Текст книги "Загадка да Винчи, или В начале было тело"

Автор книги: Джузеппе Д'Агата

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Фьори берет брошюру, которая уже не первый день лежит у него на столе, но которую он до сих пор не нашел времени открыть. Теперь он неизбежно заведет о ней речь.

"Ради меня, ради своего друга, ты должен найти время, чтобы это прочесть, мой дорогой предатель науки. Я все никак не могу понять, как ты, молодой ученый, мог докатиться до того, что зарисовываешь трупы. Ты ведь не патологоанатом, не могильщик и не мясник, чтобы возиться с мертвечиной. Ты ведь так любил анатомию, ты, который был одним из моих лучших учеников, по праву заслуживающим ученую степень".

Я посмотрел на его лицо и почему-то подумал, что он похож на китайского императора, но не на свирепого и высокомерного, а на улыбающегося и довольного, с бородавкой под нижней губой, рассматривающего четырехцветную жесткую обложку брошюры, на которой жирными буквами красовался заголовок «Хирургическая клиника», где автор этого опуса Квадри, этот подлец, как его называет Фьори, спрятался, чтобы оттачивать свое мастерство членовредительства. Он держал его научный труд, который назывался «Статистика по выживанию при хирургическом вмешательстве пациентов с новообразованиями в органах пищеварения за последние три года».

Фьори говорит, что хирурги выставляют напоказ скальпели и кичатся своим знанием, как будто могут победить великую болезнь, как будто им все известно, и к тому же изображают из себя гуманных людей, спасителей человечества, избавителей тех, кому уже вынесен смертный приговор.

"Выживание за последние три года… – хорошенькое исследование! Простой подсчет убитых. Эти ребята – могильщики в белых халатах! – восклицает Фьори. – Научная работа с библиографией на восемь страниц – это в их стиле. Много сносок, мало мыслей".

Он читает громким голосом:

«Вследствие отсутствия эффективных медикаментов применяется хирургическое вмешательство, и именно с ним связана важнейшая и интереснейшая область исследования современной онкологии».

"За несколькими фразами спрятана огромная научная область, и все это обернуто в яркий фантик эффектного вступления, – зло комментирует отрьшок Фьори. – Но кого они рассчитывают обвести вокруг пальца? Вместо того чтобы темнить и уводить в сторону, они должны были бы честно признать и написать ясно и просто, что враг оказался хитрее, чем они".

Я думаю, что Квадри хорошо понимает, что Она защищается и атакует с изощренностью и умом, значительно превосходящим то, на что способны мы.

Потому что у нее биологический ум, а у нас метафизический.

«С практической и гуманистической целями…»

"Вот она, обязательная нота сострадания, призванная затрагивать сердца, ведь недостатка в телах для операционного стола у них не бывает".

«Именно хирургия способна оказать помощь немалому числу людей, страдающих раковыми заболеваниями. В случае ракового заболевания медикаменты могут служить только паллиативным средством, а хирургическое вмешательство (удаление новообразования и пораженных тканей) нередко позволяет продлить жизнь пациента на несколько лет и, в сущности, добиться выздоровления, несмотря на плачевные прогнозы, которые дают пациентам со злокачественными опухолями».

Я закрываю глаза на путаный и невнятный стиль изложения, но что они имеют в виду, когда говорят «выздороветь» от Нее? Ведь операция – это всего-навсего вынужденная уступка перед болезнью.

«Из объективных и неподлежащих дискуссиям свидетельств эффективности такого лечения, которые мы приводим в данной работе, следует практическая важность дальнейшего скрупулезного изучения состояния пациентов после удаления опухолей. Мы предполагаем, что эти исследования позволят нам в будущем успешно прогнозировать развитие болезни».

"Хирурги не понимают, что подчиняются раку и выполняют все его приказы".

«Наша клиника…»

"В их словах так и слышится гордость от принадлежности к касте, к избранным".

«Врачи нашей клиники сегодня являются одними из самых квалифицированных специалистов по работе с тяжелыми онкологическими больными. На основе накопленного нами опыта…»

"Тебе не кажется, что он пишет с таким высокомерием, как будто обращается не к своим коллегам, а вещает с трибуны на многотысячную аудиторию олухов?"

«На основе накопленного нами опыта мы сделали выводы, существенные как в теоретическом, так и в практическом отношении. Эти обобщения представлены в данном исследовании».

