Текст книги "Загадка да Винчи, или В начале было тело"

Автор книги: Джузеппе Д'Агата

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Он отправился в Париж, где мне нельзя показываться, потому что там меня, как я тебе сказал, не раздумывая вздернут на виселице, и уговорил приехать Галерна, который пьет дни напролет и еле держится на ногах, поэтому Фирмино привязал его в хлеву и два дня не давал ему ни капли спиртного.

На третий день он взял с нас слово, что мы никому не скажем, как его зовут, так как нужно иметь специальное разрешение, чтобы вскрывать животы, иначе того, кто это делает, считают убийцей. Вот так-то, и у хирургов много сложностей с законом. В общем, на третий день Галерн решился. Наверно, все это внушает тебе отвращение, Леонардо: ты побледнел, выпей еще вина.

Вот так и получилось, что теперь я хожу по миру с дырявым животом. Если я хочу есть, я ем как можно быстрее, тогда хоть на несколько минут у меня есть ощущение сытости.

Господи, нас выгнали с того постоялого двора, и у нас совсем не осталось денег, у меня больше нет ни гроша, и Фирмино уже истратил почти все свои, но я знаю, что в Невере смогу одолжить у одного аббата-мужеложца, который питает жалость ко всякой божьей твари.

Там есть еще одна шлюха, но кто знает, смогу ли я ее разыскать.

Невер так далеко.

Мы доберемся, – сказал Фирмино. Он покачал головой, вздохнул и добавил: я так слаб, что не могу никого ограбить, ни пилигрима, ни калеку-попрошайку.

Что я должен был думать? Деньги мужеложцев и падших женщин… Грабеж – вот чем занимались эти двое помимо поэзии и медицины, а еще говорят о Сорбонне! Кто знает, может быть, они сбежали из тюрьмы, а я делю с ними кров! Так я размышлял про себя, стараясь сохранять спокойный вид. Этот молодой – явно идиот, а старший определенно еще тот пройдоха: со своим лицом, внушающим доверие, с аристократическими манерами он легко вотрется в доверие к любому сердобольному и неосмотрительному человеку. Потому что очень может статься, что это никакая не болезнь, а самая обычная рана от укола шпагой и что эти стихи, заученные наизусть, принадлежат не ему, хотя в поэзии он явно знает толк.

Что ты там мараешь? Отчего ты вдруг умолк? Я же говорю, он боится, что мы отнимем его деньги, – сказал Франсуа.

Ну вот, он опять прочитал мои мысли.

Потом он добавил, что Фирмино, хотя сложен как атлет, не способен грабить и жульничать, – этому ремеслу обучить его не удалось. С тех пор как мы вместе, не он от меня учится, а я от него. Правду говорят, что здоровое яблоко может излечить гнилое. Он наставил меня на путь истинный, я мухлевал всего пару раз, но только ради забавы, как дети, которые воруют яблоки, хотя у их родителей есть яблоневый сад.

Я сказал, что, если они разбойники, я отдам им те немногие деньги, которые у меня остались.

И знаете, что Франсуа мне ответил?

Вообрази себе, что разбойники не посмели тронуть тебя, уязвленные твоей красотой.

Мы долго молчали.

Фирмино пил и внимательно наблюдал за тем, как я рисую.

Потом я встал, чтобы показать Франсуа рисунок, и он любовался им, как будто смотрелся в зеркала

Ты знаешь свое дело, – сказал он, – значит, такого Франсуа ты повезешь во Флоренцию?

Он задумчиво улыбнулся и, будто глядя сквозь меня, протянул руку и потрепал мне волосы. Его пальцы были ледяными.

Он поднес рисунок к огню, изображенное лицо скривилось, потемнело и исчезло со злой усмешкой.

 
У родника от жажды я стенаю;
Хочу сказать: «Прощай!» – кричу:
«Привет!»
Чужбина для меня – страна родная.
Надеюсь, там я, где надежды нет;
Хулу нежданно шлю хвале вослед;
Лишь тем одушевляюсь, что мертво;
Смеюсь сквозь слезы бог весть отчего.
Студь жжет меня, жара бросает в дрожь.
Нагой, как червь, я славлю щегольство,
Отвсюду изгнан и повсюду вхож.
 
