Текст книги "Ферма животных"
Автор книги: Джордж Оруэлл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)
Глава девятая
Разбитое копыто Боксера заживало медленно. Мельницу стали восстанавливать уже на следующий день после победных торжеств. Боксер не взял освобождения от работ ни на один день. Он старался не показывать виду, что страдает от болей в ноге. По вечерам, правда, он признавался Кловер, что копыто его несколько беспокоит. Кловер делала ему припарки из жеваной травы и вместе с Бенджамином уговаривала Боксера работать не надрываясь. «Лошадиные легкие тоже не вечны», – говорила она ему. Но Боксер не слушал. «У меня только одна мечта, – говорил он, – еще до ухода на пенсию убедиться, что строительство идёт к завершению».
Еще когда принимали трудовое законодательство Фермы, было решено, что свиньи и лошади выходят на пенсию в возрасте двенадцати лет, коровы – в четырнадцать лет, собаки – в девять лет, овцы – в семь, а куры и гуси в пять лет. Всем были обещаны щедрые пенсии. Хотя никто из животных пенсионного возраста еще не достиг, говорили об этом в последнее время много. Теперь, так как поляну за садом отвели под ячмень, пошли слухи, что скоро участок большого выгона будет отгорожен и превращен в специальное пастбище для пенсионеров. Для лошадей пенсия была определена в свое время в размере пяти фунтов зерна в день летом и пятнадцати фунтов сена зимой. По общественным праздникам предполагалось выдавать еще и морковку или, может быть, яблоко. Боксеру исполнялось двенадцать лет в августе следующего года.
Между тем, жилось на ферме нелегко. Зима выдалась не теплее, чем в прошлом году, а пищи было еще меньше. Для всех, кроме свиней и псов, пришлось еще раз сократить продовольственную пайку. «Уравниловка, – объяснял Визгун, – противоречит принципам Энимализма». Он доказывал без труда, что, хотя так и может иногда показаться, в действительности никакой продовольственной проблемы на ферме не существует. Конечно, ситуация в текущий момент вынудила произвести пересмотр продовольственных норм (Визгун всегда говорил не «сокращение», а именно «пересмотр»), но в сравнении с временами Джонса общее улучшение питания животных – громадное. Он зачитывал цифры пронзительной скороговоркой, детально показывая, что они теперь получают больше овса, больше сена, больше кормовой свеклы, чем во времена Джонса, что питьевая вода у них теперь гораздо лучшего качества, рабочий день короче, продолжительность жизни увеличилась, а детская смертность сократилась, что соломы в стойлах стало больше, а мух меньше. Животные ему верили. Сказать по правде, всё, что было при Джонсе, почти полностью выветрилось из их памяти. Они сознавали, что теперешняя их жизнь тяжка и сурова, что они часто голодают и часто мерзнут и от работы свободны разве что во сне. Но, конечно же, раньше было еще хуже. В это они охотно верили. А главное, раньше они были в рабстве, а теперь свободны, в этом принципиальная разница, всё время подчеркивал Визгун.
Ртов на ферме прибавилось. Осенью четыре свиноматки опоросились почти одновременно, родив общим счетом тридцать одного поросенка. Все они были пегие и выявить их родословную было нетрудно: Наполеон оставался единственным нехолощеным кабаном на ферме. Впоследствии, как только появятся кирпичи и бревна, предполагалась построить в саду школу. Пока же Наполеон лично руководил воспитанием поросят на кухне. Поросята занимались спортом в саду, и им не рекомендовалось играть с другими несовершеннолетними животными. Примерно тогда же было установлено правило, что когда свинья встречается на тропинке с каким-нибудь другим животным, последнее должно посторониться и уступить дорогу, а также, что все свиньи любого звания имеют исключительное право носить зеленый бантик на хвосте по воскресеньям.
