Текст книги "Загадка да Винчи, или В начале было тело"

Автор книги: Джузеппе Д'Агата

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

 
Все, кто остроты, шутки, озорство
Пускает в ход с охотою большой,
Хотя и нет в карманах ничего,
Спешите, или вздох последний свой
Испустит он в лохмотьях и босой.
Вам, кто рондо, мотеты, лэ строчат,
Ужели, как и раньше, невдогад,
Что вами друг спасен быть должен днесь,
Не то его скует могильный хлад?
Ужель Вийона бросите вы здесь?
 

Я готовлю себе еду и слушаю радио. Между песнями, длинными тирадами дрессированных ведущих и заготовленными оскорблениями и ругательствами (хороший способ тренировки дикции) передают мои воспоминания о партизанском движении. Я надиктовал их, предвидя, что вскоре вообще перестану разговаривать или буду открывать рот, только чтобы произносить абсолютные банальности, основополагающие и простые, как молекула кислорода или воды, очевидные и в то же время драгоценные, потому что они точно выражают то, что я имею в виду. Мой голос говорит:

мне тогда не было еще восемнадцати, я поступил в институт, но занятия еще не начались, и я слонялся без дела

мои политические взгляды начали складываться под влиянием атмосферы в моем доме

мой отец решил, что я уже достаточно взрослый, чтобы выслушивать его обвинительные речи в адрес правящего тоталитарного режима, он вел войну, в которой, на мой взгляд, не было ничего геройского, потому что она шла только в его душе, наши разговоры с отцом не выходили за пределы семьи

мой отец был одной из клеток иммунной системы организма нашей страны, от других клеток с теми же функциями он отличался тем, что ему удалось выжить, может быть, так случилось потому, что он был не вполне нормальной клеткой, что в нем была какая-то мутация, наверное, я был таким же, как он. влияние отца указывало вектор для моего взросления и формирования моей гражданской позиции, и в результате я тоже решил сражаться против больного тела

в моих генах зашифрованы жизни моих предков, страшная эксплуатация, работа на износ, миллионы здоровых людей-клеток, принесенные в жертву, по требованию зараженного бешенством и безумием государства-тела, жаждущего подавления, захвата соседних стран-организмов

моя молодость выпала на время, когда режим достиг определенной стабильности и его единственной целью было сохранить абсолютную власть, из его головы шли импульсы к органам системы, которые всеми способами осуществляли невыносимую диктатуру

я питался запрещенной информацией и стал сопротивляться

я помню, что, хотя и держал рот на замке и не демонстрировал своих взглядов, я не делал из них тайны перед моими знакомыми, которые, несмотря на то что разделяли их, равнодушно относились к осуществлявшемуся над ними террору

я проповедовал им восстание, цитировал людей почти легендарных, способных взяться за оружие, это были лучшие и самые сильные личности среди нас. их имена не разрешалось произносить

как-то раз, не помню, когда точно, один мой знакомый спокойно спросил меня, действительно ли я хочу и готов принять участие в партизанской войне, несмотря на мое слабое здоровье

я согласился

в этот момент я почувствовал, что примкнул к сосуду с лимфой, я влился в поток иммунных клеток, в эту разветвленную водную систему, которая излечит тело моей страны от иссушающей болезни

когда я обдумывал то, что произошло, случившееся казалось мне слишком простым и невозможным

моего приятеля вскоре уничтожили, но перед тем, как это произошло, он успел представить меня одному из тех людей, которые сами по себе являли своего рода очаг сопротивления, это был первый такой человек среди моих знакомых, с виду он ничем не отличался от других, но я знал, что он стоял у истоков партизанского движения

меня назначили ответственным по снабжению новообращенных духовной пищей, новобранцы вербовались отдельным засекреченным подразделением

я же рвался в бой сразу, я знал, что это принесет мне гибель, но хотел как герой внести свой вклад в борьбу с чудищем и ради этого готов был пожертвовать собой