 
В бесспорное я веры не питаю;
За явь охотно принимаю бред;
Случайность неизбежностью считаю;
Где разрешенье есть, блюду запрет.
Что всем знакомо – для меня секрет.
Хотя мое бесчисленно родство,
Наследства я не жду ни от кого;
С любым играю, не любя картеж;
С крыльца сойдя, боюсь упасть с него,
Отвсюду изгнан и повсюду вхож.
 

Из окна мастерской я вижу, что дождь продолжается и ночью.

Я могу уехать за границу этим летом. Когда я доберусь до места, первое, что мне нужно будет сделать, – обратиться в центральное отделение полиции. Я думаю, что именно там мне смогут помочь. Отчасти смогут помочь, я бы так сказал. Если я не попрошу слишком многого, хотя, возможно, мне следует быть решительнее и прямо заявить, что я прошу политического убежища.

Я знаю, что это серьезный шаг, синьор начальник, но я долго размышлял об этом, у меня есть пять-шесть близких друзей, даже им я ничего не сказал, потому что это трудно объяснить.

Я только что приехал, оставил багаж в гостинице и поторопился сюда, я успел увидеть только дома́ и прохожих, но я уверен, что в этой стране скромный, рядовой гражданин имеет свой вес в обществе. Это многое для меня значит, вы понимаете?

Я спокоен, я уже много лет спокоен, в первую очередь мне бы не хотелось, синьор (с некоторых пор мне нравится быть как можно более вежливым), чтобы вам показалось, что я экзальтирован, несмотря на то что политика действительно является одной из моих страстей, впрочем, у меня всегда их было множество.

Нет, синьор, я не могу выносить положения преследуемого, по крайней мере не в том смысле, какой в это слово вкладываете вы. Я закрытый, сдержанный человек, определенно застенчивый, а как вам известно, именно такие люди и составляют общество, если их не преследовать и дать им жить спокойно.

Да, я принадлежал к одной партии. Я, как и многие, считаю, что та или иная партия как политическая сила может защитить человека, я не верю в одиночек и в то, что небольшие группы людей могут на что-то повлиять. Тем не менее я перестал заниматься политикой, и политика не заметила, когда я отошел от нее, – а значит, то, что я делал, не давало никаких результатов, и в сущности это правильно, потому что я и такие, как я, чувствуют себя и живут как обыкновенные люди, они не нужны в политике и поэтому не достигают в ней многого. Нет-нет, это не было для меня ударом и ничуть не выбило меня из седла, я уже давно этим не занимаюсь.

Мне следовало протестовать? А с какой стати меня должны были слушать? В партии всегда есть кто-то, кто принимает решения, и только один человек должен их принимать, иначе ничего не получится. В мою работу не входило принимать решения. Я не хочу употреблять слово «революция», особенно в разговорах с такими людьми, как вы, которые прекрасно знают, что оно означает. Мне жаль, что революции не произошло, – только потому, что есть несколько человек, которых, я считаю, нужно было бы немедленно повесить. Нет, их имена ничего вам не скажут. Это просто мой больной бред, пустое желание восстановить справедливость. Заметьте, кстати, что все общественные катаклизмы и революции расходуют человеческие жизни не попусту, а хотя бы с какой-то пусть и иллюзорной, но целью, как будто они действительно чего-то стоят. Я, в силу воспитания и медицинского образования, не склонен философствовать и утверждаю, что нам следует бороться, вырвать с корнем религиозную метафизику и буржуазную мораль, культ индивидуального существования и веру в то, что каждый получит кусочек вечности на том свете. Обыватель даже неплохо себе представляет, как его собственный кусочек будет выглядеть, – так сильна вера в загробный мир. Вы слушаете меня? Нет? Я только хочу сказать, что, по моему мнению, эта была бы самая важная революция из всех возможных, синьор.