"Я лучше узнал Квадри, после того как мы окончили институт, – говорит мой друг, небрежно перелистывая брошюру. – Я понял, что его карьера была предопределена уже в момент его рождения, в ту секунду, когда акушерка объявила матери, что у нее родился мальчик.

Он последний потомок в старом роде, в котором из поколения в поколение дети становились медиками, и, даже родись он девочкой, это бы ничего не изменило, разве что он, возможно, стал бы педиатром, а не хирургом.

Когда этот скромный студент вошел сюда (в то время он был последователем Мондино де Лиуцци[10]10
  Мондино де Лиуцци (лат. Mondinus) – анатом, предположительно родился во Флоренции, умер в 1326 г. Был профессором университета в Болоньи, составитель анатомических атласов «Anatomia Mondini».


[Закрыть] и Везалия[11]11
  Везалий Андреас (1514–1564) – естествоиспытатель, основоположник анатомии. Родился в Брюсселе. Одним из первых стал изучать человеческий организм путем вскрытий.


[Закрыть]), он уже знал, что, как только освоит анатомию, примкнет к лагерю потрошителей. Как давший клятву Гиппократа и как анатом, я не могу иначе называть хирургов и не советую им рассчитывать на терпимость с моей стороны".

Фьори с почтением, почти с религиозным преклонением относится к анатомии. Поэтому «помощь», которую предоставляют хирурги, кажется ему грубой, наглой профанацией, он воспринимает ее как насилие, нанесение увечий человеческому телу. Для хирургов изучение анатомии – необходимая формальность, и, воспринимая ее таковой, они подходят к ней с должным лицемерием, морфологию они считают уже умершей как науку, так как она не способствует легкому достижению успеха, не делает «прорывов» в научных исследованиях и не помогает заработать деньги. За это Фьори терпеть их не может.

Он продолжает: "Анатомия – окаменевшая дисциплина, – как-то раз сказал мне Квадри, обнимая меня на прощание. И после этого спросил меня, почему я выбрал именно анатомию. Я подумал над его вопросом, и, когда он опять возобновит эти свои исследования, я отвечу ему: Анатомия на самом деле служит убийцам, и в особенности садистам и палачам, торговцам человеческим мясом, а также любителям биологии, естественных наук и изобразительных искусств и всем тем, кто увлечен природой, восхищается изысканным строением живых тел. Ты сам прекрасно это знаешь. Как видишь, анатомия – поистине фундаментальная дисциплина!"

Квадри реализует четкие, давно запрограммированные амбиции. Настоящий ученый проводил бы ночи за рабочим столом, у него голова бы трещала, он корпел бы над микроскопом – как показывают исследователей в кино – ради того, чтобы постичь суть великой Болезни, но это не для него, он предпочел отказаться от такого пути. Он знает, что во всем мире ученые от уровня Нобеля[12]12
  Возможно, Альфред Бернхард Нобель (1833–1896) – из семьи шведских изобретателей и промышленников Нобелей. Изобрел динамит и баллистит. Учредитель Нобелевских премий.


[Закрыть] до простого аспиранта трудятся до седьмого пота в лабораториях, которые стоят целые состояния. Вирусы и мутации генов, микротравмы и врожденные пороки – все это недостойно его времени и внимания так же, как и выяснение причин возникновения опухоли. Он просто ее вырежет, а потом посмотрит, что будет происходить с человеком, которому он ее удалил.

Я согласен с Фьори, но не говорю ему этого, потому что он принялся зачитывать мне другой отрывок из брошюры:

«Увеличение количества хирургических операций позволило собрать точные данные, на основе которых были сделаны убедительные выводы о результативности такого метода борьбы с раковыми заболеваниями и о длительности периода, на который наши хирурги продлевают жизнь пациентов. Здесь приводятся сведения не за весь период работы клиники в этой области, а только за последние тринадцать лет. Такой срок потребовался для того, чтобы установить, сколько лет жизни было отпущено нашим больным после операции».

Какой-нибудь больной, живущий где-нибудь в Венето[13]13
  Венето – область на северо-востоке Италии, у Адриатического моря.


[Закрыть] – в области, в которой особенно распространилась болезнь, – сколько бы ему ни оставалось жить после операции, успеет передать в наследство своим детям (по закону Менделя[14]14
  Грегор Иоганн Мендель (1822–1884) – австрийский естествоиспытатель, монах, основоположник учения о наследственности (менделизм).