но один из партизанов спокойно объяснил мне, что мои обязанности являются очень важной частью общей борьбы, потому что увеличение численности нашей армии позволит развернуть фронт в каждой больной точке тела нашей родины

вот так я без всяких церемоний стал партизаном

и как вы понимаете, наше войско было единственным, которое не носило форму и у которого не было казарм, и у нас не было солдат, к которым мы относились бы как к пушечному мясу, но значительность нашего вклада в борьбу определялась тем, с каким остервенением санитары и стражи режима преследовали нас, у них поджилки тряслись от страха, но нам был дан приказ не атаковать первыми

только через несколько месяцев я узнал, что принадлежу к формированию, вдохновителем которого является один большой патриот, но я отнесся к этой новости с безразличием, она не помогла мне избавиться от отвратительного, мерзкого чувства, что я один, что я, как некогда мой отец, веду свою личную войну, но секретная работа, которую мне поручили и за которую я сразу же принялся, свела меня с несколькими молодыми партизанами, которые занимались тем же, что и я

мои сомнения были окончательно развеяны, когда однажды один из наших руководителей, которого я раньше никогда не встречал (я не знал о нем ничего, кроме того, что он занимается наукой), спросил меня, согласен ли я вступить в партию, которая была главным оплотом наших идеалов и нашей борьбы, я взволнованно согласился и с того момента стал братом и товарищем людей, которые будто бы читали мои собственные мысли, хотя и выражали их немного другими словами

мои обязанности отнимали у меня много времени

я ходил в подпольную типографию, которая была организована в подвале текстильной фабрики, чтобы прядильные машины заглушали шум печатных станков, и выносил оттуда большие свертки с агитационными газетами, брошюрами, листовками

поначалу, выйдя оттуда, я шел не маленькими улочками, как следовало бы делать, а выбирал крупные артерии города, в которых наверняка можно было встретить тех, против кого мы боролись, мне нравился вкус риска, и я остро ощущал его, проходя мимо них со своими свертками, но потом я умерил свои бравурные порывы, потому что знал, что если меня выследят и остановят, то суд будет совершен прямо на месте

я выходил из дому вечером, когда начинался комендантский час, чтобы расклеивать листовки с пропагандой и призывами к бунту, я расклеивал их на улицах, по которым с большей вероятностью могли утром пройти люди, умеющие читать, и в этих ночных вылазках я тоже чувствовал привкус дерзости и развлечения: намазав вместе с напарником (мы обычно ходили по двое) стену мучным клеем, мы имели обыкновение зажигать фонарь, чтобы случайно не приклеить листок вверх ногами, так как не хотели давать повод нашим врагам думать, что мы работаем вслепую, в состоянии паники и страха

ночью город казался мертвым, стояла глубокая тишина, и если что, то можно было услышать чье-то покашливание на огромном расстоянии, поэтому мы не боялись быть застигнутыми врасплох

я чувствовал, как мною движет поток теплой крови, наполняющей мои сосуды, и к концу этих путешествий по городу с удовольствием ощущал легкую дрожь от ночного холода, которая как будто возвращала мне мирную жизнь

несмотря на постоянные репрессии, число наших сторонников увеличивалось, они проникали в самые отдаленные районы, так что я ждал, что, когда наши силы окрепнут, мы дадим открытый бой, и все тело хищника будет охвачено тревогой, и жестокая реакция, которая за этим последует, уже все равно его не спасет, это будет только симптом приближающейся агонии, мы – сумасшедшие клетки, мы разрушаем этот организм, а значит, он погибнет

я продолжал с безразличным видом делать свою работу, хотя знал, что чудовищу уже не спасти себя

и еще я твердил про себя стихи любимого Вийона

 
Так навестите ж друга своего
Вы, вольный люд, который над собой
Власть признает лишь Бога одного.
Так сильно узник изнурен нуждой
И пост день изо дня блюдет такой,
Что из нутра стал источать он смрад,
И не вином – водой его поят
И принуждают хлеб столь черствый есть,
Какого даже крысы не хотят…
Ужель Вийона бросите вы здесь?
 
