Текст книги "Дорога на Уиган-Пирс"

Автор книги: Джордж Оруэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 40 страниц)

На практике всё зависит от местных условий. Когда в Испанию с делегацией приехал Макстон, испанские коммунистические газеты «La Verdad», «Frente Rojo» и другие сразу же окрестили его троцкистско-фашистским агентом и шпионом гестапо. Однако английские коммунисты не спешили с таким обвинением. В английской коммунистической прессе Макстона назвали просто «реакционером и врагом рабочего класса», что звучит гораздо мягче. Причина проста: английская коммунистическая пресса получила несколько строгих уроков и опасалась привлечения к судебной ответственности за клевету. Тот факт, что подобное обвинение не появилось в стране, где его нужно доказать, уже говорит о его лживости.

Может показаться, что я слишком долго обсуждаю обвинения против ПОУМ. По сравнению с ужасами гражданской войны эта междоусобная грызня партий с неизбежными лживыми обвинениями может выглядеть ничтожной. Но это не совсем так. Я верю, что навешивание ярлыков, кампания в прессе и создаваемое всем этим умонастроение способны нанести большой ущерб антифашистскому делу.

Всякий, кто уделял внимание коммунистической тактике расправы с политическими оппонентами, знает, что сфабрикованные обвинения – обычный метод коммунистов. Сегодня они клеймят «фашиствующих троцкистов», вчера клеймили «социал-фашистов». Прошло всего шесть или семь лет с тех пор, как советский суд «доказал», что вожди Второго Интернационала, включая Леона Блюма и известных представителей английской Лейбористской партии, подготовили гигантский заговор, предусматривающий военное вторжение на территорию СССР. Тем не менее, сегодня французские коммунисты не возражают, что их лидером стал Блюм, а английские коммунисты всеми силами стараются пробраться в Лейбористскую партию. Не думаю, чтобы такие резкие заявления приносили пользу даже с сектантской точки зрения. Нет никаких причин сомневаться, что обвинения в «фашиствующем троцкизме» сеют только ненависть и рознь. Повсюду рядовых коммунистов настраивают на бессмысленную «охоту на ведьм», и партии типа ПОУМ, причисленные к антикоммунистическим, оказываются в недееспособном положении отверженных. В мировом рабочем движении наметился опасный раскол: еще несколько клеветнических нападок на людей, всю свою жизнь отдавших борьбе за социализм, еще несколько фальшивых обвинений, вроде тех, что предъявили ПОУМ, – и примирение станет невозможным. Остается только одно – вести политические дискуссии и тем сглаживать разногласия. Между коммунистами и теми, кто занимает (или заявляет, что занимает) левую позицию, разногласия действительно серьезные. Коммунисты придерживаются мнения, что фашизм можно победить в союзе с некоторыми кругами капиталистического общества (народным фронтом), а их оппоненты убеждены, что этот тактический ход лишь расширит поле деятельности фашистов. Этот вопрос должен быть решен правильно; в противном случае мы можем обречь себя на столетия почти полного рабства. Но до сих пор, кроме воплей о фашиствующих троцкистах, никаких толковых дискуссий не проводилось. Мне, к примеру, бессмысленно спорить с членом коммунистической партии о том, кто прав, а кто виноват в барселонских уличных боях, потому что ни один коммунист – ни один «верный» коммунист – не признáет, что я говорю правду о фактическом ходе событий. Если он следует «партийной линии», то вынужден будет обвинить меня во лжи или, на худой конец, в том, что я основательно запутался. И еще прибавить, что журналисты «Daily Worker» (находящиеся в тысяче миль от центра событий) лучше разбираются в барселонских событиях, чем я. О какой дискуссии тут можно говорить? Здесь даже и минимального понимания не достигнешь. Что докажешь человеку, считающему таких людей, как Макстон, фашистскими шпионами? Это одно делает невозможным серьезное обсуждение проблемы. Всё равно как если бы посреди шахматного турнира один из соперников вдруг завопил бы, что другой повинен в поджоге и двоеженстве. Истинная задача так и не была бы решена. Клеветой ничего не добьешься.