Вы могли бы использовать меня в вашей стране как художника: я мог бы писать картины на революционные темы, или же как неквалифицированного механика, или я могу преподавать анатомию будущим хирургам, еще я умею стрелять, от вас мне не нужно скрывать, что я был партизаном.

Вы все еще хотите узнать, почему я прошу политического убежища?

Конкретный мотив?

Прежде чем наступит лето, у меня должен быть готов ответ на этот вопрос, нужно как следует подумать.

 
Транжира я, хоть скупостью страдаю;
Мню тех друзьями, кто чинит мне вред;
Спасаюсь бегством, если побеждаю;
Скорблю о пораженьях в дни побед.
Ворона в белый, лебедь в черный цвет
Окрашены для глаза моего.
Кто груб со мной, тот мне милей всего.
Не различаю правду я и ложь,
С учтивостью мешаю озорство,
 
 
Отвсюду изгнан и повсюду вхож.
Не скрою, милосердный принц, того,
Что, зная все, не знаю ничего,
Живу с людьми и на отшибе
Пекусь о многом, алчу одного,
Отвсюду изгнан и повсюду вхож.
 

«Как следует из статистических данных, – пишет Квадри, – случаи, в которых удается ограничить распространение опухоли, становятся все более редкими».

Знаменитый закон Эрлиха[17]17
  Пауль Эрлих (1854–1915) – немецкий врач, бактериолог и биохимик, один из основоположников иммунологии и химиотерапии.


[Закрыть] гласит, что чем меньше исходная опухоль, тем вероятнее ее распространение в виде метастаз. Она подобна уродливому карлику, который выходит на бой с гигантом и побеждает его; подобна камикадзе, который, убивая, умирает сам.

Кто знает, какой биологический дефект вызывает появление опухолей, которые карают живую материю, их же порождающую, за излишне высокую организацию.

Возможно, эта болезнь – специальный механизм, с помощью которого саморегулируется филогенез, своего рода помощник смерти. Не исключено, что раковые больные, не будь они больны, жили бы вечно. Кто знает, может быть, им было суждено бессмертие, но природа никому не позволяет такой роскоши. Но как можно проверить это предположение? Никак.

Эту гипотезу можно развить, прибегнув к ее своего рода онтологическому доказательству вроде «Бог существует, потому что никто еще не доказал обратного» – и, таким образом, «не существует бессмертных людей, потому что рак ни одного из них не пощадил».

Недавно одна американская организация получила деньги на исследование вопроса о том, не является ли рак первородным грехом. Рак как плоть от плоти гордыни и результат убеждения, что человек – вершина творения и царь природы.

Бессмертная клетка в какой-то момент начинает делиться, производя анормальные клетки, анархические, бунтующие, разрушающие органический социум, бывший их матерью. Итак, можно рассматривать больных раком как выдающихся индивидуумов и изучать их как личностей с загадочными отметинами, смысл которых еще долго будет находиться в тайне. Опухоли, аномалии человеческих тел, являют собой топографические знаки, которыми обозначены места конфликтов божественного Провидения и природы, вечности и смерти.

Рак – болезнь, о которой мы ничего не знаем, и, вероятно, потому, что первопричина ее – в нас самих. Когда я был молод, то чувствовал что-то непонятное в самом себе, я в некотором смысле был ненормальным, с бунтарской натурой. Я являлся «раковой клеткой» в теле режима, при котором мне выпало прожить молодость. Но толку из этого вышло мало. Я спрашиваю себя: почему я и другие клетки моего вида не вели себя как настоящие раковые клетки, почему не нанесли сокрушительного удара по телу?

Мы хотели убить организм, которому принадлежали, но одновременно желали пережить его, и в этом была наша ошибка.

Квадри хвастает, что продлил на три года жизнь не кому иному, как тем, кому, возможно, предназначалось бессмертие.

«Мужчины более подвержены раковым заболеваниям, чем женщины. Безусловно, чем раньше обнаружена опухоль, тем более оптимистичный можно сделать прогноз, тем более оптимистичного исхода лечения можно ожидать. В 24 случаях мы осуществили частичное удаление опухоли, и тем не менее трое пациентов, которым были проведены такие операции, прожили дольше трех лет. Такие случаи редки, и хотя их процентная доля мала, она присутствует в любой статистике по раковым заболеваниям. Всякий хирург-онколог наблюдал подобные случаи. И именно благодаря им врач нередко приобретает славу целителя».

