Текст книги "Ферма животных"
Автор книги: Джордж Оруэлл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
Глава пятая
С началом зимы поведение Молли стало вызывать всё большее и большее беспокойство. Каждое утро она опаздывала на работу, оправдываясь тем, что, якобы, проспала, и жаловалась на таинственные боли, хотя аппетит у нее оставался превосходным. Она стремилась прогулять работу под любым предлогом и пойти вместо этого к пруду с питьевой водой, где она обычно подолгу выстаивала, с глупейшим видом разглядывая свое отражение в воде. Но ходили слухи и о вещах более важных.
Однажды, когда Молли весело вбежала во двор, размахивая своим длинным хвостом и пожевывая стебелек травы, Кловер отвела ее в сторону.
– Молли, – сказала она, – мне нужно серьезно поговорить с тобой. Сегодня утром я видела, как ты заглядывала через изгородь, которая отделяет Ферму от Фоксвуда. За изгородью стоял один из людей мистера Пилькингтона. Я почти уверена, хотя и была далеко, что он что-то сказал тебе и даже погладил тебя! Что всё это значит, Молли?
– Нет! Не было этого! Это всё неправда! – заржала Молли, вскидываясь на дыбы и колотя по земле копытами.
– Посмотри мне в глаза, Молли! Дай мне честное слово, что он тебя не гладил!
– Это неправда, – твердила Молли, но не смогла посмотреть Кловер в глаза, а еще через минуту сорвалась с места и умчалась в поле.
Неожиданная догадка поразила Кловер. Не говоря никому ни слова, она пошла в стойло Молли и копытом разрыла там солому. Под соломой было запрятано несколько пучков разноцветных лент и маленькая кучка пиленого сахара.
Через три дня Молли исчезла. Несколько недель никто ничего не знал о месте ее пребывания, но потом голуби донесли, что видели ее на другом конце Виллингдона. Она стояла возле трактира, запряженная в нарядную, раскрашенную в красно-черные цвета коляску. Жирный красномордый человек в клетчатых бриджах и гетрах, похожий на трактирщика, поглаживал ей морду и кормил сахаром. В ее подстриженную челку была вплетена алая ленточка. «Похоже, что она очень была довольна собой», – сказали голуби. Никто из животных больше никогда не упоминал имени предательницы.
В январе установилась исключительно суровая погода. Земля звенела, как сталь, и на полях делать было нечего. Митинги на большом гумне собирались чаще, чем обычно. Свиньи занялись планированием работ на следующий сельскохозяйственный сезон. Все уже принимали как должное, что самые смышленые на ферме животные – свиньи, они разрабатывают все вопросы хозяйственной политики, хотя решения их обязательно утверждаются общим голосованием. Этот порядок оправдывал бы себя полностью, если бы не раздоры между Снежком и Наполеоном. Они не могли прийти к согласию ни по одному вопросу. Если один из них предлагал увеличить посевы ячменя, то другой непременно требовал сеять главным образом овес, и если один говорил, что такие-то и такие-то поля отлично пойдут, например, под капусту, то другой тотчас же начинал утверждать, что ничего, кроме репы, на них сажать нельзя. У каждого были свои приверженцы, и митинги становились ареной нескончаемых споров. Блистательные выступления с трибуны частенько доставляли Снежку большинство на митинге, но в промежутках между митингами значительно успешнее вербовал себе сторонников Наполеон. Особенно большой успех он имел у овец. В последнее время они принимались блеять «Четыре – хорошо, две – плохо» к месту и не к месту, из-за чего митинги даже приходилось прерывать. Нетрудно было заметить, что особенно часто они вспоминали об этом лозунге в наиболее ответственные моменты выступлений Снежка.
