Текст книги "Ферма животных"

Автор книги: Джордж Оруэлл

Джордж Оруэлл
Ферма животных
(повесть-притча)

Глава первая

Владелец Мэнора мистер Джонс позапирал на ночь курятники, но о цыплячьих лазах спьяну забыл. Пошатываясь и рисуя на земле петли лучом света от фонарика, он пересек двор, скинул сапоги у заднего крыльца, нацедил себе еще одну кружку пива из бочонка в буфетной при кухне и завалился на кровать, в которой уже похрапывала миссис Джонс.

Лишь только свет в спальне погас, вся усадьба пришла в движение. Еще днем по ферме пронесся слух, будто прошлой ночью старый Майор, премированный хряк средней белой породы, видел поразительный сон и желает поведать о нем другим животным. Договорились собраться на большом гумне, как только мистер Джонс благополучно выйдет из строя. Старый Майор, которого Майором называли все, хотя выставлялся он под кличкой «Краса Виллингдона», – пользовался огромным уважением на ферме, и, чтобы его послушать, всякий был готов оторвать ото сна часок-другой.

Майор уже восседал на груде соломы, на помосте, устроенном в глубине большого гумна, под лампой, которая свисала с балки. Ему было уже двенадцать лет, и в последнее время его порядком разнесло, но он все еще выглядел великолепно и производил впечатление очень благоразумного животного, несмотря на торчавшие неподпиленные клыки. Постепенно на гумне стали собираться и остальные животные, располагаясь поудобнее, каждое на свой лад. Первыми прибежали три собаки: Блюбель, Джесси и Пинчер, а потом свиньи, которые разлеглись на соломе сразу перед помостом. Куры примостились на подоконниках, голуби расселись на стропилах, овцы и коровы улеглись позади свиней и занялись своей жвачкой. Две ломовые лошади Боксер и Кловер вошли вместе и передвигались с величайшей осторожностью, расставляя свои огромные мохнатые ноги медленно и внимательно, чтобы не дай бог не задеть какую-нибудь не заметную в соломе мелюзгу. Кловер, полная кобыла средних лет, была по-матерински добра со всеми. После четвертого по счету жеребенка она уже не восстановила своей фигуры. Боксер, здоровенный конь чуть не двухметрового роста, был вынослив, как две обыкновенные лошади вместе взятые. Белая черта под носом придавала Боксеру несколько глуповатый вид, и он в самом деле не был чересчур умен, но пользовался всеобщим уважением за твердый характер и огромную работоспособность. За лошадьми появились белая коза Мюриель и осел Бенджамин. Бенджамин был старше всех на ферме и славился отвратительным характером. Говорил он очень мало, а если и открывал рот, то только ради того, чтобы ляпнуть какую-нибудь непристойность. Однажды, например, он сказал: «Бог дал мне этот хвост, чтобы я гонял им мух. Лучше б он избавил меня и от того, и от другого». В отличие от других обитателей фермы он никогда не смеялся. Если его спрашивали, почему, он отвечал, что не видит вокруг ничего смешного. Однако, не признаваясь в этом вслух, он питал слабость к Боксеру; они часто проводили воскресные дни вдвоем на небольшой лужайке за фруктовым садом, где паслись бок о бок, никогда не разговаривая.

Две лошади как раз устраивались поудобнее, когда на гумно гуськом ввалился выводок недавно осиротевших утят, которые слабо попискивали и бросались то туда, то сюда в поисках места, где бы их не затоптали. Кловер вытянула ноги и огородила ими утят. Почувствовав себя в безопасности, малыши сразу заснули.

В последнюю минуту, изящно семеня копытцами и похрустывая кусочком сахара, вбежала красотка Молли, глупенькая белая кобылка, обычно возившая двуколку мистера Джонса. Она заняла место поближе к помосту и принялась потряхивать своей белой гривой, желая привлечь внимание к заплетенным в нее красным ленточкам. Кошка явилась последней, огляделась, по обыкновению выискивая уголок потеплее, и, наконец, втиснулась между Боксером и Кловер, где удовлетворенно промурлыкала в течение всей Майоровой речи, пропустив мимо ушей всё до единого слова.