Сезон завершили сравнительно успешно, но денег всё равно не хватало. Предстояло закупить песок, кирпич и известку для строительства школы, к тому же опять надо было копить средства на мельничный механизм. А кроме того, были нужны свечи и керосин для дома и сахар на стол Наполеону (другим свиньям Наполеон запретил есть сахар, заботясь о том, как бы они не ожирели). Требовалось пополнить таявшие запасы гвоздей, шпагата, угля, проволоки, заплат, собачьих сухарей, различных инструментов. Пришлось продать стог сена и часть урожая картофеля, а поставки яиц на рынок увеличить до шести сотен в неделю, так что цыплят куры высиживали совсем немного, только чтоб поддержать поголовье на прежнем уровне. Кормовой рацион, урезанный в декабре, в феврале сократили вторично, и, в целях экономии, было запрещено зажигать керосиновые лампы в стойлах. Но свиньи не были похожи на голодающих и даже прибавляли в весе. Как-то в конце февраля, после полудня, теплый, сильный, аппетитный запах, неслыханный никогда ранее, разнесся по двору из заброшенной еще при Джонсе пивоварни. Кто-то сказал, что очень похоже пахнет вареный ячмень. Животные жадно втягивали в себя воздух и гадали: не им ли на ужин готовится это варево? Но никакого варева они, во всяком случае, не получили, а в следующее воскресенье вышел указ, согласно которому весь ячмень отныне будет поступать в распоряжение свиней. Полянка за фруктовым садом уже была засеяна. А вскоре поползли слухи, что в ежедневный рацион каждой свиньи входит теперь пинта пива. Сам Наполеон получал полгаллона пива в день, которое ему всегда подавали в супнице фирмы «Краун Дерби».
Лишения, которые приходилось нести, хотя бы отчасти скрашивались тем, что жизнь теперь стала торжественнее и красивее. Больше стало песен, речей и шествий. Наполеон решил проводить раз в неделю Стихийную Демонстрацию в память о победах и сражениях Фермы Животных. В назначенное время все животные, оставив работы, должны были в воинском строю и маршевым шагом делать круг почёта вдоль всех границ фермы. Во главе процессии шли свиньи, следом за ними лошади, потом коровы, овцы и домашняя птица. Псы бежали по бокам, а черный петух Наполеона вышагивал впереди колонны демонстрантов. Боксер и Кловер всегда носили зеленое знамя с копытом и рогом, украшенное лозунгом «Да здравствует Товарищ Наполеон!». После демонстрации декламировали сложенные в честь Наполеона стихи, а Визгун делал доклад, в коем знакомил животных с деталями последних достижений в области производства продуктов питания, а иногда палили из ружья. Величайшими энтузиастами Стихийных Демонстраций были овцы. Когда ни свиней, ни псов не было видно поблизости, кое-то, бывало, ворчал, что, дескать, мы зря, неизвестно ради чего выстаиваем на холоде часами, но овцы непременно прерывали ворчание единодушным блеянием: «Четыре – хорошо, две – плохо!». Но, в общем, эти торжества доставляли животным радость. Ведь они напоминали им, что, в конце концов, они и вправду хозяева сами себе и работают только на себя – и это служило им утешением. Песни и шествия, цифровые сводки Визгуна, ружейная пальба, петушиные клики и колыхание знамен помогали им забывать о пустом брюхе, хотя бы ненадолго.
В апреле Ферма Животных была провозглашена Республикой, благодаря чему возникла необходимость избрать Президента. Кандидатура Наполеона получила всенародное одобрение, и избрание его произошло единодушно. В тот же день Визгун сообщил, что открылись новые документы, которые содержат ранее неизвестные подробности о предательстве Снежка. Снежок не просто пытался, как прежде полагали, изменнически проиграть Битву у Коровника, но и открыто выступил на стороне Джонса. Это именно он возглавлял людские полчища и сражался против животных с кличем «Да здравствует Человечество!» на устах. Раны на спине Снежка, о которых кое-кто из животных еще помнил, были следами клыков Наполеона.