Снежок обнаружил в доме несколько старых номеров «Фермера и животновода», тщательно изучил их и преисполнился стремлением ко всякого рода новшествам и преобразованиям. Он учено толковал о дренажных канавах, силосе и зольных удобрениях и, с целью повышения плодородия полей, выработал для каждого животного подробный план непосредственного внесения навоза в почву, чтобы не тратить усилий на его перевозку, причем каждый день следовало удобрять новый, заранее определенный участок. Наполеон собственных планов не разрабатывал, но уверенно говорил, что проекты Снежка гроша ломаного не стоят, и, казалось, чего-то выжидал. Самая ожесточенная дискуссия разгорелась у них по поводу мельницы.
На обширном выгоне неподалеку от усадьбы возвышался небольшой холм – самое высокое место на территории фермы. Изучив состав почв, Снежок объявил, что именно здесь следует построить мельницу, которая приведет в движение динамо-машину и снабдит всю ферму электроэнергией. Эта мельница, по словам Снежка, осветит все сараи и стойла, будет приводить в действие циркулярную пилу, молотилку, свеклорезку и электродоилку. Животные никогда в жизни не слышали ни о чём подобном. Ферму мистера Джонса справедливо считали отсталой, механизация на ней находилась в самом зачаточном состоянии. Животные слушали Снежка с изумлением, а он вызывал в их воображении вереницы фантастических машин, которые будут выполнять тяжелые работы, в то время как сами они будут пастись в свое удовольствие на полях либо совершенствовать свои познания чтением книг или беседами.
Подробные чертежи мельницы Снежок разработал за несколько недель. Конструкции металлических деталей были заимствованы главным образом из трех книг, принадлежавших ранее мистеру Джонсу: «Тысяча полезных дел для дома», «Каждый может стать каменщиком» и «Электричество для начинающих». В качестве кабинета для своих занятий Снежок избрал сарай, в котором раньше стоял инкубатор и где был гладкий деревянный пол, очень удобный для черчения. Там он просиживал целыми днями. Заложив раскрытую в нужном месте книгу камешком и зажав в копытце кусок мела, Снежок бегал по сараю взад и вперед, чертя линию за линией и слегка повизгивая от возбуждения. Постепенно эти линии превратились в сложное переплетение кривошипов и зубчатых валов и покрыли больше половины пола. Остальные животные находили, что всё это хотя и непонятно, но впечатляет. По меньшей мере раз в день они являлись взглянуть на рисунки Снежка. Заглядывали даже утки и куры, изо всех сил стараясь не наступать на проведенные мелом линии.
Один Наполеон оставался равнодушным. Он объявил себя противником мельницы с самого начала. Правда, однажды он вдруг пришел познакомиться с трудами Снежка. С важным видом Наполеон обошел весь сарай, внимательно осмотрел все детали чертежей и рисунков, понюхал их раз или два, немного постоял, скосив глаза и как бы схватывая чертежи в целом, а потом приподнял ножку, помочился на чертежи и вышел, не проронив ни слова.
Вопрос о мельнице глубоко расколол всю ферму. Снежок не скрывал, что построить ее будет нелегко. Предстояло добыть камень из карьера, возвести стены, сделать крылья. Надо будет где-то доставать динамо-машины и кабель. Снежок умалчивал, как он собирается решать эти трудности, но утверждал, что построить мельницу можно будет за один год. «А после этого, – уверял он, – мельница позволит нам экономить столько труда, что мы будем работать всего три дня в неделю».
Наполеон, со своей стороны, настаивал, что важнейшая задача текущего момента – это выполнение продовольственной программы и что если они будут тратить время на мельницу вместо увеличения производства продуктов питания, то все они просто вымрут от голода. Среди животных образовались две фракции: одна выступала под лозунгом «За Снежка и трехдневную рабочую неделю!», другая – «За Наполеона и полную кормушку!». Только Бенджамин держался в стороне от обеих группировок. Он не верил ни в продовольственное изобилие, ни в трехдневную рабочую неделю. «С мельницей или без мельницы, а жить будем, как жили, то есть плохо», – говорил он.