Теперь, наконец, были в сборе все животные фермы, кроме ручного ворона Моисея, дрыхнувшего на жердочке у заднего крыльца. Лишь только Майор удостоверился, что все расположились удобно и ждут его слов со вниманием, он прокашлялся и заговорил:

– Товарищи! Вы все уже слышали, что вчера мне приснился удивительный сон. Но об этом позже. Сначала я хочу поведать вам вот о чем. Я чувствую, товарищи, что мой долг, прежде чем я умру, – поделиться с вами приобретенными мной жизненной мудростью и опытом, – а я не уверен, что проживу среди вас еще хотя бы несколько месяцев. Я прожил долгую жизнь и много размышлял, лежа в одиночестве в своем свинарнике. Мне кажется, что у меня есть право сказать: я понял сущность жизни на этой земле, как никто из моих современников. Вот об этом я и хочу побеседовать с вами.

В чем же, товарищи, состоит сущность нашего бытия? Давайте посмотрим правде в лицо: наша жизнь коротка, изнурительна и несчастлива. С самого появления на свет нас кормят так, чтоб мы только не подохли, и каждого из нас, у кого есть силы, заставляют работать до последнего вздоха, а как только мы становимся бесполезными, нас забивают с отвратительной жесткостью! Ни одно животное Англии в возрасте старше одного года не знает ни радостей, ни покоя. Все животные в Англии – несвободны! Правда заключается в том, что удел животных – страдания и рабский труд.

Но, может быть, таков закон природы? Может, это оттого, что наша страна так бедна, что не способна обеспечить достойную жизнь тем, кто в ней обитает? Нет, товарищи, тысячу раз нет! Мягкий климат и плодородная почва Англии могут давать пропитание гораздо большему числу животных, чем населяет ее теперь. На одной нашей ферме вполне могут жить дюжина лошадей, двадцать коров, сотни овец – в достойных условиях и с удобствами, какие вы сейчас даже не можете себе представить. Почему же тогда мы живем так, как мы живем? Потому что почти все плоды нашего труда крадут у нас двуногие твари. Здесь, товарищи, гвоздь наших проблем! Их суть заключается в одном слове: ЧЕЛОВЕК. Человек – вот наш единственный подлинный враг. Уберите Человека – и коренная причина голода и изнурительных трудов будет устранена навеки.

Человек – единственное живое существо, которое потребляет, не производя. Он не дает молока, не несет яиц, он слишком слаб, чтобы таскать за собой плуг, и бегает так медленно, что не может поймать даже кролика. Но он повелитель всех домашних животных. Заставляя животных работать, он возвращает им лишь скудный прожиточный минимум – только чтобы они не околели с голоду, а всё остальное присваивает себе. Наш труд возделывает землю, ее удобряет наш навоз, но ни у кого из нас нет ничего, кроме своей жалкой шкуры.

Вот вы, коровы, которых я вижу перед собой, сколько тысяч галлонов молока вы дали в этом году? и что стало с этим молоком, которое могло бы пойти на выкармливание крепких телят? Всё оно, как в прорву, ушло в утробу Человека!

А вы, куры, сколько яиц вы снесли в этом году? и сколько цыплят высидели? Остальные яйца проданы на рынке, а деньги пошли на Джонса и его людей!

А ты, Кловер, где те четыре жеребенка, которых ты выносила и родила в муках? Они могли бы стать опорой и отрадой твоей старости! Но все четверо проданы в годовалом возрасте, и ни одного из них ты уже никогда не увидишь! И что, кроме стойла и охапки сена, ты получаешь в награду за все твои труды и рожденных в муках четырех жеребят?

Но и то жалкое существование, которое мы влачим, нам не дадут дотянуть до отмеренного природой срока. Что касается меня, то мне жаловаться грех. Я вхожу в число немногих счастливчиков, мне двенадцать лет, у меня было более четырехсот детей, моя судьба отвечает естественному порядку вещей. Но, как правило, каждому из нас – в итоге предназначен нож.