Глава 12

Дня через три после боев в Барселоне мы вернулись на фронт. После уличных сражений (и особенно после газетных перебранок) было трудно думать о войне в той же наивно-идеалистической манере, что и прежде. Любой человек, проведя несколько недель в Испании, почувствовал бы некоторое разочарование. Мне припомнился один журналист, с которым я познакомился в первый же день моего пребывания в Барселоне; он тогда сказал: «Эта война – такое же жульничество, как и все остальные». Его слова меня шокировали, и в то время (это был декабрь) я ему не поверил. И сейчас, в мае, всё еще было не так плохо, но с каждым днем становилось хуже. Всякая война несет с собой нарастающее разложение, которое с каждым месяцем усиливается: ведь личная свобода и правдивая пресса не сочетаются с военной эффективностью.

Уже можно было догадаться, какой оборот примут события. Несомненно, правительство Кабальеро падет, а его место займет правительство правого фланга под сильным влиянием коммунистов (что и произошло через неделю-другую).

Новое правительство поставило перед собой цель раз и навсегда разделаться с профсоюзами. После предполагаемого разгрома Франко будущее не сулило ничего хорошего – даже если не брать во внимание огромные проблемы по реорганизации Испании. Газеты писали об испанской войне как о «битве за демократию», но это был чистой воды вздор. Будучи в своем уме, никто не мог надеяться на демократическое устройство страны даже в английском или французском варианте: ведь из войны Испания, без всякого сомнения, выйдет истощенной и раздробленной. Рабочий класс упустил свой шанс – в стране будет установлена диктатура, и дальнейшее развитие страны пойдет в направлении некой разновидности фашизма. Этот фашизм получит более благозвучное название и, так как это все-таки Испания, будет человечнее и менее «эффективным», чем в Германии или Италии. Хуже, если победит Франко: в таком случае диктатура будет суровой, – но оставалась еще вероятность, что война закончится разделом Испании – либо на районы с конкретными границами, либо на самостоятельные экономические зоны. Каждый вариант был по-своему неутешительным.

Но это не означало, что не стоит сражаться против оголтелого фашизма Франко и Гитлера. Какие бы ошибки ни совершило послевоенное правительство, режим Франко – еще хуже. Для рабочих – городского пролетариата – было не столь важно, кто выиграет войну, но Испания – сельскохозяйственная страна, и крестьяне, несомненно, выиграли бы от победы республиканцев. Большинство захваченных крестьянами земель осталось бы в их собственности, произошел бы передел земли на территории франкистов, и уж точно крестьяне избавились бы от прикрепленности (своего рода крепостной зависимости) к землям помещиков. Если правительству удастся вывести страну из войны, оно должно быть антиклерикальным и антифеодальным. Ему придется, хотя бы первое время, держать церковь в узде и заняться модернизацией страны: строить дороги, развивать просвещение и здравоохранение. (Кое-что в этом плане делалось и во время войны.) С другой стороны, Франко, даже если не считать его марионеткой Италии и Германии, взят за горло крупными помещиками и находится во власти военно-клерикальной реакции. Народный фронт может быть сомнительной аферой, но Франко – анахронизм. Желать ему победы могут только миллионеры и романтики.

Более того, в течение какого-то времени существовал международный престиж фашизма, и мысль об этом феномене мучила меня постоянно. С 1930 года фашисты одерживали победу за победой; теперь пришло время их проучить, и неважно, кто это сделает. Если б нам удалось сбросить Франко и его иностранных приспешников в море, это послужило бы на благо мира, даже если бы в Испании воцарилась удушающая диктатура, а ее лучшие люди оказались в тюрьме. Так что войну надо было непременно выиграть.

Вот так я представлял себе ситуацию в то время. Должен сказать, что сейчас я гораздо выше ставлю правительство Негрина, чем в момент прихода того к власти. Оно мужественно вело труднейшую борьбу и проявило такую политическую терпимость, какой никто не ожидал. Но я по-прежнему убежден (если только Испания не распадется на отдельные области; тогда трудно что-то предвидеть), что у послевоенного правительства будут фашистские наклонности. Я остаюсь при своем мнении, и пусть время покажет, прав я или нет.