 
Вас, принцы, почитая за ребят,
Со мной друживших много лет подряд,
Меня отсюда я прошу увесть.
Пример берите в этом с поросят:
Один захрюкал – прочие примчат.
Ужель Вийона бросите вы здесь?
 

В мастерской стоит несколько моих последних работ. Я соорудил их из строительного материала, из клеток зданий – кирпичей, прямоугольных, треугольных, и сложной формы кусков старого и нового кирпича.

Альбом старинных анатомических гравюр. Профессор ведет занятие для студентов и вытянутым пальцем указывает на эпигастрий больного. Этот медик напоминает мне Квадри, брошюру которого я листаю.

«Я, главный хирург и предтеча всех хирургов господин Квадри да Витербо, хочу осведомить вас, что поражения желудка являются самыми распространенным среди поражений любого происхождения». Я воображаю, как он произносит это с кафедры. Он продолжает: «Так вот, все наше трудолюбие мы отдаем ныне борьбе с устрашающей болезнью, которая, без сомнения, является одной из самых ужасных хворей, изобретенных Создателем в назидание нам, как по числу страдающих ею, так и по силе, с которой мы по сю пору едва ли можем тягаться, так как Провидение еще не вложило в наши недостойные руки панацеи против нее.

Впрочем, число излеченных нами весьма внушительно: всего 712 человек, взрослое население большой деревни, и мы свидетельствуем, что в это число входят только случаи этой болезни и никакой иной, основываясь в этом утверждении на нашем ученом знании и разумении.

Мужчин среди этих несчастных больше, чем женщин (469 супротив 243), и такова была воля и Всевышнего, ибо Промысел Всевышнего оберегает продолжательниц рода человеческого.

Что до возраста, то большинство было сражено недугом на шестом десятке, то есть в то время, когда львиная доля жизни уже миновала. Впрочем, восьми несчастливцам было не более тридцати годов, а тридцать два, напротив, успели дожить до восьмого десятка.

Прихотлива оказалась болезнь, разборчива в выборе места, куда нанести удар. Уязвимей всех прочих стала часть желудка, называемая передней стенкой (45 %), за ней следует малая кривизна (18,7 %), привратник (16,1 %), дно и кардиа (10,2 %), большая кривизна (0,8 %). Опухоли, пожравшие со временем весь желудок, составили по отношению ко всем прочим случаям 10,3 %. Все вышесказанное подлинно, ибо установлено и записано одним монахом-затворником, главным хронистом, превосходнейше ведущим учетные книги.

Признаки недуга и главные симптомы таковы: боль (40,9 %), чувство тяжести в эпи-гастрии (21,5 %), рвота (23,8 %), потеря веса (63,1 %), болезненность при пальпации (37 %). Совокупность признаков, указывающих на болезнь, семиотика, как теперь принято говорить у лекарей, которые более пекутся о терминологии, чем о фактах, совершенно определенно зависит от стадии болезни и величины опухоли.

Теперь позвольте мне сказать несколько слов против одного британского лжеученого, одного атеиста и еретика, который опубликовал исследование о случаях самоубийства по причине этой болезни в пору до и после операции.

Отчасти потому, что правдивую статистику тут никогда нельзя будет навести, так как нет возможности выяснить, какие из случаев произошли по вине нездоровья, а какие по вине других причин, а во-вторых, потому, что Церковь запрещает самоубийство, ибо это большой грех, а хирургия своими чудесами (также и ложными) вызывает большой интерес и настолько привлекательна, что многие, будучи совершенно здоровы, обращаются к эскулапам, чтобы они сделали им операцию, удалили им какую-нибудь часть тела. Великая болезнь, о которой я сейчас толкую, воспринимается людьми не как бич Небес, а как простая хворь, которая, как и другие, умерщвляет плоть. И это английское изыскание развивает порочную склонность к фамильярности по отношению к недугам.