Вот вы, юные поросята, сидящие сейчас передо мной! Не пройдет и года, и все вы распрощаетесь с жизнью, визжа от боли и страха на деревянной колоде! И эта ужасная участь подстерегает всех нас – коров, свиней, кур, овец – всех! Даже лошадям и собакам не миновать общей судьбы. Вот ты, Боксер, – в тот самый день, когда твоя могучая силища оставит тебя, Джонс продаст тебя на живодерню, где тебе перережут горло, а мясо твое пойдет на кормежку гончим собакам. А вы, собаки, когда состаритесь и зубы ваши выпадут, Джонс привяжет вам по кирпичу на шею и утопит в ближайшем пруду.

Разве вам не ясно теперь, товарищи, что всё зло нашей жизни исходит от тирании двуногих? Стоит только избавиться от Человека, и плоды нашего труда будут принадлежать нам. Почти в тот же день мы станем богаты и свободны. Итак, что же нам следует делать? А вот что: день и ночь, душой и телом трудиться во имя свержения человеческой расы! Это моё завещание вам: Восстание! Я не знаю, когда Восстание грянет, быть может, уже через неделю, а, может быть, только через сотню лет, но я убежден, что справедливость рано или поздно восторжествует. Это так же верно, как то, что под ногами у меня сейчас вот эта солома. На всю недолгую оставшуюся жизнь сделайте Восстание своей целью. И, кроме того, передайте мой завет тем, кто придет после вас, – чтобы будущие поколения довели нашу борьбу до победного конца!

И помните, товарищи, никаких колебаний! Не давайте сбить себя с толку никакими доводами! Не слушайте, когда вас станут уверять, будто у Человека и животного – общие интересы, что его процветание – это наше процветание. Все это ложь. Кроме себя самого, Человек не нужен никому. А среди нас, животных, пусть будет полное единство и подлинное товарищество по борьбе. Каждый Человек – враг. Каждое животное – товарищ.

В эту минуту поднялась ужасная суматоха. Оказывается, четыре огромные крысы незаметно выбрались из своих нор и, присев на задние лапки, тоже слушали речь Майора. Хотя и не сразу, но собаки все-таки учуяли их, и только стремительным бегством в норы крысы спасли свои шкуры. Майор приподнял переднее копытце, призывая к молчанию.

– Товарищи, – сказал он, – вот вопрос, который надо решить немедленно: друзья нам или враги дикие животные вроде крыс или зайцев? Давайте поставим это на голосование. Я предлагаю собранию вопрос: считать ли крыс нашими товарищами?

Голосование провели немедленно, и подавляющим большинством голосов было решено, что крысы – товарищи. Только четверо голосовали против этого: три собаки и кошка, причем, как позднее выяснилось, кошка подняла лапу дважды – и за, и против.

Майор продолжал:

– Мне остается сказать немного. Я повторяю: помните всегда, что ваш долг быть врагами Человека и всего образа жизни Человека. Любой двуногий – враг. Любое четвероногое, любая птица – друг. Помните, что, сражаясь против Человека, вы ни в чем не должны уподобляться ему. Даже когда вы одолеете его – не перенимайте его пороков. Ни одно животное не должно жить в доме, спать в кровати, носить одежду, пить спиртное, курить, прикасаться к деньгам, торговать. Все обычаи Человека – зло! И самое главное: пусть животное никогда не угнетает себе подобных. Сильные и слабые, разумные и не очень – все мы братья. Животные не должны убивать других животных. Все животные равны.

А теперь, товарищи, я поведаю вам свой последний сон. Передать его весь я просто не в силах. Это был сон о земле, какой она будет после исчезновения Человека. И вспомнилось мне давно позабытое. Много лет тому назад, когда я еще был молочным поросенком, моя мать и другие свиньи, бывало, напевали старую песню, хотя помнили только мотив, да еще три первых слова из нее. В детстве я знал эту мелодию, но с тех пор прошло много лет и она выветрилась из моей памяти. И вот эта мелодия вдруг припомнилось мне вчерашней ночью во сне. Мало того, слова песни, которые, как я уверен, сочинили животные давным-давно и которые, казалось, исчезли из памяти поколений, – слова песни я тоже вспомнил! Я спою вам эту песню, товарищи. Я стар, и голос мой хрипит, но когда вы запомните мелодию и слова, вы сами споете лучше. Она называется «Все животные Британии».