Я поднимаю взгляд и вижу череп, лежащий на противоположном конце широкого стола, заваленного рисунками, по которым свет лампы прочертил ровный круг.

Он смотрит на меня стеклянными глазами. В глазницах я установил две маленькие лампочки, но так никогда и не использовал череп в качестве настольной лампы, потому что это оказалось неудобно.

Он выставляет напоказ свою здоровую, со всеми зубами, скалящуюся челюсть. Челюсть неподвижна, но мне кажется, что она то и дело неуловимо изменяет свое положение, и от этого рот принимает разные выражения.

Всякий раз, когда я задерживаю на нем свой взгляд, чтобы понаблюдать и полюбоваться им, мне в голову приходит одна и та же мысль: этот череп остался молодым, но если бы ему суждено было жить по сей день, он сделался бы дряхлым, может быть, уже был беззубым. И в этот раз я опять не смог удержать себя от того, чтобы не пощупать собственное лицо, лицевые кости, скулы, дугообразные ряды зубов под мягкими губами, угловатую нижнюю челюсть.

Пальцы перемещаются вверх и движутся по окружности лба, переходят на виски, оттуда к неровностям затылка. Я смотрю на череп-светильник и думаю о том, что мой собственный череп ничем не отличается от этого и рано или поздно он тоже будет выглядеть вот так, как декоративный предмет из кости, и если моей голове выпадет доля украшать чей-то стол, то я буду скалить зубы, сколько бы их ни осталось, и корчить как смогу саркастическую гримасу.

Рентгеновские снимки тяготеют к абстракции, к обезличиванию. Ничто не дает такого острого, чувственного ощущения смерти, как ощупывание собственных костей, чувство тверди внутри себя, не сравнимой ни с каким твердым веществом, твердость кости под теплой кожей. Так, в момент, когда мы как никогда сознаем себя живыми, под подушечками пальцев ощущая свою мягкую плоть и теплую кровь, мы в то же время чувствуем физическое, ощутимое присутствие смерти, нашего самого интимного одеяния, которое мы никогда не снимаем и никому не показываем.

«Иначе распределилось количество пациентов, проживших более трех лет после операций на опухолях в разных участках кишечника: 10 % – больные со злокачественными образованиями в ободочной кишке, 11 % – в тонкой кишке, 21 % – в брыжеечной части и 45 % – очень высокий показатель – в двенадцатиперстной кишке».

«Относительно хирургических вмешательств, полного и частичного удаления, можно сказать, что первое, несомненно, является значительно более эффективным: 27,5 % пациентов прожили после полного удаления опухоли больше трех лет. Наилучшие результаты, как показала практика, дает резекция по методу Микулица, который был применен в 21 случае из рассматриваемых нами, что составляет 28,5 % от их общего числа. 20 % составила правосторонняя эмиколектомия (всего 15 случаев). Из четырех пациентов, которым по медицинским показаниям невозможно было полностью удалить опухоль и которым в связи с этим она была удалена частично, двое прожили больше трех лет: если быть точными, 4 и 5 лет. Из приведенной выше статистики мы делаем основной вывод…»

Звонит телефон.

«…приведенной выше статистики…»

Телефонный звонок в это время.

«…женщины менее подвержены, чем мужчины…»

Это проклятый город телефонных маньяков.

«…однако оптимистический прогноз…»

Алло, да, это ты, Бьянка?

(Но для какого пола прогноз более оптимистический?)

Да, я пока жив.

(Для женского.)

Ты прекрасно знаешь, что я ненавижу телефонные разговоры.

(Бьянка – женщина.)

Но я уже поставил машину в гараж, к тому же поздно и идет дождь.

Днем я работал, а сейчас читаю довольно захватывающую книжицу о человеческом теле, и вправду весьма дельную.

(Я вру из чувства самоиронии.)