[Закрыть]) мельчайший вирус или крошечный сбой в последовательности хромосом, из которого разовьется еще более изощренная разновидность Болезни.

 
Сечет нас ночью дождь по черепам,
И солнце зноем обжигает днем,
Сороки очи выклевали нам,
Но мы уснуть не можем вечным сном,
Покудова покой не обретем,
А нас качает взад-вперед ветрами.
Не заноситесь, люди, перед нами,
А за себя восчувствуйте тревогу
И, шествуя не нашими стезями,
О милосердье к нам молите Бога.
 
 
Христе, Владыка, правящий мирами,
Не дай, чтоб нас в аду терзало пламя
За то, что в жизни мы грешили много,
А вы, о люди, исходя слезами,
О милосердье к нам молите Бога.
 

Молодая, скромная и бестолковая лаборантка, подняв голову и как бы стряхнув с себя тяжелую сосредоточенность, говорит, что эти стихи ее очень взволновали. Ее личико проглядывает из распущенных волос.

Я закрываю книгу, а мой друг-доцент откатывается немного в кресле, чтобы лучше разглядеть молоденькую женщину в облегающем белом халате, ее круглые колени, в которых как будто нет коленных чашечек; пальцы, держащиеся за страницу тетради с желтой обложкой; немного детские черты лица, на которых сейчас изобразилось напряжение от интеллектуального усилия.

Она смиренно выслушивает мое объяснение, но ей неинтересно. Я говорю, что Вийон один из первых поэтов городской культуры, что он является предшественником Возрождения. И по ее глазам видно, что она понимает все очень буквально и понятия не имеет о том, что за моими словами стоит бродяга с большой дороги и жадный любитель всех удовольствий жизни. Кто знает, дошла ли она уже до буквы «В» в энциклопедии, которую составляет в своей голове, или еще нет…

Но эта девочка, вошедшая в кабинет Фьори застенчиво и ни на минуту не опоздав, явно удивлена тому, что научной брошюре Квадри я противопоставил моего Вийона. Я говорю, что, по моему мнению, культура должна отталкиваться не от материи, но от самых нейронов. Мне хочется вызвать у нее изумление, смутить ее ум, и я заявляю, что сейчас настал момент аннулировать кибернетику коры головного мозга, выжечь подчистую запылившиеся отложения нашей памяти, сменить устаревшие способы кодирования информации, которые теперь можно сравнить разве только с допотопными исцарапанными табличками. Но ее головка явно не готова утруждать себя поиском мало-мальских возражений на мою абсурдную речь, она даже не может сконцентрироваться на том, что я говорю, и поэтому переводит взгляд на окно, по которому стекает дождевая вода.

Лампа освещает коллекцию черепов, которые аккуратно расставлены по полкам вдоль стен, рассортированные по размеру, от микроцефала до макроцефала, емкости для мозга любого объема, с приклеенными на лоб этикетками. Помощница Фьори аккуратно записывает то, что он ей диктует, в тетрадь с желтой клеенчатой обложкой. Он учит ее, как проводить анализ спермы, что можно установить по ее физико-химическим свойствам и процентному соотношению подвижных и неподвижных сперматозоидов, по тому, насколько они живучи, и как выявить патологии.

Я спрашиваю ее, как правильно получить от пациента семенную жидкость.

В стерильную пробирку, – отвечает она.

Но как?

"Я не думаю, что пациент обрадуется, если вы будете добиваться от него спермы, сжимая яичко", – подкалывает ее Фьори, и, пока она медленно соображает и еще не залилась краской, я предаюсь фантазиям. Я представляю себе, как после практики она войдет в лабораторию, а там будет мастурбировать мужчина, и она станет смотреть на него, следить за его движениями и, дождавшись его оргазма, увидит, как он исторгнет семя прямо в пробирку.

Я опережаю ее и говорю, что при мастурбации сперма имеет несколько другие свойства, чем при половом акте. После совокупления показатели спермы, относящиеся к уровню фертильности, более точны.

"Пациент после предварительного трехдневного воздержания должен принести на анализ в лабораторию сперму, желательно не позднее чем через час после семяизвержения, полученного в результате полового акта".