В середине июля после многих лет отсутствия на ферму внезапно вернулся ворон Моисей. Он совершенно не изменился, по-прежнему бездельничал и рассказывал теми же словами, что и раньше, байки про Леденцовые Горы. Он взлетал на верхушку шеста, хлопал черными крыльями и часами проповедовал всем, кто был расположен его слушать, указуя большим клювом в небо: «Там, в вышине, за тёмными тучами, высятся Леденцовые Горы, счастливая страна, где мы, несчастные животные, найдёт отдохновение от наших тяжких трудов!». Он даже утверждал, что как-то, взлетев очень-очень высоко, он побывал там и сам видел вечнозеленые поля клевера и растущие на заборах льняные жмыхи и куски колотого сахара. Многие ему верили. Если здесь они изнемогают от голода и непосильного труда, то почему бы им, действительно, не пожить в довольствии хотя бы за гробом? Это было бы справедливо! Что было непонятно, так это отношение к Моисею свиней. Все они презрительно отвергали россказни о Леденцовых Горах как выдумки чистейшей воды и все-таки позволяли ему оставаться на ферме, нигде не работая, и даже определили ему четверть пинты пива в качестве ежедневного пайка.
Как только копыто у Боксера поджило, он налег на работу еще ретивее. В этом году, правда, все животные работали как проклятые. В дополнение к повседневным полевым работам и возведению мельницы началось строительство заложенного в марте школьного корпуса для поросят. На полупустой желудок трудно было иногда выдерживать долгий рабочий день, но Боксер был непоколебим. Ни словом, ни делом он не выказывал никаких признаков упадка сил. Вот только внешность Боксера, пожалуй, изменилась: шкура не лоснилась больше, а задние ноги как будто усохли. Некоторые животные уверяли, что Боксер поправится, как только поспеет весенняя трава, но вот весна пришла, а Боксеру нисколько не полегчало.
Иной раз, когда напряжением всех мышц Боксер придерживал какой-нибудь огромный валун, скользящий по склону каменного карьера, казалось, что он держится на ногах только усилием воли. Можно было увидеть, как губы его складываются в слова «Я буду работать еще лучше!» – но голоса у него уже не оставалось. Снова и снова Кловер с Бенджамином умоляли его поберечь здоровье, но он не слушался. Приближался день, когда ему должно было исполниться двенадцать лет. Боксер был готов на что угодно, лишь бы до выхода на пенсию набрать достаточный запас камня для мельницы.
Однажды в поздний летний вечер внезапный слух пронесся по ферме: с Боксером, который ушел ворочать камни в одиночку, что-то случилось. Слух оказался верен. Еще через несколько минут два голубя, обгоняя друг друга, примчались с вестью: «Боксер упал! Он лежит на боку и не может подняться!»
Чуть не половина всех животных фермы понеслась на пригорок к мельнице. Боксер лежал между оглоблями телеги, вытянув шею и не в силах приподнять головы. Глаза его потускнели, а бока покрылись испариной. Тонкий ручеек крови струился изо рта. Кловер опустилась рядом с ним на колени.
– Боксер! – сказала она. – Что с тобой?
– Легкие, – сказал Боксер едва слышно. – Но это не важно. Я думаю, вы теперь справитесь без меня. Камней мы наготовили прилично. А мне все равно оставался до пенсии только один месяц. Сказать по правде, я уже с нетерпением ждал ее. Может быть, и Бенджамина, который тоже стар, отпустят вскоре на покой, и он составит мне компанию…
– Нужно немедленно послать за помощью, – сказала Кловер. – Пусть кто-нибудь сбегает и известит Визгуна.
Все помчались назад в усадьбу. Остались только Кловер и Бенджамин, который лег рядом с Боксером и, ничего не говоря, стал отгонять от него мух своим длинным хвостом. Через четверть часа пришел Визгун, всем своим видом выражая огорчение и сочувствие, и сказал, что Товарищ Наполеон как величайшее несчастье воспринял это печальное происшествие с одним из самых верных тружеников фермы. Он уже готовит всё необходимое для отправки Боксера на лечение в Виллингдонскую больницу. Животные почувствовали беспокойство. Никто еще, кроме Снежка и Молли, ни разу не покидал эту ферму, и мысль о том, что их товарищ окажется в руках двуногих, им не нравилась. Визгун, однако, с легкостью доказал, что хирург-ветеринар в Виллингдоне вылечит Боксера успешнее, чем это можно сделать в условиях фермы. Где-то через полчаса Боксер несколько оправился и, хотя с трудом, смог дотащиться до своего стойла, где Кловер с Бенджамином соорудили для него мягкую постель из соломы.
