стене, другой со всей силы вонзила свою руку, точно копьё, ей в грудь, и вырвала молодое, ещё бьющееся в бледной, почти прозрачной руке, сердце…

Испуганный, растерянный взгляд Алёнки через миг погас. Снегурушка же, победоносно повернувшись к нему, демонстративно припала губами к живому сердцу и облизала кровь, что закапала на пол крупными сочными каплями.

Закричав, Лель повалился, словно в чёрный погреб. И ужас, что он только что узрел своими собственными глазами – и смерть младшей сестрицы, которую с детства холили и лелеял, оберегал как родной отец; и то, кто и как это сделал… Он кричал и кричал, в эту самую минуту мечтая только о смерти. Но единственная, кто могла подарить ему эту смерть, усмехнувшись, прошла мимо, унося с собой свою драгоценную пищу. И лишь у самого порога, обернувшись, она прошептала:

– А это тебе за то, что убить меня пытался. Я любила тебя, Лель. Но теперь я вижу, что напрасно надеялась… Так живи же с этим, любимый мой! А я ухожу, и знай: отныне мы больше не свидимся. Прощай, желанный!

И свет погас в глазах Леля, даруя ему блаженный покой.

Эпилог

Пропала с той ночи Снегурушка, и никто её опосля не видел. Мужики первое время продолжали ходить с облавою, да только возвращались опять ни с чем. Да хорошо, что сами погибать перестали, на том и успокоились. Алёнка, младшая сестрица Леля, стала последней жертвой кровавой ледяной ведьмы, вырывающей сердца из груди людей. Словно её смерть всё и решила. Успокоился деревенский люд, да в привычный ритм жизни вошёл, а к весне и вовсе позабыли, что там да как оно было.

В посевную ни до бесовских страстей, дел полным-полно, да и память людская была короткой. Снег, на который пролилась невинная кровушка, скоро сошёл, и на тех местах выросла зелёная трава, да цветы полевые, что глаз радовали. Вспоминать дурное никто не любил, а потому все делали вид, что можа ничего и не было. А, если и было, то давно прошло…

Отец Михаил служил службы, на которых поминали души безвременно усопших, на том всё и закончилось. Однако Лелю от того легче не было.

Говорят, после той ночи, как в дом его пробралась ведьма ледяная, да сестру его загубила, стал он совсем сам не свой, умишком тронулся. Поутру, как нашли его рядом с телом бездыханной Алёнки, был он весь седым, словно не двадцати лет отроду, а за все семьдесят – посерел, постарел, ссутулился. Одним словом, будто жизнь из него ушла, а вместе с ней и разум. Стал он нелюдим, неразговорчив, да всё чаще в лес начал уходить, хозяйство совершенно забросив. Говорили, брал с собой он верёвку да колья, уходя рано утром, а возвращался поздно ночью, когда ни одна живая душа уже носа за дверь не показывала. А чего он там делал, кого искал – никому ведомо не было.

Иные болтали, что ищет он Снегурушку, чтобы за сестрицу отмстить. Другие утверждали, что грехи он свои ходил замаливать, потому как тяготели они его. Третьи шептались, что спутался он с этой девкой, что пол деревни погубила, да на свиданья с ней бегал. Но вслух никто ничего не говорил, потому как знали, что будить лихо – себе дороже.

И жизнь вроде шла своим чередом, возвращаясь на круги своя.

Но как-то по осени, когда зелёные листья ещё только начали желтеть, а урожай ещё не весь был собран, произошло событие, вновь всколыхнувшее простой и спокойный уклад деревенской жизни…

…Лель, уйдя поутру в лес и долго слоняясь среди белёсых стволов берёз, молчаливо стоявших в густой дымке предрассветного тумана, вновь искал её. И сам не знал, зачем нужна ему эта ведьма, особенно после того, что она напоследок натворила. Ведь не Алёнке она сердце вырвала – ему, убив сестрицу на глазах брата. И ненавидел он её так, как иные врагов своих ненавидеть не могут. Но и любил так, как иные матери чад своих любить не смеют. И любовь эта была нездоровой, больной, а потому он истинно намеревался искоренить её, вырвать с корнем, ведь больнее ему бы уже не стало. Нужно было убить её ещё раньше, но тогда он не знал способа. Сейчас, поняв, как это можно сделать, он вот уже несколько месяцев жил лишь одной мечтой – поймать ведьму, привязать к дереву, да иссушить, не давая ей крови сердец людских. А потом он убил бы и себя, ибо жизнь без неё была подобна бесконечной пытке.

Он мечтал, что они умрут вместе, в один день, и на том эта печальная история была бы точно окончена.

Но в то утро Лель услышал нечто иное, чем желанный голос ненавистной Снегурушки. Детский плачь, тоненький, да звонкий, отдавался эхом в осеннем лесу, призывая его прийти на помощь. Заметавшись средь кустов и деревьев, наконец, нашёл он дитятко, что лежало прямо на желтеющей траве, и, сотрясая ручками и ножками, непрерывно плакало. А вокруг растекалось большое пятно талой воды, будто из ведра кто плеснул, и девочка – а это была именно она, лежала как раз по центру этой лужи, что медленно утекала, просачиваясь в землю.

А рядом колечко лежало, детское, махонькое – такое у Алёнки в детстве было, подарок отца, который она так и не уберегла.

Убрав колечко в карман, взял Лель на руки малышку, и дитятка тут же и успокоилась. Взглянула глазами на Леля, да тот так и ахнул – такие голубые глаза он только у Снегурушки и видал, а это могло значить лишь одно…

Стряхнув с плеч зипун добротный, завернул он в него дитя, да прижал к себе покрепче. Малышка завозилась было, да быстро успокоилась, пригревшись. Ещё раз осмотрев это место, почти ушедшее в землю пятно воды – всё, что осталось от Снегурушки, он почувствовал, будто гора с плеч свалилась. Он ожил, почуяв облегчение впервые за все эти месяцы поиска и отчаяния. И, улыбнувшись маленькой, он тихо произнёс:

– Пора нам, доченька, возвращаться домой.

И, бережно прижимая ребёнка к себе, направился в родную деревню.