Почти столько же споров вызывали вопросы обороны. Все прекрасно сознавали, что, несмотря на разгром в Битве у Коровника, двуногие не оставили своих намерений и следует ждать от них другой, более решительной попытки отвоевать ферму и восстановить власть мистера Джонса. Тем более, что весть об их поражении распространилась по всей округе, будоражила домашнюю скотину и вселяла в нее непокорность.
Как обычно, Снежок и Наполеон никак не могли сойтись во взглядах. С точки зрения Наполеона, животным следовало запасать огнестрельное оружие и учиться его применению на практике. По мнению Снежка, они должны были снаряжать как можно больше голубей для революционной агитации на других фермах. Один настаивал, что если они не научатся защищать себя, их завоюют, другой же утверждал, что если Восстание победит повсеместно, то необходимость обороняться отпадет сама собой. Сначала животные выслушивали Наполеона, потом Снежка и никак не могли понять, кто же все-таки прав. Сказать по правде, они обычно соглашались с тем из них, кто выступал в данный момент.
Наконец наступил день, когда Снежок дорисовал свои чертежи, и голосование по вопросу о строительстве мельницы было включено в повестку дня ближайшего воскресного митинга. Когда все собрались на большом гумне, Снежок встал и, хотя овечье блеянье то и дело прерывало его рассуждения, изложил свои доводы в пользу строительства мельницы. Потом вышел Наполеон. Очень спокойным голосом он заявил, что мельница – это бред, что голосовать за нее никому не советует, и снова сел. Его выступление длилось едва ли тридцать секунд, и, казалось, ему даже безразлично, произведёт ли оно какое-либо впечатление. Тут Снежок вновь вскочил на ноги и, резким криком утихомирив овец, которые было опять разблеялись, разразился пламенной тирадой в защиту своего проекта. До сих пор животные почти поровну делились в своих симпатиях, но красноречие Снежка в эту минуту увлекло почти всех. Он яркими красками описал, во что превратится ферма, когда животные освободятся от черной работы. На этот раз его фантазия не ограничилась только молотилкой и свеклорезкой. «Электричество, – кричал он, – приведет в движение веялки, плуги, бороны, косилки, жатвенные машины и сноповязалки, не говоря уже о том, что в каждом стойле, в каждом хлеву, каждом коровнике и каждом птичнике будет свое собственное электрическое освещение, отопление, а также холодная и горячая вода». Когда он кончил, уже никаких сомнений в исходе предстоящего голосования не оставалось. Но как раз в эту минуту Наполеон вскочил и, бросив косой взгляд на Снежка, издал странно высокий звук, каких никто от него доселе не слышал.
В ответ откуда-то послышался жуткий лай, и девять огромных псов в ошейниках, обитых медными бляхами, вприпрыжку влетели на гумно. Лязгая клыками, они вихрем ринулись прямо на Снежка, который едва успел вскочить со своего места. Через минуту он уже был за воротами усадьбы, а псы мчались за ним. Пораженные и напуганные до немоты и оцепенения, животные покинули гумно и, следя за погоней, столпились у ворот. Снежок мчался по широкому лугу, примыкавшему к дороге. Он бежал со всех ног, но псы гнались за ним по пятам. Один раз он поскользнулся, и показалось, будто сейчас его схватят, но он вскочил и понесся с удвоенной скоростью. Псы, однако, опять настигали его. Один из них цапнул было Снежка за хвостик, но Снежок увернулся, сделал последний рывок и, опередив собак всего на несколько дюймов, проскользнул в дыру под живой изгородью и исчез.
Перепуганные и притихшие, животные вернулись на гумно. Псы прискакали через минуту. В первые мгновения погони никто не мог сообразить, откуда взялись эти бестии, но теперь животных осенила догадка: это были те самые щенята, которых Наполеон взял на своё воспитание. Еще не вполне взрослые, они, однако, уже превратились в огромных, свирепых, как волки, псов. Они жались к Наполеону. Все заметили, что, оглядываясь на Наполеона, они виляли перед ним хвостами, как когда-то псы Джонса перед мистером Джонсом.