Следующие два дня Боксер отлеживался у себя в стойле. Свиньи вынесли ему из ванной комнаты в доме большую бутыль розового снадобья, которое им попалось в аптечном сундучке, и Кловер давала его Боксеру два раза в день после еды. Вечера она проводила в его стойле, разговаривая с ним, а Бенджамин отгонял от них мух. Боксер признавался, что не жалеет о случившемся. После полного выздоровления он надеялся прожить еще года три и уже предвкушал эти покойные дни, которые он проведет на отгороженном пастбище для ветеранов. Впервые у него появится досуг для самообразования. Боксер говорил, что всё своё свободное время посвятит изучению алфавита.
Но Бенджамин и Кловер могли быть с Боксером только по вечерам, а фургон приехал за Боксером в середине дня. Животные под надзором свиней занимались прополкой репы, когда вдруг показался Бенджамин, который несся вскачь со стороны усадьбы и орал во всю свою ослиную глотку. Впервые они видели его в таком волнении, да и как Бенджамин скачет галопом, тоже раньше видеть не приходилось.
– Скорее! Скорее! – кричал он. – Боксера забирают!
Не дожидаясь никаких приказаний от свиней, животные бросили работу и понеслись в усадьбу. Во дворе действительно стоял крытый фургон, запряженный двумя лошадьми, с надписью на боку. На кучерском месте сидел сомнительной наружности человек в котелке, надвинутом на глаза. В стойле Боксера никого не было.
Животные гурьбой окружили фургон. «До свидания, Боксер! – хором закричали они. – Выздоравливай!»
– Идиоты! – заорал Бенджамин. – Идиоты! – Он носился вокруг фургона и вставал от волнения на дыбы. – Вы что, не видите, что там написано на боку этого фургона?
Животные пришли в замешательство и смолкли. Мюриель принялась было читать надпись по слогам, но Бенджамин отпихнул ее и средь мертвой тишины выкрикнул: «Альфред Симмонс, Виллингдон. Убой лошадей и варка клея. Торговля шкурами и костяной мукой. Поставка мяса на псарни».
– Вы понимаете, что это значит? Боксера везут на живодерню!
Раздались крики ужаса. Но в этот миг человек на козлах хлестнул своих лошадей, и фургон выкатил со двора. Лошади проворно перебирали ногами. Все выбежали вслед за фургоном, крича что было сил. Кловер бежала впереди. Фургон набирал скорость. Силясь пуститься вскачь на своих негнущихся ногах, Кловер с трудом перешла на неровный галоп. «Боксер, – кричала она, – Боксер! Боксер! Боксер!»
В эту минуту Боксер как будто услышал шум снаружи, и морда его с белой полосой появилась в маленьком заднем окошечке фургона.
– Боксер! – ржала Кловер в отчаянии. – Боксер! Прыгай! Прыгай скорее! Они везут тебя на смерть!
– Прыгай, Боксер, прыгай! – подхватили остальные, но набравший скорость фургон уже уносился от них. Было даже неясно, дошел ли до Боксера смысл слов Кловер. Но тут вдруг его морда в окошке исчезла, а из фургона послышались звуки барабанящих в стены копыт. Видимо, он пытался пробиться на волю. В былые времена Боксеру хватило бы двух ударов копыт, чтобы разнести фургон в щепки. Но, увы, силы уже оставили его. Звуки ударов ослабли, а еще через несколько секунд стихли совсем. В отчаянии животные стали взывать к лошадям, увлекавшим фургон прочь: «Товарищи! Товарищи! Остановитесь! Не губите Боксера! Он ваш брат!». Но две глупые и невежественные скотины даже не понимали, о чём это им кричат, только поводили ушами и всё ускоряли бег. Морда Боксера больше не показывалась в окошке. Кто-то догадался, что надо обогнать фургон и захлопнуть окованные железными скрепами ворота, но было уже поздно. Через минуту фургон миновал их и быстро исчез на дороге внизу.
Никто никогда не увидел больше Боксера. Через три дня было объявлено, что он скончался в больнице, окруженный наивысшим вниманием и заботой, какие когда-либо выпадали на долю лошади. Новость принес Визгун, уверявший, что присутствовал при последних часах жизни Боксера.