Старый Майор откашлялся и запел. Как он и предупреждал, голос у него был хриплый, но пел он совсем не плохо, и мотив у песни был бодрый, похожий одновременно на «Кукарачу» и «Клементину». Слова были таковы:

 
Все животные Британии,
Звери, птицы и скоты,
Верьте мне, что день настанет
И исполнит все мечты.
 
 
Мир насилья мы разрушим,
Власть двуногих упадёт.
Вольно и единодушно
Будет жить свободный скот!
 
 
Знайте все: мы с вами скоро
Свергнем тяжкий гнёт цепей,
Сбросим шоры мы и шпоры,
И забудем свист плетей.
 
 
Ждет нас сладкая свобода,
Мир прекрасней наших грёз:
Покорённая природа,
Сено, клевер и овёс.
 
 
Будет свёкла кормовая,
Рис и тёплая вода,
И людская воля злая
Нас оставит навсегда.
 
 
К цели будем мы стремиться,
Силы наши велики!
За работу, кони, птицы,
Свиньи, овцы и быки!
 
 
Все животные Британии
И других земель скоты,
Верьте мне, что день настанет
И исполнит все мечты!
 

Эта песня привела животных в дикое возбуждение. Майор еще не кончил петь, а они уже подхватили песню сами. Даже самые глупые из них сразу же усвоили мотив и часть слов, а что касается самых разумных, таких, как свиньи и собаки, то они за несколько минут запомнили всю песню наизусть.

И после нескольких предварительных попыток вся ферма в потрясающем единстве разразилась «Животными Британии». Коровы мычали эту песню, собаки ее выли, овцы блеяли ее, лошади ржали, утки крякали ее. Они были в таком восторге от песни, что спели ее пять раз кряду и пели бы еще всю ночь, если бы их не прервали.

Шум, к несчастью, разбудил мистера Джонса, который вскочил с кровати в полной уверенности, что во двор забралась лиса. Он схватил ружье, которое всегда стояло в углу его спальни, и выпалил в темноту зарядом картечи шестого калибра. Несколько картечин попало в стену гумна, и всё скопище моментально распалось. Все разбежались по своим углам. Птицы взлетели на шестки, животные улеглись в солому, и очень скоро вся ферма погрузилась в сон.

Глава вторая

Три ночи спустя старый Майор мирно скончался. Он заснул и уже не проснулся. Его тело зарыли на окраине фруктового сада.

Это случилось в начале марта. В течение последующих трех месяцев на ферме шла бурная тайная деятельность. Речь Майора наиболее разумным животным фермы открыла совершенно новый взгляд на жизнь. Они не знали, когда начнется предсказанное Майором Восстание, и ни у кого не было оснований полагать, что они до этого доживут, но они ясно осознали, что их долг – готовить его.

Всё бремя организации и обучения легло на плечи свиней, которые, по общему признанию, были самыми одаренными среди животных. Особенно выделялись два племенных кабана, Наполеон и Снежок, которых мистер Джонс выращивал на продажу. Наполеон, единственный на ферме хряк беркширской породы, был довольно свиреп на вид. Он не отличался красноречием, но все уважали его за умение добиться своего. Снежок был бойчей, изобретательней и гораздо острей на язык, но многие считали, что глубиной характера он уступал Наполеону.

Еще несколько холощеных кабанов мистер Джонс откармливал на убой. Наибольшей известностью среди них пользовался толстый маленький боров по кличке Визгун, с округлыми щечками, мигающими глазками, проворными движениями и пронзительным голосом. Он был блестящим оратором, и когда доказывал какое-нибудь особенно трудное положение, имел обыкновение припрыгивать из стороны в сторону и подергивать своим хвостиком, что всегда как-то очень убеждало. О Визгуне говаривали, что он из черного может сделать белое.

Эти трое развили учение старого Майора в законченную систему воззрений, которую они назвали Энимализмом[1]1
  От английского «энимал» – животное. (Примеч. пер.)