Сопровождаемый псами, не отступавшими от него ни на шаг, Наполеон поднялся на помост, с которого некогда Майор произнес свою историческую речь, и выступил с кратким объявлением. «Отныне, – сказал он, – утренние митинги по воскресеньям отменяются. В них нет никакой нужды, это пустая трата времени. Впредь все вопросы, относящиеся к работе фермы, будут решаться специальным Свинским Комитетом под его собственным, Наполеона, председательством. Заседания Свинкома будут происходить при закрытых дверях, а принятые решения – доводиться до сведения животных. По воскресеньям обитатели фермы по-прежнему будут собираться утром для того, чтобы салютовать знамени, петь „Всех животных Британии“ и получать задания на предстоящую неделю, но любые дебаты и пререкания отныне запрещаются».
Хотя животные были потрясены и напуганы изгнанием Снежка, они встретили это объявление с неудовольствием. Сумей они найти подходящие слова, они бы, пожалуй, запротестовали. Даже Боксер ощутил смутное беспокойство. Он пошевелил ушами, тряхнул несколько раз гривой, усиленно стараясь привести свои мысли в порядок, но так и не смог придумать ничего путного.
Однако среди самих свиней не все утратили способность владеть членораздельной речью. Четыре юных подсвинка в первом ряду издали несколько пронзительных визгов в знак своего несогласия и, вскочив на ноги, заговорили сразу все четверо. Псы, окружавшие Наполеона, угрожающе зарычали, и поросята приумолкли и сели. Тут овцы, как по команде, завелись громким блеянием «четыре – хорошо…», которое продлилось около четверти часа и сделало невозможным продолжение дискуссии.
Разъяснять новые порядки опять отправили Визгуна.
– Товарищи, – сказал он, – я уверен, что все вы правильно поняли ту жертву, которую принес товарищ Наполеон, взяв на себя этот тяжёлый труд. Не думайте, товарищи, что быть Вождем очень приятно. Напротив, это высокая и нелегкая ответственность. Товарищ Наполеон более чем кто-либо верен принципу «Все животные равны». И он был бы только счастлив позволить вам самим принимать все ответственные решения. Но вдруг вы однажды примете неверное решение, товарищи, и что тогда? Предположим, вы бы последовали за Снежком, который, как теперь выяснилось, был обыкновенным преступником?
– Он храбро сражался в Битве у Коровника, – возразил кто-то.
– Храбрость – это еще не всё, – парировал возражение Визгун, – преданность и повиновение в наши дни важнее. А что касается Битвы у Коровника, то, я думаю, придет время, и мы убедимся, что роль Снежка в этом сражении была сильно преувеличена. Дисциплина, товарищи, же-лез-на-я дисциплина! Вот лозунг наших дней. Один неверный шаг, и враги нас одолеют. Ведь вы, товарищи, не хотите возвращения Джонса?
И снова этот довод оказался неотразимым. Конечно, никто не хотел возвращения Джонса, и если прения и споры на утренних митингах по воскресеньям могли к этому привести, значит, правильно, что от них отказались. Боксер, который к тому времени успел всё обдумать, выразил общие чувства словами: «Таково решение Наполеона, следовательно, оно верно». С этих пор, кроме уже известного девиза «Я буду работать еще лучше», у Боксера появился новый любимый афоризм: «Наполеон всегда прав».