Мы уже были на передовой, когда до нас дошло известие, что, возвращаясь в Англию, Боб Смилли^[260] арестован на границе, доставлен в Валенсию и брошен в тюрьму. Смилли находился в Испании с прошлого октября. Несколько месяцев он работал в штабе ПОУМ, затем, когда приехали другие члены Независимой лейбористской партии, отправился с ополчением на фронт, решив пробыть там три месяца перед возвращением в Англию, где собирался принять участие в пропагандистском туре. Прошло некоторое время, прежде чем мы узнали, за что его арестовали. Его держали в одиночной камере, и даже адвокату не разрешали с ним встретиться. В Испании (по крайней мере, на практике) habeas corpus^[261] не существует. Можно провести в камере несколько месяцев без предъявления обвинения, не говоря уже о суде. Наконец, мы узнали от одного вышедшего на свободу человека, что Смилли арестовали за «ношение оружия». «Оружием» были две примитивные ручные гранаты, которые использовались в начале войны. Смилли вез их домой, хотел продемонстрировать на лекциях вместе с осколками бомб и прочими наглядными пособиями. Из гранат была удалена взрывчатка, остались пустые и безопасные металлические цилиндры. Было ясно, что это только предлог: на самом деле его арестовали за связь с ПОУМ. Уличные бои в Барселоне только утихли – и власти не хотели выпускать из страны очевидца, который мог опровергнуть официальную версию событий; людей задерживали на границе под самыми разными предлогами. Возможно, изначально Смилли хотели задержать всего на несколько дней. Несчастье, однако, в том, что если уж ты оказался в испанской тюрьме, то задержишься там надолго – по приговору суда или без него.

Наша часть всё еще стояла под Уэской, только теперь ее передвинули чуть вправо – и мы находились напротив фашистской позиции, которую несколько недель назад захватили и какое-то время удерживали. Я теперь был teniente, что соответствует второму лейтенанту^[262] в английской армии, и под моим началом было около тридцати человек – англичан и испанцев. Документы о моем назначении были отправлены, но судьба их была неизвестна. Ранее офицеры ополчения отказывались от званий: хоть и это означало прибавку к жалованью, но противоречило принципу равенства, царящему в ополчении. Теперь всё изменилось. Бенджамина произвели в капитаны, а Копп дожидался звания майора. Правительство не могло обойтись без офицеров в ополчении, но старалось не давать им звания выше майора: желая, по-видимому, сохранить более высокие звания для офицеров регулярной армии и выпускников офицерских школ. В результате в нашей дивизии (и, без сомнения, во многих других) сложилась такая ситуация, что дивизионный командир, бригадный командир и батальонный командир – все были майоры.

На фронте было затишье. Бои за дорогу на Хаку прекратились и не возобновлялись до середины июня. Главную угрозу для нас представляли снайперы. Окопы фашистов находились в 150 метрах от нашего лагеря, но располагались значительно выше, по обе стороны, так что наша позиция клином врезалась в расположение противника. Самым опасным местом был угол этого клина – там мы несли основные потери от снайперских пуль. Время от времени фашисты стреляли по нам из гранатомета – раздавался ужасный грохот, поистине пугающий: снаряд летел беззвучно, и мы не успевали укрыться. Впрочем, большой опасности он не представлял: ямка, которую он оставлял в земле, была не больше таза.

Ночи стояли теплые, но днем отчаянно пекло; москиты совсем озверели, и еще, несмотря на привезенную из Барселоны чистую одежду, мы быстро обовшивели. В покинутых садах на ничейной земле цвели вишни. Два дня лило как из ведра, блиндажи затопило, бруствер ушел на фут в землю. После такого потопа пришлось основательно повозиться в глине, копая ужасными испанскими лопатами без ручек, которые к тому же гнулись, как оловянные ложки.

Нашей роте обещали прислать миномет, и я его ждал с большим нетерпением. По ночам мы по-прежнему патрулировали, но теперь это было опаснее, чем прежде: у фашистов стало больше бойцов, и они проявляли бóльшую осторожность. Рядом с проволочными заграждениями они раскидали пустые консервные банки – и, услышав позвякивание, моментально открывали пулеметный огонь. Днем мы стреляли по фашистам с ничейной земли. Для этого надо было проползти метров сто и залечь в канаве, поросшей густой травой, откуда открывался вид на щель в фашистском бруствере. В канаве мы установили опору для стрельбы. Если подождать, раньше или позже можно было увидеть торопливо пробегавшую за отверстием фигурку в армейской форме. Нас такая игра забавляла: фашисты не догадывались, откуда стреляют. Я несколько раз стрелял, но не уверен, что в кого-то попал. Это маловероятно: стрелок я никудышный.