Я никогда не слышал, чтобы Фьори хорошо отозвался хоть об одном хирурге.

(Он будет доволен, разве что если в день Страшного суда все вырезанные опухоли вернутся на свои места.)

Как хочешь, Бьянка. Если ты говоришь, что в санатории это можно сделать, то давай сегодня ночью. Пока.

«Таким образом, хирургия предоставляет две возможности: радикальная мера (резекция опухоли целиком) или частичное удаление. Не стоит думать, что только радикальные методы могут быть эффективными, то есть дать полное выздоровление или продлить жизнь пациенту на значительный срок».

«Разумеется, выбор того или иного типа хирургического вмешательства зависит не от хирурга, а от особенностей каждого отдельного случая, с которыми он сталкивается на операционном столе, и клинические факты часто оказываются таковы, что не позволяют удалить пораженные ткани полностью».

«Все наши усилия должны быть направлены прежде всего в сферу медицинской практики, чтобы в будущем мы смогли осуществлять полную резекцию внутриполостных злокачественных образований независимо от их локализации и размеров зоны поражения. Для хирургов-онкологов принципиальна помощь рентгенологов и терапевтов, так как без них невозможно своевременно установить диагноз, а именно за счет этого мы в будущем сможем увеличить показатели операбельности до 100 %».

«В сущности, здесь взаимодействуют три фактора:

1. ранний диагноз,

2. полная резекция пораженных участков,

3. верный прогноз развития болезни.

Взаимодействие второго и третьего факторов уже было подробно нами освещено, теперь остановимся на корреляции между первым и вторым. Важно, чтобы диагноз был установлен на ранней стадии не только потому, что успешное лечение возможно, пока процесс распространения болезни по телу еще не стал необратимым, но и потому, что успешность хирургического вмешательства напрямую зависит от общего состояния организма больного на момент операции».

«Хирургия и стала в силу необходимости столь радикальной, что удаляет целые органы, которые раньше считались жизненно необходимыми. Это вызвано тем, что она в сочетании с лучевой и химиотерапией является наиболее эффективным средством из всех, какими мы располагаем в области борьбы с раковыми заболеваниями на сегодня».

«Нам еще очень многое нужно сделать, чтобы помощь, которую мы можем оказывать нашим больным, была по-настоящему эффективной. Однако приведенные здесь сведения заслуживают самого пристального внимания, они будут, без сомнения, интересны и полезны нашим коллегам, так как вынесены из непосредственного клинического опыта».

И культурного, я бы добавил.

Не хочу разочаровывать Фьори: я не скажу ему, что работа Квадри навела меня на размышления, которые так же, как и Вийон, помогут мне снова возродить в себе художника.

IV

Мои дорогие ученики, что я вам могу сказать? Это была памятная ночь, ради таких часов стоит жить.

Может быть, все это были только кошмары бессонницы? Видения моего больного и неуемного воображения?

Но я не помню момента пробуждения, а значит…

Тяжело дыша, я ходил взад и вперед вдоль стойл, влажный воздух охлаждал мой стыд. Отвращение и возмущение жгли мне кожу.

Я не знал, уснули ли два эти демона. Мог ли сон прийти в головы, где толпилось такое множество грешных помыслов?

Сквозь толстую пелену дождя я видел, что в окнах таверны еще горит свет. На мокром крыльце отражались молнии, вспыхивавшие в небе, и земля дрожала так, как будто по ней едут огромные, тяжелые, невидимые загадочные повозки. Напуганные животные не могли спать.

Ну же, попросите меня продолжить, потому что у меня самого не хватает смелости!

Мне казалось, что эта ночь длится вечно.

Ослик, ослик, я пошел искать своего осла, потому что мне нужно было его присутствие, как присутствие верного друга, но в темноте я не мог отыскать животное в стаде.

Наконец я его нашел, погладил, а он в ответ похлопал ушами и затих. У него вообще был сдержанный характер. Конечно, не было человеческой души, но и вульгарен он не был, подобно людям, которые добры и прекрасны, скажу я вам, только если изобразить их по канонам искусства.