Период между появлением у страждущего первых симптомов и нашим приносящим облегчение вмешательством в абсолютном большинстве случаев (75,5 %) был не более двенадцати месяцев; и, более того, у значительной части терзающихся муки возрастали так быстро, что уже через шесть месяцев они оказывались на операционном столе.

В 24,5 % случаев болезнь переходила в острую стадию по истечении двух или более (до 10) лет.

Теперь рассмотрим, как скорость развития болезни до операции повлияла на длину жизни больного после оной. Не удалось установить никакой зависимости между фигурой и консистенцией опухолей и продолжительностью жизни больных.

Чаще всего недуг поражает человека в виде мягкого сгустка, хорошо укорененного в том месте, где он поселился. Нередко нам приходилось наблюдать близко к нему язву, которая, по всем вероятиям, была вызвана прожорливостью этого паразита. Иной раз мы обнаруживали, что болезнь кольцом сжала желудок несчастного. Смерть приходит за людьми в разных обличьях, и никому от нее не уйти.

С Божьей помощью мы вырезали опухоль 413 страждущим. Одним пришлось вырезать весь желудок, другим мы удалили только его часть. 159 хворых мы, осенив крестом себя и их, разрезали и, увидев, что творилось у них внутри, зашили обратно, потому что им уже было ничем помочь нельзя.

Вот чего мы достигли: из тех, в отношении кого мы были вынуждены принять только полумеры (ибо не может ни один смертный жить вообще без пищеварительных органов!), 4,3 % прожили больше трех лет. И какую великую пользу приносит молитва над грешником: 3,7 % из тех, для кого наше врачебное мастерство ничего не могло сделать, легли в могилу в тот же год, что и те, о которых я только что сказал.

Но более всего вселяют в нас надежду те, кому мы полностью удалили больные части тела.

Удаление желудка, на которое немногие из наших братьев по цеху решаются, так как оно опасно тем, что оперируемый может умереть прямо под скальпелем хирурга, даже не получив отпущения грехов, приносит свои плоды. К нему прибегают в случае, когда болезнь распространилась на весь орган или же целиком захватила его верхнюю или нижнюю часть.

9,9 % наших подопечных больше 5 лет прожили без появления рецидивов. Пусть невежды, которые считают, что расставшийся со своим желудком теряет способность испытывать страсти, к стыду своему узнают, что удаление желудка способствует внушительному улучшению общего состояния организма, а стало быть, и самочувствия. Человек вполне может поддерживать питанием свой нормальный вес, а по временам и немного работать. Что касается страстей, то не так уж дурно быть от них избавленным.

Но действеннее всего оказалось частичное удаление желудка, в чем всякий может убедиться. Этот вид операций составляет 45,9 % от общего их количества. Так что мы уже изрядно поднаторели на этом поприще.

100 пациентов (30,7 %) прожили после частичного удаления желудка три года без всяких рецидивов и чувствовали себя хорошо. Чуть меньше было тех, кто прожил более пяти лет (28,6 %).

Иными словами, мы не без гордости можем сообщить, что из трех больных по крайней мере одному мы продлили жизнь на внушительный срок, за который грешник может стать праведником. Здесь мы не делаем различий между бедняками и состоятельными людьми, ибо наша сердобольность не позволяет нам отказывать в лечении неимущим; к тому же нужно же юным эскулапам на чем-то учиться.

Вкупе для 121 смертного час расставания с жизнью был отложен на несколько лет. И в благодарность спасенные нами поспоспешествовали строительству при нашем госпитале отдельного павильона, в котором врачи будут заниматься только хирургией.