В то время как она записывает, склонив голову, я размышляю о том, что отношения могут быть гомосексуальными и что проблема может возникнуть, когда пациент не спит с женщиной… Ведь не все пациенты спят с женщинами.

Я вижу внутреннюю сторону ее бедра, торчащую из-под края халата. Лаборантки получают маленькую зарплату, и она могла бы хорошо подрабатывать, занимаясь сексом с одинокими клиентами прямо в лаборатории, и притом без всякого риска забеременеть. Ей бы вполне хватало на жизнь денег, которые бы она получала, обслуживая таким образом несколько лабораторий. Но с другой стороны, с чего вдруг одинокому мужчине делать анализ спермы? Хотя такую практику стоит ввести просто ради научного интереса. Сектор искусственного оплодотворения стал бы эффективнее…

Перед тем как выйти из кабинета, она говорит, что скоро в ее распоряжении будет сперма, чтобы потренироваться делать анализ. Ее нетрудно достать, – добавляет она.

Фьори снова открывает брошюру Квадри и начинает читать абзац о раке пищевода: «В данном параграфе мы рассматриваем только раковые образования, возникающие на стенках пищевода, точнее, в соединительнотканном рыхлом слое, в мышечном и подслизистом слоях».

"А откуда он знает устройство стенки пищевода, как не из курса анатомии? Где он все это видел, как не в окуляре микроскопа? Если эта Болезнь однажды и уступит нам, то лишь под натиском наших микроскопов, микроскопов с таким увеличением, какое мы сейчас и представить себе не можем".

«За прошедшие тринадцать лет мы имели дело с двадцатью шестью случаями рака пищевода, из них: 10 – в нижней части, 8 – в средней, 6 – в верхней и 2 случая с неопределенной локализацией. Были проведены следующие хирургические операции: 22 гастростомии и 4 частичных резекции желудка и пищевода. Среди больных преобладали мужчины (в соотношении 5,5 к 1). Средний возраст 60–70 лет. Никто из пациентов не прожил после операции больше 3 лет, что совпадало с нашими прогнозами, так как все вышеописанные случаи были крайне тяжелыми».

Никто.

 
Их души в рай впусти, о Боже,
А не тела их – бренный прах.
Ведь даже дамы и вельможи,
Что в бархате, парче, шелках,
На самых лакомых харчах
Без горя и заботы жили, —
И те должны, истлев в гробах,
Преобразиться в кучу гнили.
 

«Для пропаганды культуры рака этот „шедевр“ можно было бы печатать по частям в литературном журнале как роман, даже с цветными иллюстрациями», – заключает Фьори, надевая пальто и прохаживаясь по кабинету в поисках зонта.

Только когда человечество по-настоящему повзрослеет и станет внутренне свободным, люди поймут, что с этой Болезнью нужно не бороться, а сотрудничать. Может быть, мы снова обретем счастье, которое потеряли, когда нас изгнали из рая, и станем бессмертными.

Можно мне взять почитать эту брошюру?

Чтобы хотя бы отчасти скрыть свою заинтересованность, я говорю, что в ней хорошие иллюстрации – зарисовки опухолей очень экспрессивны.

После обеда в институте почти безлюдно. Сегодня из-за дождя раньше зажгли фонари на улицах.

Большие раковые опухоли, заспиртованные в стеклянных банках. Они похожи на фантастические, невиданные овощи. Банки стоят на стеллажах в одной из анатомических лабораторий с обычным мраморным столом. Я держу там мой альбом, мольберт, мелки и уголь, наборы красок – масляных, темперы.

Директор института вместе с Фьори уже пару лет работают над новым анатомическим атласом, и мне было поручено сделать к нему иллюстрации, зарисовать вскрытия карандашом и в цвете. Изо дня в день я подбираю оттенки для разных групп мышц. По их просьбе я ищу тон, который бы находился между цветом настоящего живого мускула, цветом бифштекса, и искусственным цветом, который часто бывает у плоти в книжных иллюстрациях. Я исследую опыт старых мастеров, но учитываю при этом ограниченные возможности современной полиграфии.

А в это время молодой ассистент, которому поручено заниматься статистическими данными, с величайшей аккуратностью взвешивает отдельные органы, бесконечно двигая взад и вперед бегунок на шкале граммов. Он громко проговаривает вес, одновременно записывая его в листок.