[Закрыть]. Ночами, по нескольку раз в неделю, как только мистер Джонс засыпал, они устраивали тайные сборища на гумне, где излагали принципы Энимализма другим животным. Поначалу они столкнулись с определенным недомыслием или равнодушием. Некоторые животные напоминали о долге повиновения мистеру Джонсу, которого они называли «Хозяин», выдвигая примитивные доводы типа: «Мистер Джонс кормит нас. Если его не станет, мы передохнем с голоду». Другие спрашивали: «Зачем нам заботиться о том, что произойдет только после нашей смерти?» или «Если Восстание в любом случае неизбежно, то какая разница, будем мы его готовить или нет?», и нелегко было свиньям убедить их, что такие высказывания противоречат духу Энимализма. Самые глупые вопросы задавала белая кобылка Молли. Первое, что она спросила у Снежка, это будет ли после Восстания сахар.

– Нет, – твердо ответил Снежок, – мы не сможем сами производить у себя сахар. Да тебе и не нужен будет сахар. У тебя будет овса и сена, сколько ты захочешь.

– А можно мне будет вплетать в гриву ленточки? – спросила Молли.

– Товарищ, – сказал Снежок, – эти твои любимые ленточки – не что иное, как символ рабства. Неужели ленточки тебе дороже свободы? Я уверен, что нет!

Молли согласилась, но ее согласие не выглядело очень искренним.

Еще более тяжелую борьбу выдержали свиньи, опровергая вредные выдумки ручного ворона Моисея. Любимчик мистера Джонса Моисей был стукачом и сплетником, но ему нельзя было отказать в уме и ораторском искусстве. Он утверждал, будто после смерти все животные попадают в страну, которая называется Леденцовые Горы. Моисей уверял, что эти Леденцовые Горы находятся где-то высоко в небе, за облаками. Там семь воскресений на неделе, клевером кормят круглый год, а колотый сахар и льняные жмыхи растут прямо на заборах. Животные недолюбливали Моисея за доносы и безделье, но многие из них верили в Леденцовые Горы, и свиньям пришлось потратить немало усилий, доказывая, что такой страны не существует.

Наиболее верными учениками свиней оказались обе ломовые лошади, Боксер и Кловер. Они с огромным трудом могли бы что-нибудь выдумать сами, но признав однажды свиней своими учителями, они принимали всё, что те говорили, на веру и в доходчивых выражениях объясняли это другим животным. Они никогда не пропускали тайных собраний на гумне и первыми запевали «Всех животных Британии». Собрания всегда заканчивались пением этой песни.

Вышло, однако, так, что Восстание победило раньше и намного легче, чем предполагалось. Мистер Джонс был крут и жесток, но со своим хозяйством управлялся неплохо. Теперь же он вдруг попал в полосу неудач. Проиграв кому-то тяжбу и потеряв на этом деньги, он затосковал и предался неумеренному пьянству. Иногда целыми днями он сидел на кухне, развалясь в виндзорском кресле, листал газеты, тянул спиртное и кормил Моисея размоченными в пиве хлебными корками. Его работники обленились и стали подворовывать, поля заросли сорной травой, крыши зияли дырами, живые изгороди были совсем запущены, а скотина постоянно недокормлена.

Подошел июнь, и сено почти созрело для косовицы. В канун дня летнего солнцестояния, в субботу, мистер Джонс отправился в Виллингдон и там до того нарезался в «Красном льве», что в воскресенье возвратился домой только к полудню. Сразу после утренней дойки работнички его отправились охотиться на зайцев, даже не дав себе труда покормить животных. Вернувшись, мистер Джонс сразу же завалился на диван и заснул, прикрыв лицо газетой «Ньюс оф зе уорлд», так что и к вечеру животные остались голодными. Наконец терпение у них лопнуло. Одна из коров вышибла рогами двери амбара, и голодные животные набросились на мешки с зерном.