Наши успехи еще раз свидетельствуют об истинности золотого правила хирургии: чем раньше поставлен диагноз и начато врачевание, тем большие надежды мы можем возлагать на страждущее тело и душу больного. Болезнь может долгое время скрываться. Возможно, что в таких случаях мы имеем дело с феноменом сопротивления организма, о котором поныне науке известно весьма мало. Итак, выходит, что если болезнь развивается быстро, то только один из 6,7 больных, для которых мы предвидели благополучный исход, действительно спокойно доживает отпущенные ему Господом несколько лет жизни, тогда как, если опухоль созревала медленно, при таких же обстоятельствах удача улыбнется одному из 4 несчастных. Разница, как видно, существенная.

Нам бы хотелось узнать, чего достигли люди науки, изучающие эту болезнь в других странах. К сожалению, еще очень много предрассудков и суеверий, связанных с этим вопросом, нужно развеять. Знание не болезнь, оно не порочит веру. Аминь».

III

А.: Так что вы сказали ему о красках?

Я сказал ему: Фирмино, я говорю только о цветах в пейзаже, потому как к краскам, которыми пишется лицо, существует особый подход, они должны создавать впечатление, что перед вами живой человек, ведь рельеф лица достигается в большей мере не линиями, а оттенками, упорядоченными светом. Ты понимаешь?

Итак, краски для пейзажа следует составлять в зависимости от погоды; например, я хочу изобразить особую матовость и бархатистость дождя в пасмурный день, как этот. Тогда я беру немного серого, чистого серого, приготовленного заранее по старинному рецепту, и ставлю одну серую точку среди целой радуги чистых цветов, которые я наношу не последовательно, как учат в мастерских, а одновременно. Таким образом можно избежать, уверяю тебя, ошибок в количестве краски, которое ты наносишь на поверхность картины, и долгих поисков точного оттенка – эти муторные искания всегда предают художника, так как из-за них на холсте получаются неоправданные и неестественные переходы, скачки в тоне, и в результате предметы как будто разваливаются на грубые куски. Итак, я рекомендую один маленький коричневый мазок для передачи темноты и один красный – для пламенеющих закатом сумерек.

И один мазок цвета дерьма для собственного автопортрета, – добавляет Фирмино, жадно и как-то по-животному поедая свиное сало и бобы, вязкую желтую массу, которая лучше бы смотрелась в кормушке для скота.

Я тоже превозмог отвращение и проглотил несколько ложек этого варева, убедив себя, что любая еда, буде горяча, – хороша и что это блюдо было бы вкуснее, если бы повар не поскупился положить в него помидоры и добавить немного соли.

С.: А Франсуа? Что он делал?

Боль – зверь, которого Франсуа ревниво охранял в своем животе, – казалось, задремала, и он согласился, чтобы мы помогли ему сесть. Он не притронулся к пище, но сказал, что скучает по свежей зелени и овощам.

В.: Это и вправду одно из лучших блюд, если она недавно сорвана с грядки и хорошо вымыта.

А.: И вспрыснута сверху маслом.

Но от выпивки Франсуа не отказался. Он жадными глотками отпивал из бурдюка с вином, красным и кислым, которое Фирмино тоже пил в больших количествах, втягивая его в отверстие рта, скрытое в густой бороде, и одновременно внимательным собачьим взглядом уставившись на своего Франсуа. Франсуа спросил меня, кто ждет меня во Флоренции, какая нить привязанности или любви поведет меня, как Тезея, обратно домой.

Деньги, которые заканчиваются, а более ничего, я не привязан ни к одному человеку и ни к какой земле, кроме того клочка, который у меня под ногами.

С.: Красивый ответ, маэстро.

Помолчите. Франсуа ответил, что это глупо.

А.: Что именно?

То, что я сказал про землю. Потому что, сказав это, я невольно выразил свое чувство, сожаление, ностальгию и так далее – одним словом, радость и боль, всю темную накипь души, я вырвал ее из сердца и явил на свет чистого, отдающего себе во всем отчет разума, не смешанного с телесной болью.

Франсуа, поймите, красота, чистота форм, не идеальных форм Платона, а отдельных экземпляров, сделанных природой, – это действительно единственный огонь, который согревает меня в этом мире. Так что там, где красота, – там и Леонардо, и вот так же там, где оказались вы, Франсуа, оказался и я.