Сердце 293 г

Правое легкое 412 г

Левое легкое 381 г

Печень 1580 г

Правая почка 276 г

Левая почка 283 г

Селезенка 149 г

Мозг 1352 г

Все это – неизвестно кому принадлежавшие части тела, но, когда он выкладывает на весы пару яичек, я знаю – они принадлежали мужчине.

II

Сперва я вовсе не собирался в Бурж, потому что мне сказали, что это бедный город, в котором живут одни только земледельцы и пастухи, и мое первое впечатление от него это подтверждало.

А.: Но, учитель, ведь вы въехали в город ночью?

Именно так. Вдоль главной улицы стояли лачуги, убогие строения, построенные лишь для того, чтобы у людей над головой была крыша.

Идеальному городу подобает состоять из красивых, подлинно архитектурных построек, в том числе и для бедняков.

В.: Но в таком случае кто будет за них платить?

С.: Правитель, если он не хочет, чтобы его считали нищим. В идеальном городе должен быть очень богатый правитель.

К слову, я рассчитываю получить завтра от твоего отца пять скудо за прошлый месяц. Мне нужно расплатиться с моими поставщиками. Сами знаете этих торговцев: что ни день – они все заносчивей и претензий у них все больше. Однако оставим это. Покажи мне, как ты переделал эту голову.

Она изящная, но ненастоящая. Это подделка: нет ни черепа, ни мышц. Ты налепил толстый слой краски, но в нем нет и намека на то, что определяет форму. Рано или поздно я все-таки заставлю вас усвоить основы анатомии. Но вернемся в Бурж. Мне также рассказали, что там есть одно значительное сооружение – собор в северном стиле, богато украшенный витражами. Всем известно, что священники хорошо устраиваются не только на небесах, но и в этом мире, хотя и презирают его. Я решил, что пойду посмотреть собор на следующий день, когда можно будет хоть что-то разглядеть.

Я ехал и размышлял о том, что земля и камни в этой местности не годятся для строительства. Я представлял, как изменился бы облик города, если бы в этих краях стали применять технику наших флорентийских каменщиков. Фирмино прервал мои мысли, вопросом:

Как у тебя с деньгами?

Он попал в точку. После покупки осла у меня оставалось средств ровно на обратный путь во Флоренцию. У меня были благородные намерения вернуть долг, который позволил мне совершить это путешествие. Я даже придумал уже, как раздобуду нужную сумму, хотя знал, что в конечном счете, как это не раз бывало, долг заплатит мой отчим, у которого денег всегда хватает. Вам тоже стоит воспитать так своих родителей – и вы не будете знать горя.

Мы пробирались через сеть узких и темных переулков, в которых дюжина копыт наших ослов гремела, как если бы шел целый полк.

Синьор Франсуа Вийон, лицо которого мне пока не представилось возможности увидеть (я с нетерпением ждал, когда мне выпадет такой случай), с большим трудом держался в седле, его раскачивало из стороны в сторону, он каждую секунду мог упасть. Но к счастью, его осел шел хотя и быстро, но ровно.

Фирмино глаз с него не спускал. Он ехал уверенно и к тому же, судя по всему, ориентировался в этом городе.

Так мы добрались до места, которое напоминало перевалочный пункт для путников. Это была грязная площадь, которую мне удалось разглядеть благодаря свету, падавшему из окон строения, стоящего в глубине; она вся была покрыта бороздами от колес проезжавших телег, бо́льшая часть этих следов вела к сараям, окружавшим ее со всех сторон. Одни из них предназначались для лошадей, другие – для людей.

Приглушенное мычание и лай сопровождали нашу жалкую процессию. «Что это?» – спросил я.

С.: Мне нужно сходить облегчиться, но я боюсь пропустить что-нибудь интересное.

Можешь помочиться в тот ушат.

В.: Эй, отвернись, нам неохота смотреть на твое «мужское достоинство».

С.: Ну, что стоишь как истукан?

Хватит, похабники, я и так слишком терпелив с вами.

А.: Учитель, а вы никогда не пробовали разводить краски мочой?

Синьор Франсуа остался на улице под старым навесом, а мы с Фирмино вошли в единственный дом, в котором ярко светились окна. Это был постоялый двор «У льва», как гласила уродливая вывеска.