Я собирался с духом, чтобы вернуться за вещами и уйти, уехать, опять бросить вызов этому темному океану грязи и дождевой воды.

Ощупывая один из столбов, на которых держалась крыша, я дотянулся до того места, где он пересекался с балкой, благодаря чему там образовалась небольшая площадка, на которой поместился кошелек со всеми моими деньгами. Спрятав их таким образом, я почувствовал себя увереннее.

Я опасался этих двух помешанных алкоголиков и пришел к выводу, что лучше всего будет переночевать в стойле.

Если не усну, то полюбуюсь рассветом, а если сон все-таки сморит меня, тогда я устроюсь прямо на соломе рядом с этими теплыми животными, которым до меня нет никакого дела.

Как ты считаешь, осел? Я познал разочарование, но еще надеюсь, что завтра, когда пройдет хмель, в свете дня все прояснится и эти двое тоже образумятся.

Но хватит, я решился.

Я не мог удержаться от нездорового соблазна поехать вместе с ними в Невер, чтобы посмотреть, как профессора́ тамошней академии примут Франсуа. Хотя я готов был держать пари, что его поднимут на смех.

Франсуа был удивительным человеком, ни на кого не похожим, ни с точки зрения человеческих качеств, ни по роду занятий.

Если судить о нем по облику и манерам, как я привык это делать, то в нем не было ничего сверхъестественного. Но встреча с ним помогла понять, что мне пора изменить подход к людям, потому что я становлюсь чересчур уязвимым, когда сталкиваюсь с красотой. Вам, как людям, которые занимаются искусством, это должно быть знакомо.

Я клялся, что поборю в себе эту черту, что научусь быть недоверчивым, я был готов выколоть себе глаза, лишь бы больше не поддаваться искушению увидеть как можно больше, лишь бы умерить алчность и ненасытность своих глаз, которые как будто пожирают все вокруг, – вы знаете эту мою слабость. Ведь вам также известно, что, только впустив явление в свою жизнь, можно понять, достойно ли оно познания и заслуживает ли изучения. Так что на практике приходится заниматься всем на свете.

Моим деньгам больше не угрожала опасность.

Но ночь казалась мне картиной непонятного цвета, тоскливая, беспросветная, неподвижная, она вынуждала зрение уступить почетное место слуху.

А слух – это такой механизм, который, когда он начинает верховодить, деформирует, усиливает и искажает самые обычные звуки и шорохи, создавая ужасную, пугающую музыку. Для того чтобы отвлечься от нее, я позволил моему мысленному взору вызывать в памяти удивительные происшествия этого дня. Я обдумывал их и чувствовал, что меня продолжает бить дрожь.

Итак, прелюдия окончена; я расскажу вам, что же меня так взволновало, потому что вижу, что ваше любопытство накалилось.

Я вам говорил о Бланш, служанке, с которой жестоко, или, кто знает, справедливо, обошлась судьба, лишив ее дара речи, а также и слуха, хотя в последнем я не вполне уверен. Так вот, Бланш принесла в нашу каморку мешок соломы.

Фирмино и Франсуа выпили изрядное количество вина, они все время улыбались и подмигивали друг другу, а я продолжал рисовать.

Я рисовал и бросал использованную бумагу в огонь. Это были наброски, черновики. Я, не торопясь, кусочек за кусочком применял геометрию к телу Франсуа, пытаясь таким образом победить пугавшее меня влечение к его неповторимому облику и к его личности. Что уж тут сказать, впечатление, которое он на меня произвел, было либо заблуждением, либо чем-то сродни сумасшествию, а ни один из этих путей до добра не доводит.

Я спрашивал себя: в чем тайна этого человека, чье лицо состоит из яркого света и глубоких теней, поэта, виновного в убийстве? Что таится в глубине его глаз, так манит меня? Будь осторожен, говорил я себе, не существует абсолютной красоты, ни в природе, ни в искусстве, только ты сам, Леонардо, можешь понять, что у него на душе. Ведь я извлекаю из каждого человека огонек, составляющий часть пламени, коим дышит природа, ее вечный закон, и все, что я соберу за свою жизнь, я вложу в одно произведение, которое будет восхищать грядущие поколения.