А.: А там, где Леонардо, там и мы.

Фирмино оторвался от еды и с подозрением на меня посмотрел.

Завтра, – сказал Франсуа, – выбор сделает твой осел: если он встанет задом к моему ослу, то ты больше никогда меня не увидишь и в твоей курчавой голове останется обо мне только прах воспоминаний.

Нет! Что бы там дальше ни случилось, еще до завтрашнего утра мое воображение схватит ваш образ, сообщит его моему сознанию, и я смогу увидеть его в зеркале – на листе бумаги, верном поверенном моих мыслей.

С такими скудными навыками в сфере чувств, как у тебя, ты только и можешь, что выводить пустые линии и банальные тени, – сказал Фирмино, жуя бобы и слова.

С.: Хам и деревенщина этот Фирмино.

Но послушайте, что я ему ответил.

Все же лучше делать что-то самостоятельно, чем смотреть кому-то в рот. Ты так раболепствуешь перед Франсуа, что похож на птенца, которого кормят из клюва.

Франсуа засмеялся. Фирмино вскочил на ноги, но Франсуа мгновенно осадил его, так что он был вынужден направить свой порыв на то, чтобы поправить огонь в камине.

Чувство, а еще хуже страсть – его гипербола, затемняющая истинную сущность вещей, является частью жизни, даже может быть – физиологического существования, но она не позволяет переступить порог храма знания, а значит, и вступить в пределы искусства, которое называет вещи по именам и показывает их изменяющееся лицо.

Ты хорошо говоришь, твои слова льются как сладкая, дьявольская музыка, – сказал мне Франсуа, – как пение Цирцеи, как игра Орфея, как поток моей поэзии течет по руслу моей жизни. Вода принимает форму реки…

Но вода формирует русло, – подумал я про себя.

В.: К тому же стоит иметь в виду, как начинаются реки.

С.: Но если поэзия – речная вода, то она ограничивает себя руслом…

Вы правы, маэстро, у меня в этом нет никаких сомнений, и я на вашей стороне. – Так Фирмино прервал задумчивое молчание, которое установилось после последних слов Франсуа, и рассеял теплое и мягкое оцепенение, которое овладело нашими чувствами.

Франсуа снова потянулся к бурдюку с вином, а я сел за стол, достав из своей сумки бумагу и серебряное перо.

Я отрезал несколько кусков от рулона, который спас от дождя в мешковине, хотя от сырости это его не уберегло, и принялся рисовать Фирмино, пока тот ел.

Кто ты, Фирмино?

Он удивился, его ложка остановилась на полпути между ртом и миской.

Дурак, ты прекрасно видишь, кто я, у меня есть глаза, рот, уши, а что касается носа, то нет ничего проще, чем нарисовать такую штуку; если только ты умеешь это делать, сходство гарантировано, но у меня есть сомнения, что ты умеешь.

С.: Этот глупец, похоже, и не догадывался, с кем имеет дело.

А.: И что было дальше?

Я разглядывал его, а моя рука в это время сама водила пером по бумаге. Потом я положил перо и взял уголь.

В.: В рисунке углем вам нет равных.

Послушайте, что он сказал:

Я понял, что ты хочешь поближе со мной познакомиться, чтобы придать больше сходства портрету, хотя это только предлог для удовлетворения твоего ненасытного любопытства. Пожалуйста, я предоставляю тебе такую возможность и добавлю о себе: я некоторое время изучал медицину в Сорбонне. Ты знаешь, что это такое?

Врачевание тел, – говорю я. Так что, отчего бы нам не открыть вместе лавочку? Ты приводишь больных в порядок, а так как это в вашем случае означает побыстрее отправить несчастных обратно к Создателю, то я буду сразу писать их еще прижизненное изображение на могильных плитах.

Смех Франсуа сначала заразил меня, а вскоре и Фирмино, который, когда к нему вернулась серьезность, сообщил, что прервал учебу, чтобы последовать за Франсуа и стать поэтом.