Гнилой пар, идущий от сырого дерева, запах прокисшего вина, вонь грязных тканей, преющего тела, обгоревших овечьих шкур, коровьих лепешек, шум голосов и рожи завсегдатаев – вот что предстало перед нами.

В.: А каким при свете оказался Фирмино?

Я обнаружил, что, в сущности, он еще молод, лет двадцати пяти, у него была красноватая кожа, но тонкие черты лица, которые портил массивный нос, о нем я уже упоминал.

Фирмино поговорил с хозяином, стариком, все время поглядывавшим одним глазом на то, что происходило в заведении.

Мы получили комнату в соседнем строении; она располагалась рядом с лошадиными стойлами.

Фирмино заплатил, и на это у него ушло немало времени, потому что вначале он искал деньги, затем долго не мог вытащить их из кошелька, а кошелек из плаща, потому что он хорошо их припрятал, так как боялся потерять. Я сказал Фирмино, что потом верну ему свою треть. Но не сбивайте меня этими мелкими подробностями, которые только замедляют рассказ.

А.: Учитель, я всегда слушаю вас с большим удовольствием.

Служанка Бланш, глухонемая – что обидно, так как у нее было премилое личико, – вышла с фонарем, чтобы проводить нас.

В конюшне наверху располагалось множество комнат, выходивших на деревянную галерею, которая, казалось, в любой момент могла обрушиться. В одной из этих комнат мы и разместились.

Из мебели в ней были грубый стол, несколько табуреток и две грязные кровати. Однако там имелся большой камин, который Бланш поторопилась растопить.

Фирмино очень бережно помог синьору Франсуа подняться по лестнице.

С.: И каков он был? Каков он был из себя?

Да подождите вы! Имейте терпение! Он сразу же растянулся на одной из кроватей. Хворост в камине запылал, и комната озарилась светом. Я был рад, что стало достаточно светло, и мои жадные до впечатлений глаза снова могли хорошо видеть. Бланш попрощалась, Фирмино пошел снимать поклажу с ослов, а я наконец смог рассмотреть этого Франсуа, профессора Сорбонны, находящегося, на мой взгляд, в весьма плачевном состоянии.

Перестаньте, это не смешно.

Господи Боже! У него был нищенский вид, страдание искривляло его лицо, бледное от боли, но это было не лицо обыкновенного смертного, а поистине божественный лик.

Сейчас я думаю: наверно, ты преувеличиваешь, Леонардо, и эти сорванцы видят, что у тебя хитроватый вид, но у него и вправду были такие мужественные черты, в них сочетались одновременно сила и изящество, от них исходил свет, и длинные волосы с бородой походили на золотые и серебряные нити.

Сколько ему лет было, трудно определить, но, вероятно, не больше сорока. Он был так высок ростом, что его ноги свешивались с кровати.

Я никогда не забуду его, этот образ запечатлен в моей памяти, но мне никак не удается перенести его на бумагу, хотя я не раз пробовал это сделать.

Э-э-э, вы что, побледнели? А ты почему дрожишь?

А.: Учитель, рассказывают, что иногда дьяволы бывают так красивы, что память тех, кто их видел, из ревности отказывается водить рукой по бумаге.

С.: Тот синьор, Франсуа, был человеком как все, из мяса и костей?

Он прижимал ладони к животу, и от моего внимания не ускользнуло, что его пальцы запачканы кровью. Хотя, по правде сказать, казалось, что эти пальцы не принадлежат его телу.

Я тихо встал на колени, чтобы он не сразу меня заметил, и любовался, подглядывая за ним. Я не помню ни одной картины, ни религиозной, ни светской, которая могла бы сравниться с этим, хотя к тому времени у меня была уже большая коллекция человеческих лиц.

Я знал, что мне стоит остерегаться, потому что я очень чувствителен к мужской красоте.

Но лицо Франсуа было бесподобным.

И вдруг он зашевелился, глубоко вздохнув, открыл глаза и посмотрел на меня. Ему, кажется, стало немного легче, – может быть, боль дала ему передышку.

Он смотрел на меня особенными глазами: правду говорят, что в глазах – свет души и что в них видна глубина ума.

Франсуа смотрел на меня, а я молился о том, чтобы понравиться ему, и как будто оглох. У меня закружилась голова, я почувствовал, будто погружаюсь в теплую бездну.

Не знаю, сколько восхитительных минут протекло, пока я не решился заговорить:

Синьор, если вы ранены, я могу, я бы хотел помочь вам.