Тем временем погода разгулялась, и животные смогли приступить к весенней пахоте. Сарай, где Снежок работал над чертежами мельницы, был заперт на замок и, как предполагали животные, их с пола стёрли. Каждое воскресенье в десять часов утра животные собирались теперь на гумне для того, чтобы получить распоряжения на предстоящую неделю. В саду откопали череп старого Майора, уже очистившийся от плоти, и укрепили его на столбике у подножия флагштока, рядом с ружьем. Теперь после подъема флага животные должны были рядами и колоннами в благоговении шествовать мимо черепа, и только после этого входили на гумно. На гумне они уже не сидели, как раньше, все вперемешку. Наполеон, Визгун и боров по кличке Минимус, обладавший замечательным даром слагать стихи и песни, садились в первом ряду на помосте вместе с девятью молодыми псами, которые полукругом охватывали их с тыла, а остальные свиньи располагались позади псов. Все прочие животные садились в основной части гумна лицом к помосту. Свои распоряжения на ближайшую неделю Наполеон отдавал по-военному кратко. Исполнив один раз «Всех животных Британии», животные расходились.
На третье воскресенье после изгнания Снежка Наполеон до некоторой степени удивил обитателей фермы, объявив о том, что мельница все-таки будет построена. Он не стал объяснять, почему он передумал, и только предупредил, что эта сверхурочная работа будет нелегкой и что, возможно, придется сократить продовольственные нормы.
Все планы, однако, были уже готовы вплоть до последней детали. Специальный комитет свиней работал над ними в течение трёх недель. Предполагалось, что строительство мельницы вместе с разными другими усовершенствованиями займет два года.
В тот же вечер Визгун в неофициальном порядке разъяснил животным, что Наполеон никогда, в сущности, не был противником мельницы. Наоборот, именно Наполеон первым выдвинул эту идею, да и планы, которые Снежок чертил на полу сарая-инкубатора, на самом деле были выкрадены из бумаг Наполеона. Подлинным изобретателем мельницы был сам товарищ Наполеон.
– Почему тогда, – спросил кто-то Визгуна, – он так настойчиво выступал против нее?
Тут Визгун напустил на себя чрезвычайно лукавый вид.
– Это, – говорил он, – была военная хитрость товарища Наполеона. Он только делал вид, что выступает против мельницы, маневрируя с целью устранить Снежка, который был опасной личностью и оказывал дурное влияние. Теперь, когда Снежок не стоит больше на нашем пути, ничто не может помешать претворению этого плана в жизнь. Это, – говорил Визгун, – называется тактикой.
– Тактика, товарищи! Тактика! – повторил он несколько раз с веселым смешком, припрыгивая и дергая хвостиком.
Животные не поняли в точности, что означает это слово, но Визгун говорил так решительно, а три пса, которые его сопровождали, рычали так убедительно, что объяснения были приняты без дальнейших расспросов.
Глава шестая
Весь этот год животные работали как проклятые. Но своими трудами они были довольны. Никакие усилия и жертвы их не тяготили, они хорошо знали, что трудятся для себя и себе подобных, для своих потомков, а не для шайки праздных двуногих грабителей.
В течение всей весны и всего лета они работали по десять часов в день, а в августе Наполеон объявил, что отныне вводится также и работа по воскресеньям, в послеобеденное время. Эти сверхурочные работы были строго добровольны, но кормовая пайка тех, кто их прогуливал, сокращалась наполовину. Но даже после этого от части планов пришлось отказаться. Урожай был хуже, чем в прошлом году, и два поля, которые предполагалось занять под корнеплоды, к лету так и не были засеяны, потому что вспашка не была закончена вовремя. Нетрудно было предвидеть, что зима предстоит тяжёлая.
Мельница рождала одну нежданную трудность за другой. На ферме имелся прекрасный карьер, где добывался известняк, а в одном из сараев нашлось изрядное количество песка и цемента, так что все строительные материалы были под рукой. Но сначала животные никак не могли придумать, как расколоть каменные глыбы на куски подходящего размера. Казалось, что нет другого пути, кроме работы ломом и киркой, а никто из животных не был в состоянии удержать эти инструменты. Для этого нужно было твердо стоять на задних лапах. Только после недели тщетных усилий кому-то пришла в голову счастливая мысль: использовать закон тяготения.