Как раз в это время мистер Джонс наконец изволил проснуться. Уже через минуту он и четверо его людей ворвались в амбар с бичами и принялись хлестать всех, кто только попадался под руку. Этого животные уже не могли вынести. Хотя заранее они ни о чем подобном не сговаривались, тут они в едином порыве все дружно набросились на мучителей. На Джонса и его людей вдруг со всех сторон посыпались удары рогов и копыт. Овладеть положением не удавалось. Люди никогда прежде не видели, чтобы скотина вела себя таким образом, и это внезапное возмущение тварей, которых они привыкли пороть и которыми они помыкали, как вздумается, – напугало и ошеломило их. Пустив в ход сапоги, пару минут они еще пытались обороняться. Но еще через минуту все пятеро пустились в бегство по проселку, ведущему к главной дороге, а животные, торжествуя, преследовали их.

Когда миссис Джонс выглянула во двор из окна спальни и увидела, что там происходит, она поспешно покидала кое-какие пожитки в саквояж и выскользнула с фермы другой дорогой. Моисей снялся со своего шеста и, громко каркая, полетел за нею вслед. Между тем животные уже прогнали Джонса и его работников и захлопнули за ними обитые железными скрепами главные ворота фермы. Вот так, даже еще не осознав случившегося, животные свершили победоносное Восстание: Джонс был изгнан, а ферма Мэнор перешла к ним. Первые минуты животные едва верили в свою удачу. Одержав победу, они сначала табуном промчались вдоль границ фермы, словно желая удостовериться, что от них не укрылось ни одно отродье рода человеческого. А потом они помчались назад в усадьбу, чтобы вымести последние следы ненавистной тирании Джонса.

Они взломали на конюшне дверь в кладовую, где хранилась упряжь, и утопили в колодце удила, кольца для ноздрей, собачьи цепи, ненавистные ножи, которыми Джонс обычно кастрировал поросят и ягнят. Поводья, уздечки, шоры, унизительные торбы они побросали в подожженную мусорную кучу во дворе. Туда же закинули и бичи, и когда они заполыхали, животные запрыгали от радости. Ленты, которые вплетали в лошадиные хвосты и гривы по праздничным дням, Снежок также бросил в огонь.

– Ленты, – сказал он, – следует рассматривать как одежду, каковая является отличительной чертой расы двуногих. Животные должны блюсти свою наготу.

Услышав это, Боксер вынес маленькую соломенную шляпку, которой он летом прикрывал от мух свои уши, и тоже предал её огню.

После того, как они уничтожили эти следы владычества Джонса, Наполеон повел их назад к амбару и выдал всем двойную норму зерна, а каждой собаке – по два сухарика. Потом они спели «Всех животных Британии» от начала до конца семь раз подряд и, разойдясь по местам, заснули так крепко, как не спали никогда.

На рассвете они проснулись как обычно и тут же, вспомнив, что произошло накануне, выбежали на пастбище. Здесь на лугу находился холм, с которого открывался вид на всю ферму. Животные вбежали на этот холм и огляделись кругом. Это были их владения – всё, что они видели в ярком утреннем свете, принадлежало им! Придя от этой мысли в восторг, они носились по кругу, по кругу, возбужденно подпрыгивали, катались по росе, набивали рты сладкой летней травой, копытами взрывали черную землю и вдыхали ее благоуханный аромат.

Потом они устроили торжественный обход всей фермы и в немом восхищении обозрели пашни и луга, сад, пруд и рощу. Они как будто впервые видели всё это, и даже сейчас им с трудом верилось, что теперь всё это принадлежит им, животным.

Вернувшись в усадьбу, они молча остановились у дверей жилого дома. Дом теперь тоже принадлежал им, но внутрь входить все равно было как-то страшновато. Через минуту, однако, Снежок и Наполеон толчком распахнули двери настежь, и животные гуськом вошли в дом, ступая с величайшей осторожностью из опасения перевернуть что-нибудь. Они переходили из комнаты в комнату на цыпочках, боясь выговорить слово даже шепотом и с каким-то благоговейным ужасом глядя на невероятную роскошь, на кровати с пуховыми перинами, на зеркала, на диван, набитый конским волосом, на брюссельский ковер и литографию с изображением королевы Виктории, стоявшую на камине в гостиной.

Когда, спускаясь по ступенькам, они выходили из дома, кто-то вдруг обратил внимание на пропажу Молли. Пришлось вернуться назад, и тут выяснилось, что Молли застряла в самой роскошной спальне. Взяв кусок голубой ленты с туалетного столика миссис Джонс, Молли примеряла его себе через плечо, с глупейшим видом любуясь своим отражением в зеркале. Ее жестоко выругали и покинули дом.