В ответ он медленно покачал головой, не сводя с меня глаз.

Ты молод, ты еще подросток, – сказал он.

У него был неприятный голос, он звучал мрачно и глухо, как деревянный колокол, хотя Франсуа, конечно, хотелось, чтобы он был другим, звучным и мелодичным.

В.: Какая жалость! Значит, он был несовершенен.

С.: Но почему судьба так посмеялась над ним?

В.: Потому что с этим изъяном он лучше подходил для нашего мира. У природы не бывает совершенных творений.

А.: А я бы предпочел, чтобы он обладал божественным голосом. Что вам стоило приврать, учитель?

Вы же знаете, что я не люблю давать волю фантазии. Моя судьба – смотреть, изучать, раскладывать на составляющие, а при таком отношении к миру совершенства не существует. Наверно, я сам сочинил образ идеального Франсуа, взяв за основу его лицо, и мне превосходно это удалось. Но знайте, что я взял лучшее от многих людей, встречавшихся на моем пути, а потом сложил все это вместе, чтобы получить одного такого.

Он спросил, как меня зовут, а потом, будто устав, перевел взгляд с меня на стену за моей спиной.

Огня, огня же наконец! Где Фирмино? – спросил он.

Он скоро придет, но вы можете давать поручения мне, – сказал я.

Вы знаете, какой у меня гордый нрав; я высокомерен, но я умею склонить голову, быть почтительным, когда служу красоте.

Франсуа поднес руку к глазам. Он шевелил костлявыми, в черных пятнах засохшей крови пальцами и разглядывал их. Пятна были сухие; я сказал, что рана, должно быть, затянулась и больше не кровоточит.

Сквозь бороду проглянула едва заметная улыбка, и он пробормотал: «Я хочу пить». В комнате стояло ведро с водой, в котором плавал деревянный ковш. Франсуа догадался о моих намерениях и сказал с саркастической улыбкой: «Я не пью воду, Леонардо».

Я был счастлив, оттого что он назвал меня по имени. Это было острое удовольствие, подобное тому, которое я испытывал в детстве, когда мать ласкала меня, тихо повторяя мое имя, как будто этим убеждала себя, что я принадлежу ей, потому что она владеет моим именем.

Не так же ли действует поэзия?

А.: Но, учитель, вы ведь всегда насмехались над ней и высмеивали поэтов.

С.: И верно поступали.

Да, конечно, но я допускаю, что бывает и хорошая поэзия, точнее, что существует некий абсолютный дух поэзии. Произносить определенным образом имена вещей, людей, возможно, означает создавать их вновь, оживлять их, множить жизнь.

В.: Но ведь для этого есть живопись.

Да, но я не знаю, как иначе объяснить то волнение, которое я испытывал. Леонардо, – повторил Франсуа, а Леонардо – это был я, тогда, в ту секунду, мое тело и душа в нем, без прошлого и будущего, я был жив звуком, стучавшим мне в виски.

Я сказал, что до этого никогда не видел поэтов.

Фирмино мне сказал, что вы поэт, синьор.

Впредь можешь называть меня просто Франсуа, если хочешь.

Он хотел добавить что-то еще, но я перебил его:

Ваше одеяние не соответствует вашему роду занятий, и вы, конечно, носите его, чтобы оставаться инкогнито. Но ваш… – …голос – чуть не сказал я, но вовремя спохватился: – …но весь ваш облик является воплощением самой поэзии.

В.: Не покривили ли вы душой, сказав ему это?

Думаю, я был искренен. Но слушайте дальше. Улыбнувшись, он ответил:

Если стихи – это признания святых душ, панегирики королям и государям, а также вздохи любви, то я не поэт. Но не путай поэта с поэзией. Поэзия – шлюха.

С.: Шлюха?

Да-да, шлюха, алчная и задорная, но, поверь мне, неревнивая. А поэт – человек не лучше других, а подчас и хуже многих. Смотри-ка, я истекаю кровью, как зарезанный теленок, хотя, в отличие от него, во мне больше вина, чем крови.

Я слегка коснулся его своей чистой рукой. Я погладил его по лбу и щеке. В розовом свете огня контуры его лица казались мне менее четкими, чем прежде.