– Я в жизни не видел более трогательного зрелища, – хрюкал Визгун, смахивая слезу. – Я был с ним до самого конца. И перед смертью, уже теряя голос, он прошептал мне на ухо: «Единственное, о чем я сожалею, что мельница еще не достроена! Вперед, товарищи! – шептал он мне. – Вперед, к победе Энимализма! Да здравствует Ферма Животных! Да здравствует Товарищ Наполеон! Наполеон – всегда прав!» – таковы были его последние слова, товарищи!
Вдруг весь облик Визгуна переменился. Он на мгновение смолк, его маленькие глазки подозрительно пометались в одну сторону, в другую – и он продолжил:
– Нам стало известно, – сказал он, – что когда Боксера увозили, кто-то распустил неумный и вредный клеветнический слух, порочащий нашу Ферму. На фургоне будто бы заметили надпись «Убой лошадей» и вообразили, что Боксера увозят на живодерню. Кто мог придумать эту глупость? Я уверен, что вы лучшего мнения о нашем обожаемом вожде, Товарище Наполеоне! – вопил Визгун возмущенно, дергая хвостиком и прыгая из стороны в сторону. – А всё это очень просто объяснить, товарищи! Раньше фургон принадлежал живодеру, который продал его хирургу-ветеринару, а тот не замазал старую надпись. Вот так возникла эта ошибка.
Животные выслушали его с большим облегчением. А когда Визгун пустился в описание дальнейших подробностей мужественного поведения Боксера на смертном одре, забот, которыми он был окружен, дорогостоящих лекарств, невзирая на цены, заказанных для него Наполеоном, последние сомнения отпали. Боксер, по крайней мере, умер счастливым; эта мысль смягчила им горечь утраты.
В следующее воскресное утро Наполеон сам появился на собрании и произнес краткую речь в память о Боксере. Вернуть останки Боксера для погребения на ферме не оказалось возможным, но он, Наполеон, велел сделать большой венок из лавра, растущего в саду, и послать его на могилу Боксера. «А еще через несколько дней, – сказал Наполеон, – свиньи устроят Боксеру торжественные поминки». Наполеон закончил свою речь напоминанием о двух знаменитых изречениях Боксера: «Я буду работать еще лучше» и «Товарищ Наполеон всегда прав». «Эти замечательные афоризмы не мешало бы накрепко усвоить всем на ферме», – сказал он.
В день, назначенный для поминок, из Виллингдона прикатил фургон бакалейщика и доставил на ферму большой деревянный ящик. Весь вечер из дома доносились звуки шумных песен, пение потом перешло во что-то, похожее на неистовую перебранку, а окончилось всё около одиннадцати часов ужасным грохотом стекол. До полудня в доме не шелохнулась ни единая душа, и на ферме решили, что свиньи, наверное, опять раздобыли где-то денег на ящик виски.
Глава десятая
Прошло несколько лет. Годы уходили один за другим, унося с собою краткие жизни животных. Настало время, когда уже никто на ферме не помнил прежних дней до Восстания, кроме Кловер, Бенджамина, ворона Моисея и нескольких свиней.
Скончалась коза Мюриель. Расстались с жизнью Блюбель, Джесси и Пинчер. Давно не было в живых Джонса, он умер в больнице для алкоголиков на другом конце страны. Снежок был забыт совершенно. И Боксера позабыли все, кроме тех, кто когда-то дружил с ним. Кловер сильно погрузнела и одряхлела, ноги у нее не гнулись в суставах, а глаза слезились. Прошло уже два года с тех пор, как она достигла пенсионного возраста, но еще никто на ферме до сих пор не был отпущен на покой. Толки о выделении для престарелых ветеранов специального уголка на пастбище давно заглохли. Наполеон стал матерым кабаном весом с центнер. Визгун так разжирел, что с трудом разнимал заплывшие салом веки. Только старый Бенджамин почти не изменился, разве что морда слегка поседела, да со времени смерти Боксера он стал еще более угрюм и неразговорчив.