Несколько окороков, висевших на кухне, взяли с собой для погребения, да еще Боксер проломил ударом копыта пивной бочонок в буфетной, – больше в доме ничего не тронули. Тут же на месте они приняли единодушное решение сохранить дом как музей. Все были согласны в том, что никто из них жить здесь никогда не будет.

После завтрака Снежок и Наполеон вновь собрали всех животных.

– Товарищи! – сказал Снежок. – Сейчас половина седьмого, и впереди у нас долгий день. Сегодня мы начнем заготовку сена. Но сначала нам предстоит еще одно неотложное дело.

Свиньи открылись, что за последние три месяца они выучились читать и писать – по старому букварю, когда-то принадлежавшему детям мистера Джонса и давно выброшенному на свалку. Наполеон послал за ведрами с черной и белой краской и повел всех вниз, к выходившим на главную дорогу воротам, которые были окованы пятью железными скрепами. Там Снежок, у которого был самый лучший почерк, замазал кистью слова «Ферма Мэнор»[2]2
  Мэнор от англ. «мэн» – человек. Переводится как «имение», «поместье», «вотчина», «барское хозяйство». (Примеч. пер.)


[Закрыть] на верхней железной планке и вместо этого вывел: «Ферма Животных». Именно так должна была теперь называться ферма. После этого они возвратились в усадьбу, где Снежок и Наполеон послали за стремянкой, велев приставить ее к задней стенке большого гумна. Они объяснили, что трехмесячными усилиями свиней принципы Энимализма сведены ныне к Семи Заповедям. Эти СЕМЬ ЗАПОВЕДЕЙ будут теперь начертаны на стене. Они образуют нерушимый закон, по которому отныне и навеки будут жить все животные Фермы. Не без труда (потому что свинье нелегко удержать равновесие на ступеньках лестницы) Снежок взобрался наверх и принялся за работу, а Визгун несколькими ступеньками ниже держал ведро с краской. Заповеди были выведены большими белыми буквами на просмоленной стене, и каждый мог прочесть эти буквы с тридцати ярдов. Они гласили:

СЕМЬ ЗАПОВЕДЕЙ

1. Всякое двуногое существо – ВРАГ.

2. Всякое четвероногое или пернатое существо – ДРУГ.

3. Животное да не носит одежду.

4. Животное да не спит в кровати.

5. Животное да не пьет спиртное.

6. Ни одно животное да не убьет другое животное.

7. Все животные равны.

Всё это было выведено очень красиво и, не считая того, что вместо «друг» на самом деле получилось «дург», да еще буква «с» смотрела в одном месте не в ту сторону, всё остальное было написано совершенно правильно. Снежок огласил текст Заповедей. Все согласно закивали, а самые умные из животных тут же принялись заучивать Заповеди наизусть.

– А теперь, товарищи, – сказал Снежок, отбросив кисть, – на сенокос! Уберем сено быстрее, чем работники Джонса – пусть это будет делом нашей чести!

В эту минуту все три коровы, которые давно проявляли признаки беспокойства, громко замычали. Их не доили уже целые сутки, и бедняги страдали ужасно. После недолгих размышлений свиньи послали за подойниками и справились с делом довольно успешно – раздвоенные копытца свиней, как оказалось, были вполне приспособлены для этой задачи. После дойки набралось целых пять ведер пенящегося жирного молока, на которое многие из животных поглядывали с немалым интересом.

– Что мы будем делать с этим молоком? – спросил кто-то.

– Джонс иногда добавлял молоко в наше пойло, – сказала какая-то курица.

– О молоке не беспокойтесь, товарищи, – воскликнул Наполеон, заслонив молочные ведра собою. – О нём позаботятся! Сенокос сейчас важнее! Товарищ Снежок поведет вас, я присоединюсь к вам через несколько минут. Вперед, товарищи! Дело не ждет!

И животные строем зашагали на работу. Вернувшись вечером, они заметили, что молоко исчезло.