Огромные валуны, слишком большие, чтобы их можно было пустить в дело, валялись по всему карьеру. Животные обвязывали их веревками, а потом все вместе – коровы, лошади, овцы – все, кто мог тянуть веревку (иногда в самые критические моменты присоединялись и свиньи), втаскивали их вверх по склону карьера, очень медленно, а потом сталкивали вниз, чтобы, падая, они раскалывались на куски. Перевозка битого камня была уже делом сравнительно простым. Лошади доставляли камень возами, овцы катали отдельные обломки, даже Мюриель и Бенджамин впряглись в старую двуколку с сиденьями по бокам и тем вносили свою лепту в общие усилия. К концу лета запасли достаточное количество камня, и строительство под руководством свиней началось.
Это был процесс медленный и трудоемкий. Изнурительные усилия по подъему одного-единственного валуна часто занимали целый день, а когда валун сталкивали вниз, он иногда не разбивался. Без Боксера было бы невозможно достичь хоть каких-то результатов. Казалось, что у него сил больше, чем у всех остальных животных фермы, вместе взятых. Когда камень, который затаскивали наверх, вдруг начинал скользить обратно, и все вопили от отчаяния, видя, что их тащит вниз по склону, именно Боксер вступал в напряженную борьбу с веревкой и останавливал скольжение. Животные преисполнялись восторгом, видя, как он поднимается вверх по склону, пядь за пядью, с натугой, учащенно дыша, зарываясь копытами в землю и покрываясь испариной. Кловер иногда просила его быть поосторожнее, но Боксер никогда ее не слушал. Два его лозунга – «Я буду работать еще лучше» и «Наполеон всегда прав» – казались ему панацеей от всех бед. Он договорился с петухом, чтобы тот будил его по утрам уже не на полчаса, а на три четверти часа раньше всех остальных. А в свободные минуты, которых теперь было немного, он отправлялся на карьер один, собирал битый камень и без чьей-либо помощи возил его к будущей мельнице.
Несмотря на многочисленные тяготы, этим летом жилось не так уж плохо. Если кормов у них было и не больше, чем во времена мистера Джонса, то, по крайней мере, и не меньше. Одно то, что они должны были кормить только самих себя и не были обязаны содержать еще и пятерых расточительных двуногих тварей, было немалым преимуществом, которое перевешивало многие трудности. Методы работы животных во многих случаях были эффективнее и экономичнее. Так, например, прополка делалась с недоступной людям тщательностью. И опять же, так как ни одно животное не травило посевов, отпала необходимость отгораживать пахотные земли от пастбищ и поддерживать живые изгороди и ворота в должном порядке, что давало немалую экономию труда.
Тем не менее, уже в течение этого лета обнаружились и дали о себе знать многие непредвиденные трудности. Не хватало керосина, гвоздей, веревок, собачьих сухарей, железных подков, а самим произвести всё это на ферме было невозможно. А в будущем предстояло столкнуться с нуждой в семенах и искусственных удобрениях, не говоря уж о различных инструментах и оборудовании для мельницы. Откуда было взять всё это, никто не мог себе даже представить.
Однажды утром в воскресенье, когда животные собрались для получения приказаний на следующую неделю, Наполеон объявил, что переходит к новой политике. Отныне Ферма Животных завяжет торговые отношения с соседними фермами, разумеется, не ради коммерческой выгоды, а единственно для того, чтобы обеспечить себя некоторыми крайне необходимыми материалами. «Потребности мельницы должны быть поставлены во главу угла», – сказал он. Поэтому он, Наполеон, ведет сейчас переговоры о продаже стога сена и части урожая пшеницы текущего года, ну, а если денег все-таки не хватит, то придется добывать их продажей яиц, на которые всегда есть спрос в Виллингдоне. «Куры, – сказал Наполеон, – должны поддержать эту жертву как свой собственный вклад в строительство мельницы».