Я посмотрел в камин, и меня заворожили языки пламени, которые тянулись вверх и разбивались о темноту. Я не знаю, о чем задумался Франсуа, но из его глаз потекли слезы.

Чтобы не расплакаться самому, я стал искать себе занятие. Нашел таз, наполнил его водой и вымыл руки Франсуа, который не сопротивлялся мне, оставаясь по-прежнему задумчивым. Его живот был опоясан тряпкой, слипшейся и насквозь пропитанной кровью. Я хотел снять ее, чтобы промыть рану, но Франсуа знаком дал мне понять, что запрещает делать это.

Я подошел к окну – которое, должно быть, давно не открывали, – чтобы выплеснуть воду, и, пока я смотрел, как тяжело и монотонно текут с небес струи дождя, до моего уха донесся шепот, похожий на молитву. И вскоре я расслышал слова.

 
Рожден я не от серафима
В венце из звезд, слепящем взоры.
Мертв мой родитель досточтимый,
И прах его истлеет скоро.
А мать уже настолько хвора,
Что не протянет даже год,
Да я и сам, ее опора,
С сей жизнью распрощусь вот-вот.
 
 
Я знаю: нищих и богатых,
Сановников и мужиков,
Скупцов и мотов тороватых,
Прелатов и еретиков,
Философов и дураков,
Дам знатных, чей красив наряд,
И жалких шлюх из кабаков —
Смерть скашивает всех подряд.
 

Я стоял, закрыв глаза, и слушал. Последние строки проговорили два голоса.

Это вернулся Фирмино. Он поставил на пол две сумки и бурдюк с вином. За ним вошла глухонемая Бланш. Она несла кастрюлю, от которой шел пар, тарелки и буханки хлеба. Ее блуждающий, беспокойный взгляд остановился на Франсуа, на окровавленной повязке у него на животе. Он подозвал ее к себе и протянул ей монету.

Стоило видеть ее в эту минуту: она много раз поклонилась, мыча в знак благодарности; мне это было отвратительно. Затем она повернулась ко мне и к Фирмино, ожидая приказаний.

А Фирмино стал насмехаться над ней. Он сложил пальцы ножницами и высунул язык, как будто собирается его отрезать. А глупая Бланш кивала и глухо смеялась, почти икала. Наконец она ушла, дав понять, что скоро вернется, чтобы приготовить третью постель.

 
Друзья, прошу я пожалеть того,
Кто страждет больше, чем из вас любой,
Затем что уж давно гноят его
В тюрьме холодной, грязной и сырой,
Куда упрятан он судьбиной злой.
Девчонки, парни, коим черт не брат,
Все, кто плясать, и петь, и прыгать рад,
В ком смелость, живость и проворство есть,
Чьи голоса, как бубенцы, звенят,
Ужель Вийона бросите вы здесь?
 

Я храню в кухне свои старые картины, те, которые когда-то убедили меня, что мое призвание – живопись. Там друг напротив друга висят два полотна, на которых Бьянка изображена обнаженной. Но ей принадлежит только тело, лицо я списал с какой-то женщины на открытке. Я написал Бьянку с немного приподнятой, как у Олимпии Манэ,[15]15
  Эдуар Мане (1832–1883) – выдающийся французский художник, предтеча импрессионистов. На картине «Олимпия» художник изобразил свою современницу, даму полусвета, подростка, почти девочку, обнаженной.


[Закрыть] грудью. Жест ее руки одновременно и стыдливый, и завлекающий. Она держит ладонь на лобке. Я помню, что ее маленькая ручка едва его прикрывала, и Бьянка попросила меня закрасить часть густых волос, торчавших вокруг. На другом холсте она написана со спины, и тем не менее ее поза выражает готовность принести себя в жертву. На этой картине она напоминает островитянок Гогена.[16]16
  Поль Гоген (1848–1903) – французский живописец. Один из главных представителей постимпрессионизма. В декоративных, эмоционально насыщенных по цвету, статичных по композиции плоских полотнах, главным образом на темы быта и легенд народов Океании, создал поэтичный мир гармонии человека и природы.


[Закрыть] Мне так нравилась ее темная, обгоревшая на солнце кожа, ее полные гладкие ягодицы, чуть-чуть поблескивающие на солнце. Там развешено еще много других картин, так что обои видны лишь кое-где: портреты женщин, туманные пейзажи, портреты партиза-нов и пропавших друзей.