Число обитателей Фермы Животных теперь порядком возросло, хотя и не настолько, как когда-то ожидалось. Для родившихся на Ферме Восстание было всего лишь туманным преданием, воспринятым с чужих слов. Те же, кого Ферма купила в последние годы, и вовсе до своего появления здесь не слыхали ни о чем подобном. На ферме трудились три новые лошади, помимо Кловер, красивые и сильные, хорошие работяги и добрые товарищи, но уж очень глупые. В изучении алфавита ни одна из них не смогла продвинуться дальше буквы Б. Главным образом со слов Кловер, к которой они питали почти дочернее почтение, они затвердили всё, что им рассказали о Восстании и принципах Энимализма, но вряд ли многое поняли из рассказанного.
Ферма процветала, управление ею улучшилось, она даже расширилась за счет двух соседних полей, купленных у мистера Пилькингтона. Ветряная мельница была в конце концов благополучно достроена, на ферме были теперь своя собственная молотилка и сеноэлеватор, прибавилось несколько новых хозяйственных построек, Вимпер приобрел себе экипаж. Ветряная мельница, правда, не вырабатывала электроэнергию. На ней мололи кукурузу и получали от этого немалую прибыль. Возводилась ещё одна мельница. Говорили, что когда эта мельница будет достроена, заведут, наконец, и динамо-машину. Но об изобилии, которое когда-то сулил животным Снежок, о стойлах с электрическим освещением, водопроводе с горячей и холодной водой, о трехдневной рабочей неделе – больше не поминали. Наполеон отверг эти идеи как противоречащие духу Энимализма. «Истинное счастье, – говорил он, – состоит в усердном труде и умеренности».
Как-то получилось, что Ферма разбогатела, а жизнь самих животных, кроме, конечно, свиней и псов, счастливее от этого не стала. Отчасти так случилось, может быть, оттого, что свиней и псов развелось слишком много. Не то чтоб эти создания сидели без дела. Как не уставал разъяснять Визгун, организация, учет и контроль не оставляли свиньям ни минуты покоя. Большая часть этих забот была совершенно недоступна пониманию других животных, и поэтому сами они не могли принять в них участие. К примеру, Визгун говорил, что свиньи ежедневно вынуждены затрачивать неимоверные усилия на загадочные «планы» и «отчеты», «дела», «протоколы» и «докладные». Они представляли собою большие листы бумаги, которые необходимо было исписать как можно гуще, после чего их обычно сжигали в печи. Визгун говорил, что эта работа имеет чрезвычайное значение для благосостояния Фермы. Возможно, так оно и было, но, во всяком случае, никакой пищи своим собственным трудом ни свиньи, ни псы не производили, а было их много и отсутствием аппетита они никогда не страдали.
Что касается всех остальных, то жизнь их шла как всегда. Обыкновенно они терпели муки голода, спали на соломе, пили воду из луж, трудились в поле, зимой страдали от стужи, летом – от мух. Иногда те, кто постарше, напрягали свою слабую память и пытались разобраться, как они жили в первые дни после Восстания, сразу после изгнания Джонса – лучше или хуже, чем теперь. Но из этих попыток ничего не выходило. Им не с чем было сравнивать свое теперешнее житье, не с чем было иметь дело, кроме сводок Визгуна, которые неизменно свидетельствовали о неуклонном росте благосостояния. Животные сошлись на том, что вопрос этот неразрешим, да и времени думать над такими вещами у них было немного. Только старый Бенджамин был уверен, что помнит каждый, самый незначительный эпизод в своей долгой жизни и знает, что никогда не было – да и не могло быть – как-то особенно лучше или хуже. «Голод, лишения и разочарования, – говорил он, – это неизменные спутники нашей жизни».