Так вот, Бланш расстелила соломенный тюфяк перед камином, чтобы он просох. Она уже собиралась уходить, как вдруг Фирмино встал и большими нетвердыми шагами подошел к камину, – я было подумал, что он хочет разворошить угли. Но он подошел к Бланш, которая, согнувшись, заканчивала стелить постель, усмехнулся и, спустив штаны до колен, стал мочиться в котелок с остатками сала и бобов, нарочно встав так, чтобы девушка это видела. Бланш опешила, а Фирмино, видя ее растерянность, сказал: «Теплой мочой его будет легче отмыть. Отвернись, убогая».

Я никогда не видел ничего более ужасного и непристойного.

И все-таки я решил досмотреть эту грубую шутку.

Фирмино велел Бланш дотронуться до его члена. Недвусмысленно жестикулируя, он так прямо и сказал:

Потрогай, и ты почувствуешь, что таких молодцев, как я, тебе еще встречать не доводилось.

Он издевательски хохотал, а Бланш издавала звуки, похожие на вой или стон, скалила гнилые зубы и мотала головой, но не сводила глаз с его полового органа.

Франсуа же лежал, растянувшись на спине, и хохотал, как хохочут пьяные, что, должно быть, причиняло ему сильную боль. А я смотрел на Бланш и своими собственными глазами видел, как она протянула руку и робко, но явно с интересом коснулась двумя пальцами, или даже обхватила – не помню точно, – член Фирмино, который от этого прикосновения мгновенно превратился в постыдную башню, увенчанную пунцовым куполом.

Я надеялся, что не запомню эти ужасные подробности, раскаты хриплого, надрывного хохота, пальцы и половой орган, но все это точно врезалось в мою память.

Понятно, что я не мог отвлечься от мыслей об увиденном. Вот вы не видели того, о чем я вам рассказываю, – а слушаете разинув рты!

Бланш, как зачарованная чудом, гладила мужской орган Фирмино, а он отклонился назад, как будто ему было тяжело удерживать его.

Франсуа крикнул: Покажи ей, Фирмино!

Впечатления от увиденного в тот день были такими сильными, что казалось, мне бы их хватило на несколько лет, если бы я жил в своем маленьком Винчи. Там прикосновение женщины к мужчине выглядит буколической идиллией. Вы просите меня рассказать, что было дальше? Какая же распущенная современная молодежь! Я хорошо вас знаю и могу поспорить, что… Однако продолжу.

Глухонемая Бланш, не обращая внимания на меня и Франсуа, легла на постель, которую только что расстелила перед камином.

Она задрала юбки и, поерзав большими ягодицами, подпихнула под них солому так, чтобы бедра были чуть выше, чем спина.

У нее на лобке не было волос, и это казалось еще более неприличным, чем если бы они были, и когда она раздвинула бедра, в распавшейся на две части белизне стало видно плотоядное лоно.

Подождите минутку, я пойду посмотрю, кто там стучит в дверь. А вы пока работайте.

А.: Но почему говорят, что это хорошо, полезно для мужчин?

В.: Попробуй сам – и ты узнаешь.

А.: Но как устроено тело женщины?

С.: У нее между ног есть разрез, похожий на рану, по крайней мере та, которую я видел, была устроена так.

В.: Да нет же, у женщины не разрез, а круглое отверстие, вроде того, что ты делаешь в кулаке, когда занимаешься привычным грехом.

А.: Вы хотите сказать, что бывают разные виды женщин? А если у них между ног идет кровь, это потому что там рана?

В.: Да, именно так, и если ты потрогаешь то место, из которого идет кровь, то заразишься какой-нибудь скверной болезнью.

А.: Я никогда не прикоснусь к женщине. Но скажи, дырка, о которой ты говоришь, находится у них в какой части живота?

С.: Если женщина стои́т, ее не видно. К тому же она прикрыта густыми волосами.

В.: И вокруг тоже волосы. Это отверстие у женщин расположено ниже, чем у нас мужское достоинство, оно спрятано между бедрами, потому что они его стыдятся.