Я попросил его прочитать мне какое-нибудь стихотворение, но он покраснел и признался, что пока ни одного не написал.

А.: Ни строчки?

С.: Муза явно не была к нему благосклонна.

Я показал ему законченный рисунок. Он был немного разочарован и не стал скрывать этого.

А.: Он бы предпочел, чтобы на рисунке вместо ложки у него в руке было перо.

Тут вмешался Франсуа. Мой дорогой Фирмино, если удача будет нам сопутствовать в Невере и, главное, если мое состояние улучшится, я клянусь тебе, что твоим высоким и благородным устремлениям будет воздано с лихвой – я сделаю из тебя настоящего поэта.

А.: Точно так же, я уверен, что вы, маэстро, сделаете из меня настоящего художника. Если я прославлюсь, то моя слава будет возрастать вместе с вашей, потому что я каждому буду говорить, кому я посвящаю свои работы.

Да-да, ты только научись писать головы. А ты открой немного это окно. Почему вы заставляете меня задыхаться? Нет-нет, закрой, разве ты не видишь, что вода льется внутрь?

В.: Но что эти двое собирались делать в Невере?

Франсуа рассчитывал преподавать, он хотел стать профессором академии, созданной по воле Карла Болонского с целью затмить Париж и Сорбонну. Но вряд ли другие профессора отнеслись к нему как к коллеге, как к равному. Ему нужно было раздобыть нарядный костюм. А титулы, как он говорил, у него были. Он выиграл какое-то поэтическое состязание, на котором поэты соревнуются в сочинении стихов на заданную тему.

Моя жизнь всегда была жизнью грешника, который никогда не ходил к исповеди и чья нога не ступала на путь добродетели. А в Сорбонне всем заправляют теологи. Я слышал, что у вас в Болонье это не так. Там студенты сами выбирают себе преподавателей, как мне говорили.

А.: Если б везде завести этот обычай!

Так почему бы вам и вправду не отправиться в Италию? – сказал я им. Вам она покажется прекрасной землей обетованной, где никто не станет спрашивать вас о прошлом, за исключением меня, чье любопытство на этот счет жаждет быть удовлетворенным прямо сейчас.

Франсуа помотал головой: хотел бы я быть таким же молодым, как ты, и, подобно тебе, не ошущать корней.

В.: Учитель, разве вам действительно никогда не хотелось возвратиться во Флоренцию?

У меня инстинкты животного, – сказал Франсуа. – Я слишком связан с этими проклятыми краями. Если настанет Судный день, я вместе с ними провалюсь в преисподнюю. Я, как окоченевший и голодный волк, хожу вокруг Парижа, как вокруг вонючего хлева, хотя знаю, что буду пойман и избит палками.

Казалось, ему нравится описывать все противоречия положения порядочного человека, полностью утратившего свою репутацию и вот так опустившегося, вызывающего жалость. Выставляя напоказ свои недостатки, он в то же время гордо заявлял всему миру о своем поэтическом даре.

Леонардо, ты все обо мне узнаешь, ты все прочтешь, как будто я – открытая книга.

С.: На мой взгляд, в конце всей этой потрясающей истории все-таки выяснится, что он настоящий дьявол.

Ты должен все узнать, – сказал он, – даже если это покажется тебе отталкивающим, даже если тебе захочется снова привалить тяжелым камнем кишащих червей, которых ты увидишь.

Франсуа был поэтом и вором, поэтом и убийцей. Вам приходилось встречать таких? В конце концов его приговорили к повешению.

Вот что я тебе скажу, – начал он, – тебе, который придерживается лицемерных правил морали, в тюрьме я гладил себе рукой шею и чувствовал, что, не ровен час, ее стянут веревкой, и представлял себя на виселице с вывалившимся языком, как у Кэйо, который теперь, должно быть, поджаривается в аду. В итоге милость, корыстная милость заменила мне смерть на изгнание, и вот уже семь лет мне по ночам снится Париж.