И все-таки животные никогда не расставались с надеждой. Мало того, они гордились тем, что являются гражданами Фермы Животных, сознавая это своей привилегией, и ни на миг не теряли этого сознания. Они были единственной фермой во всей стране – во всей Англии! – которая принадлежала животным и которой управляли животные. Даже самые младшие, даже новички, купленные Фермой за тридевять земель, не переставали восхищаться этим. И когда они слышали праздничный салют, видели, как развевается зеленый стяг на флагштоке, сердца их вновь переполнялись неизбывной гордостью, и они пускались в воспоминания о славных героических днях изгнания Джонса, о создании Семи Заповедей или о великой Битве, где были побиты двуногие захватчики. Они не оставили ни одну из своих старых грез. Они все еще верили, что настанет день, когда нога Человека не будет ступать по зеленым полям Англии, они верили в Республику Животных, предсказанную Майором. Когда-нибудь всё это будет, возможно, не скоро, возможно, не при жизни нынешнего поколения, но будет. Даже «Всех Животных Британии», видимо, втайне пели – то тут, то там. Во всяком случае, каждый на ферме знал мотив этого гимна, хотя никто не осмелился бы запеть его вслух. Пусть жизнь их была тяжела, пусть не все их чаяния исполнились, но все-таки они не такие, как все. Если они голодают, то не потому, что содержат двуногих тиранов. Если труд их и тяжел, работают они, в конце концов, на себя. Никто из них не ходит на задних лапах. Ни одно животное не называет другое животное «хозяин». Все животные равны.
Как-то раз в начале лета Визгун велел овцам следовать за собой и отвел их на пустырь, поросший молодыми березами, на дальнем конце фермы. Они провели там целый день, объедая листву под надзором Визгуна. Вечером сам он возвратился в усадьбу, но овцам велел переночевать на пустыре, благо погода была теплая. Кончилось всё тем, что овцы пробыли там всю неделю, и никто, кроме Визгуна, за это время их ни разу не видел. Визгун же проводил с овцами большую часть дня, сказав, что разучивает с ними новую песню, которая требует полной сосредоточенности.
Как раз в день возвращения овец, прекрасным летним вечером, когда животные окончили работу и держали путь к усадьбе, со двора донеслось испуганное ржание лошади. Пораженные животные остановились. Это был голос Кловер. Когда она заржала опять, все бегом устремились вперед. Тут они увидели, что лицезрела Кловер.
Свинью, которая разгуливала на задних ногах.
Конечно, это был Визгун. Несколько неуклюже – видимо, сказывался избыточный вес, – но все-таки удерживая равновесие, он прогуливался по двору. Минутой позже из дверей жилого дома вышла длинная вереница свиней, все на задних ножках. Иные проделывали это прытче остальных, а одна или две, наоборот, ступали нетвердо, и им, похоже, совсем не помешали бы тросточки для опоры, – но все успешно одолели весь путь вокруг двора. И, наконец, под устрашающий лай псов и пронзительное кукареканье петуха, с величественно прямой осанкой, бросая надменные взоры по сторонам, вышел Наполеон собственной персоной с собаками, скачущими вокруг него.
Он нес с собою бич.
Воцарилась мертвая тишина. Пораженные, напуганные, сгрудившись в кучу, смотрели животные на длинную вереницу свиней, которые неспешно вышагивали по периметру двора. Казалось, весь мир перевернулся вверх дном. Потом наступил момент, когда первое потрясение улеглось и когда они, вероятно, все-таки возроптали бы – несмотря на страх перед псами и вопреки выработанной годами привычке никогда и ни в чём не перечить начальству… Но как раз в этот самый момент, как по сигналу, хор овец оглушительно заблеял:
ЧЕТЫРЕ НОГИ – ХОРОШО, ДВЕ НОГИ – ЛУЧШЕ! ЧЕТЫРЕ – ХОРОШО, ДВЕ – ЛУЧШЕ! ЧЕТЫРЕ – ХОРОШО, ДВЕ – ЛУЧШЕ!
И это продолжалось минут пять без передышки. А когда овцы смолкли, возможность как-то выразить свое недовольство была упущена, потому что свиньи уже промаршировали в дом.
Бенджамин почувствовал, что кто-то носом прижался к его плечу. Он оглянулся. Это была Кловер. Ее старые глаза совсем потускнели. Не говоря ни слова, она мягко потянула его за гриву и повела задворками к стене большого гумна, где были начертаны СЕМЬ ЗАПОВЕДЕЙ. Минуты две они стояли, вглядываясь в буквы, белеющие на фоне черной, просмоленной стены.
– Я теперь вижу плохо, – сказала, наконец, Кловер. – Правда, я и в молодости никогда не могла разобрать, что там написано. Но мне сдается, что стена выглядит как-то не так, как раньше. Бенджамин, Семь Заповедей не изменились?