Снова животные ощутили смутное беспокойство. Разве среди прежних резолюций, принятых сразу после изгнания Джонса на первом, триумфальном, митинге, не было решения никогда не заключать никаких сделок с людьми, никогда не заниматься торговлей, никогда не прикасаться к деньгам? Все животные помнили, как принимали эти резолюции, или, по крайней мере, им казалось, что они помнят. Четыре юных борова, те самые, которые когда-то возмущались отменой митингов, робко подняли голос и на этот раз, но тут же и смолкли, заслышав устрашающее рычание псов. Овцы, как обычно, заблеяли: «Четыре – хорошо, две – плохо», и минутное замешательство сгладилось.
В заключение Наполеон простер ножку вверх, призывая всех к молчанию, и объявил, что он уже обо всём распорядился. Животным не придется вступать в непосредственный контакт с двуногими. Эту неприятную обязанность он целиком берет на себя. Мистер Вимпер, стряпчий, проживающий в Виллингдоне, согласился выступать в качестве посредника между Фермой Животных и внешним миром. Каждый понедельник он будет посещать ферму в утренние часы для получения инструкций. Наполеон закончил свое выступление обычным призывом: «Да здравствует Ферма!», после чего, пропев «Животных Британии», все разошлись.
В тот же день Визгун обошел всю ферму и навел должный порядок в мыслях и чувствах животных. Он заверил их, что резолюция против денег и торговли не только никогда не принималась, но даже и не выносилась на обсуждение. Это чистейшей воды измышление, возможно, восходящее в своих истоках к лживым инсинуациям Снежка. У некоторых животных были все-таки неясные сомнения, но Визгун жестко спросил у них: «А вы уверены, товарищи, что это вам не приснилось? У вас что – есть протокол того собрания? Эта резолюция была где-нибудь записана?» И так как это была истинная правда, что никаких записей об этом у них не сохранилось, животные поняли, что ошибались.
Мистер Вимпер, как было уговорено, посещал Ферму Животных каждый понедельник. Это был хитроватый на вид субъект невысокого роста с бакенбардами: адвокат и мелкий делец, раньше других сообразивший, что Ферме понадобится посредник и что на этом можно заработать. Животные относились к Вимперу с подозрением и опаской и, насколько это было возможно, обходили его стороной. И все-таки, когда они видели, как их четвероногий собрат Наполеон отдает приказания двуногому существу, они невольно исполнялись чувством гордости, которое их отчасти примиряло с этим новшеством. Их отношения с человеческим родом несколько изменились. Теперь, когда Ферма Животных процветала, двуногие ненавидели ее ничуть не меньше, а скорее даже больше. Каждый представитель человеческой расы верил, как в бога, в то, что Ферма рано или поздно должна обанкротиться, а затея со строительством мельницы и подавно обречена на провал. Встречаясь в пивных, они при помощи диаграмм доказывали друг другу, что мельница неизбежно развалится, а если даже и устоит, то всё равно никогда не будет работать.
И всё же они невольно стали относиться с некоторым уважением к умению животных управлять своими делами. Во всяком случае, они признали новое название фермы и перестали поддерживать Джонса, который оставил надежду на возвращение, покинул Виллингдон и поселился в другом конце страны. Между Фермой Животных и внешним миром не было никаких других контактов, кроме тех, которые осуществлялись через Вимпера, но, по слухам, Наполеон, как будто, всё время собирался заключить какое-то торговое соглашение: либо с мистером Пилькингтоном из Фоксвуда, либо с мистером Фредериком из Пинчфильда. И что любопытно, никогда с обоими одновременно.
Примерно в это же время свиньи вдруг перебрались в жилой дом. Животным снова показалось, что они помнят какую-то давнюю резолюцию против этого, но Визгун опять сумел переубедить их. «Совершенно необходимо, – сказал он, – чтобы свиньи – разум и совесть Фермы, имели спокойное место для работы. И достоинству Вождя (а в последнее время Визгун называл Наполеона только так) более подобает жить в доме, чем в свинарнике».