А.: Поэтому они писают присев. А какого цвета у них это место?

В.: Черного.

С.: У женщины, которую видел я, в этом месте были светлые волосы.

А.: Может быть, она была лучше?

С.: Это одна из моих кузин, она действительно довольно милая.

А.: А тебе не было страшно, когда она тебе показала его?

С.: Нет.

А.: А что ты сделал? Расскажи.

С.: Что я сделал с ней? Ничего. Мы мылись вместе. Я просто посмотрел на ее срамное место, а она на мое. Она моя кузина.

В.: А я потрогал это место у подруги моей матери. Она сама взяла мою руку и приложила ее к этому месту. Но, сказать по правде, я помню только, что был очень смущен. Она явно была взволнована, но я не понял, чего она от меня хотела. Мне не особенно понравилось все это. Да к тому же она очень торопилась. Мне гораздо приятнее самому рукоблудить.

С.: Тихо, учитель идет.

Итак, на чем мы остановились.

А.: На чреслах Бланш.

С.: Когда вы увидели их и то, что было между ними.

Это зрелище отталкивало меня.

С.: И тем не менее вы встали так, чтобы лучше его наблюдать?

Фирмино наклонился над ней.

Стоя на коленях, он без капли страха разглядывал ее между ног, а она прикрывалась рукой. Я не знаю, предлагала ли она себя этим жестом, или, напротив, он выражал стыдливость. Затем Фирмино, упершись одной рукой в пол, другой вставил свой орган в ее загадочную темную пещеру. Бланш пальцами помогла ему проникнуть в себя.

И мне ничего не оставалось, как смотреть на это совокупление.

Они сопели и издавали непристойные звуки, слышался стук мошонки о ягодицы, толстая попа Бланш двигалась с невероятной скоростью.

Я отвел взгляд в сторону.

Но стало еще хуже.

На стенах двигались огромные тени, и вся комната казалась театральным действом, которое изображало соитие гигантов.

Франсуа аккомпанировал им, декламируя стихи в ритм их движениям.

 
Слуга и «кот» толстухи я, но, право,
Меня глупцом за это грех считать:
Столь многим телеса ее по нраву,
Что вряд ли есть другая ей под стать.
Пришли гуляки – мчусь вина достать,
Сыр, фрукты подаю, все, что хотите,
И жду, пока лишатся гости прыти,
А после молвлю тем, кто пощедрей:
«Довольны девкой? Так не обходите
Притон, который мы содержим с ней».
 
 
Но не всегда дела у нас на славу:
Коль кто, не заплатив, сбежит, как тать,
Я видеть не могу свою раззяву,
С нее срываю платье – и топтать.
В ответ же слышу ругань в бога мать
Да визг: «Антихрист! Ты никак в подпитье?»
И тут пишу, прибегнув к мордобитью,
Марго расписку под носом скорей
В том, что не дам на ветер ей пустить я
Притон, который мы содержим с ней.
 
 
Но стихла ссора – и пошли забавы.
Меня так начинают щекотать,
И теребить, и тискать для растравы,
Что мертвецу – и то пришлось бы встать.
Потом пора себе и отдых дать,
А утром повторяются события.
Марго верхом творит обряд соитья
И мчит таким галопом, что, ей-ей,
Грозит со мною вместе раздавить и
Притон, который мы содержим с ней.
 

И вдруг Фирмино замер, и по его телу пробежала судорога. Затем он выпрямился и в грубых выражениях сообщил о том, какое удовольствие он получил. Потом, тяжело дыша, рухнул на Бланш, которая уже лежала без движения, как мешок с мукой.

Франсуа очень развеселился и, казалось, тоже пребывал на вершине блаженства; он закричал Фирмино: «И это все, на что ты способен?» – и стал обзывать и высмеивать его, на что Фирмино только повернул к нему голову, но не двинулся.

Бланш рукой поманила меня, и Франсуа тут же стал подзадоривать меня и призывать к мужским подвигам.

Я замотал головой и с помощью бурной жестикуляции, выражавшей силу моего отвращения, отказался от сомнительного удовольствия.