Впервые Бенджамин отступил от своих правил. Он прочел вслух всё, что было написано на стене. Теперь там была одна-единственная заповедь:
ВСЕ ЖИВОТНЫЕ РАВНЫ, НО ЕСТЬ ЖИВОТНЫЕ РАВНЕЕ ДРУГИХ.
После этого никому уже не показалось странным, когда на следующее утро свиньи, надзиравшие за полевыми работами, все принесли с собой бичи. Никого не удивило, что свиньи купили себе радио, собрались установить телефоны, подписались на «Джона Буля», «Тит Битс», и «Дейли Миррор». Не показалось странным, когда увидели Наполеона на прогулке в саду с трубкой в зубах, и даже когда свиньи выволокли весь гардероб мистера Джонса из платяного шкафа и напялили его на себя. Сам Наполеон стал носить черное пальто, охотничьи штаны и кожаные краги, а его любимая хрюшка – шелковое муаровое платье, которое миссис Джонс, бывало, носила по воскресеньям.
Неделю спустя, в послеполуденное время, к ферме подкатило несколько экипажей – депутация соседних фермеров, приехавших с ознакомительными целями по приглашению Наполеона. Они оглядели всю ферму и выразили величайшее восхищение увиденным и, особенно, мельницей. Животные пололи репу. Они работали прилежно, едва отрывая морды от земли, не зная, кого бояться больше – свиней или двуногих посетителей.
Весь этот вечер из дома доносились громкий смех и взрывы нестройного пения. И это звучание смешанной речи пробудило в обитателях фермы неодолимое любопытство. Что случилось? Что это вдруг впервые заставило встретиться на равных людей и животных? Не сговариваясь, они в едином порыве двинулись в сад. У калитки вышла заминка, многие побаивались идти дальше, но Кловер подала пример. Они подкрались к дому, и те, кому позволял рост, заглянули в окно гостиной. Там, за длинным столом, сидело человек шесть фермеров и полдюжины наиболее высокопоставленных свиней. Сам Наполеон занимал почетное место во главе стола. Свиньи восседали на стульях вполне непринужденно. Компания сидела за картами, но, как видно, устроила перерыв, чтобы выслушать тост. По кругу передавался большой кувшин, бокалы наполнялись пивом. Никто не замечал прильнувших к окну животных.
Мистер Пилькингтон из Фоксвуда поднял свой бокал.
– Через минуту, – сказал он, – я призову всех присутствующих осушить эти бокалы. Но я чувствую приятную обязанность произнести сначала несколько слов.
Для меня, – сказал он, – было источником глубокого удовлетворения, – и я уверен, что и для всех присутствующих тоже, – почувствовать, что длительный период взаимного недоверия и непонимания теперь подошел к концу. Было время, когда (не то чтоб я или кто из присутствующих разделял такие чувства), но было время, когда к уважаемым руководителям Фермы Животных их соседи-люди относились – я бы не сказал с враждебностью – но, возможно, с определенным опасением. Имели место прискорбные недоразумения, получали распространение ошибочные идеи и мнения. Почему-то полагали, что само существование фермы, которой владеют и управляют свиньи – ненормально. Что оно будет оказывать разлагающее влияние на окружающий мир. Весьма многие фермы без должного исследования вопроса пришли к выводу, что на такой ферме возобладает дух своеволия и анархии. Они беспокоились насчет возможного отрицательного влияния на своих собственных животных и даже на сельскохозяйственных рабочих. Однако ныне все эти сомнения полностью рассеяны. Сегодня я и мои коллеги посетили Ферму Животных и собственными глазами подробнейшим образом осмотрели ее. И что же мы обнаружили? Не только самую современную технологию, но и дисциплину, и порядок, каковые могут послужить образцом для всех. Я уверен, что не ошибусь, сказав, что рабочий скот Фермы Животных трудится больше, а кормов переводит меньше, чем какая бы то ни было домашняя скотина в стране. Более того, я и мои спутники обратили внимание сегодня на многое такое, что мы намерены незамедлительно внедрить и в своих собственных владениях.