Слушая этот рассказ, я рисовал Франсуа, лицо, – своим серебряным пером, а его пальцы, запачканные вином, – углем. Я почувствовал, как фальшивит мой голос, когда сказал ему, что его поэтический дар – великое счастье, потому что он умеет воссоздавать жизнь и природу, смягчать и утешать души. Разве не так? Если я правильно понимаю, для чего пишут стихи… Потому что, если я ошибаюсь, в этом занятии нет никакого смысла, только это может являться призванием поэта, хотя мне достаточно смотреть на вас, сказал я, в общем, мне достаточно того, что вы любите красоту и истину, а остальное…

Тут он перебил меня, заметив, что все остальное и есть жизнь, которая может дать человеку красоту истины или уродливую правду, что есть одно и то же.

Только посредственность избавлена от пороков, – заявил я.

Но у моих слов был звук расколовшейся глиняной посуды, от смущения я схватился за бурдюк с вином и отпил из него, хотя терпеть не могу вино, особенно французское. Я улыбался, как последний тупица, и не мог остановить поток вопросов, которые мне давно хотелось задать.

Откуда эта кровь на животе? Что с вами произошло? Кто-то ранил вас?

Франсуа приложил худой палец к губам, которые раздвинулись в саркастической улыбке: Тише, лучше не беспокоить Юпитера и Венеру, которые верховодят моим брюхом, они вроде бы унялись, – может быть, занялись любовью. Венера отвлекла громовержца и тем самым на какое-то время остановила кровь и заговорила боль.

Не говорите так, маэстро, – прервал его встревоженный Фирмино, – не шутите так со звездами, я молю небо о том, чтобы их положение оказалось счастливым для вас и вы быстро поправились.

Это был не удар шпаги, Леонардо, а тоненький надрез, сделанный хирургом, возвеличившим ремесло брадобрея до искусства и взрезавшим мне живот, как какой-нибудь курице. Видел бы ты, как он рылся внутри, как он щупал мои внутренности, причиняя мне муки, и как выпустил из меня целую реку крови и грязи!

Нет, черной желчи, – уточнил Фирмино.

Как тебе угодно, Фирмино, но позволь, я продолжу. Итак, я собственными глазами видел, как дух заразы вышел из меня, а Галерн, хирург, стучал зубами и таращился, возможно, потому, что боялся от меня заразиться. Он так был напуган, что сразу после операции поспешил уйти, даже не попросив причитавшейся платы, хотя мы обещали ему почти все деньги, которыми располагали, и куртку, вышитую Фирмино.

Фирмино объяснил, что у Галерна были серьезные основания для страха, потому что черная жидкость, образовавшаяся в животе Франсуа, – страшный яд, горячий и едкий, ему достаточно маленького отверстия, открытой крохотной поры кожи, чтобы проникнуть и захватить тело другого человека. Из живота Франсуа вылился целый тазик этой булькающей и пенящейся жидкости, которую Фирмино выплеснул где-то в поле. Он уверял, что трава больше никогда не будет расти на этом месте. Еще он сказал, что Колен Галерн единственный во Франции умеет вскрывать живот так, чтобы человек не умер в ту же секунду.

Как видишь, я здесь и я говорю с тобой; уже почти два дня прошло после операции, которая поставила меня на ноги, теперь я могу вспоминать все это как страшный сон. Галерн действительно спас мне жизнь, – продолжал Франсуа, – в сущности, я уже ничего не ждал, кроме смерти, за несколько месяцев от меня остался один скелет, за исключением живота, который все рос, как будто я стельная корова, как будто все мое тело сконцентрировалось в нем.

Мой дорогой Фирмино, который не смирился с моей приближающейся смертью, погрузился в науку, он проводил часы, со слезами на глазах изучая и сличая карты неба с книгой по анатомии, и в конце концов установил, что моя болезнь вызвана черной желчью. Фирмино говорит, что она заразила кровь между кишками.