Кое-кто был все-таки обеспокоен, когда пронесся слух, что свиньи не только готовят себе пищу на кухне и превратили гостиную в комнату отдыха, но и спят на кроватях. Боксер, как обычно, сказал, что «Наполеон всегда прав», но Кловер, которой казалось, будто она помнит четкое и ясное законоположение против кроватей, отправилась на гумно и попыталась выяснить, что же там написано в Семи Заповедях о кроватях. Убедившись, что она ничего не может понять и разобрать, кроме отдельных букв, Кловер позвала Мюриель.
– Мюриель, – попросила она, – прочти мне Четвертую Заповедь. Не запрещает ли она спать в кровати?
Хотя и не без труда, Мюриель прочитала Заповедь вслух:
– Там сказано: «ЖИВОТНОЕ ДА НЕ СПИТ В КРОВАТИ на простыне», – произнесла она наконец.
Странно, но Кловер не помнила, чтобы в Четвертой заповеди что-нибудь говорилось о простынях. Но раз так было написано на стене, то сомневаться не приходилось. Случайно проходивший мимо Визгун, сопровождаемый двумя или тремя псами, тут же всё надлежащим образом разъяснил.
– Вы, товарищи, уже слышали, что мы спим в кроватях? – спросил он. – А почему бы и нет? Ведь вы же не думаете, что это запрещено? Слово «кровать» означает, собственно, «место, где спят». Строго говоря, груда соломы – это тоже кровать. Закон запрещает спать на простыне, которая действительно является людской выдумкой. Мы убрали все простыни с кроватей и спим на одеялах. Да, это удобно. Но могу вам сказать, товарищи, не удобнее, чем мы того заслуживаем! Ибо сколько трудов и забот ложится на наши плечи! А ведь и нам надо иногда отдохнуть! Ведь вы же не хотите, чтобы мы надорвались на работе и перестали справляться со своими обязанностями? Ведь вы же не хотите, чтобы Джонс вернулся?
Животные тут же заверили его в этом, и толки о том, где спят свиньи, с этого дня прекратились. А когда через несколько дней Визгун объявил, что свиньи отныне будут вставать по утрам на час позднее других, то жалоб и недовольства по этому поводу не возникло.
К осени животные буквально падали от усталости, но были довольны собой. Год выдался тяжелый, и запасы пищи на зиму после продажи части урожая зерна и сена не были слишком обильны, но мельница вознаграждала за всё. Она была возведена уже наполовину. После жатвы случилось несколько сухих и ясных деньков, и животные налегли в эти дни на работу еще усерднее, чем раньше. Они полагали, что есть смысл потратить больше сил на добычу камня, лишь бы поднять стены мельницы еще на один фут. Боксер даже вставал по ночам, чтобы часок-другой в одиночестве поработать при свете полной осенней луны. В свободные минуты животные прохаживались вокруг наполовину отстроенной мельницы, восхищаясь прямизной и крепостью стен и поражаясь, как это им всё удалось. Только старый Бенджамин не выражал никакого энтузиазма насчет мельницы, хотя, по обыкновению, помалкивал. Он только говорил, что «ослы живут долго», и большего от него было невозможно добиться.
Наступил ноябрь. Задули яростные юго-западные ветры. Строительство пришлось приостановить, потому что дожди не давали замешивать цемент. Однажды ночью была особенно страшная буря, такая, что строения фермы зашатались, потрясённые до основания, а с крыши амбара сорвало несколько черепиц. Тревожно кудахтая, в страхе проснулись куры, потому что всем им одновременно приснился отдаленный ружейный выстрел. Утром животные вышли из стойл и сараев и увидели, что флагшток сломан, а в нижнем конце сада валяется вяз, вырванный, как редиска, с корнем. Но то, что они увидели чуть позже, вызвало общий вопль отчаяния. Ужасное зрелище предстало перед их глазами: мельница лежала в развалинах!