Но всё случилось с точностью до наоборот: меня подстрелил фашистский снайпер. До этого я успел провести на передовой около десяти дней. Пулевое ранение – интересная вещь, и, мне кажется, об этом стоит рассказать подробнее.

Это случилось в углу бруствера в пять часов утра. Самое опасное время: ведь солнце вставало у нас за спиной, и высунувшаяся над ограждением голова была хорошей мишенью. Я как раз отдавал распоряжения о смене караула. Неожиданно в мои слова ворвалось нечто – трудно описать, что именно, хотя свои ощущения я помню очень живо.

Грубо говоря, мне показалось, что я нахожусь в центре взрыва. Внезапный грохот, огненная вспышка и сильный удар – боли я не почувствовал, а только страшный удар, словно я коснулся оголенных проводов, и еще невыносимая слабость, будто проваливаюсь в пустоту. Мешки с песком впереди меня поплыли куда-то вдаль. Я сразу понял, что ранен, но решил, сбитый с толку ударом и вспышкой, что случайно выстрелила винтовка соседа. Всё произошло меньше чем за секунду. В следующий момент ноги мои подкосились – и я рухнул на землю, сильно ударившись головой, но почему-то не испытал при этом боли. В помутившемся сознании мелькнула мысль, что меня тяжело ранило, но я по-прежнему не чувствовал боли в обычном смысле слова.

Американец-часовой, с которым я только что говорил, бросился ко мне. Нас обступили люди. Как всегда, началась суматоха. «Поднимите его! Куда его ранило? Расстегните рубашку!» – и так далее. Американец попросил нож, чтобы разрезать рубашку. Я вспомнил, что у меня в кармане есть нож, и попытался его достать, но правая рука не подчинялась. Не испытывая боли, я почувствовал смутное удовлетворение. Это должно понравиться жене: она всегда хотела, чтоб меня легко ранило, – тогда я бы не погиб в большом бою. Потом вдруг во мне проснулся интерес: куда же и как сильно меня ранило? Я так ничего и не ощущал, но появилось чувство, что рана где-то спереди. Я попытался заговорить, но голоса не было, вырвался только слабый писк. Со второй попытки мне удалось спросить, куда же все-таки меня ранило. «В шею», – ответили мне. Генри Уэбб, наш санитар, принес бинт и одну из бутылочек спирта, которые нам выдавали для перевязок. Когда меня поднимали, изо рта полилась кровь. Стоявший позади испанец сказал, что пуля прошла навылет. Спирт, который в обычное время жег огнем, я ощутил на ране приятной прохладой.

Меня снова положили, и кто-то побежал за носилками. Услыхав, что пробило шею, я решил, что это конец: я не слышал, чтобы человек или животное с пулей в шее выживали. Из уголка рта у меня сочилась кровь. «Затронута артерия», – подумал я. Интересно, сколько можно протянуть с порванной сонной артерией? Вероятно, всего несколько минут. Всё было как в тумане. Минуты две я не сомневался, что умираю. Это тоже было интересно – я хочу сказать, интересно, какие мысли приходят тогда в голову. Первая мысль, ясно, была о жене. Затем – страшное негодование, что приходится покидать этот мир, который в принципе меня устраивал. Острое и тягостное чувство. Такое глупое невезение бесило. Какая нелепость! Получить ранение даже не в бою, а в убогом окопе, из-за собственной неосторожности. Я успел подумать и о ранившем меня человеке – кто он? Испанец или иностранец? Понял он, что попал в цель? Я не держал на него зла. Если он фашист, я тоже мог его убить, но, если б в этот момент его подвели ко мне как пленного, – я поздравил бы его с метким выстрелом. Впрочем, если по-настоящему умираешь, мысли могут быть совсем другие.

Я уже лежал на носилках, когда правая рука вдруг ожила, и меня пронзила острая боль. На какое-то время я подумал, что, падая, я ее сломал, но нарастающая боль даже успокоила меня: ведь известно, что ближе к смерти боль притупляется. Я воспрял духом – и только жалел четырех бедолаг, которые, обливаясь по́том и скользя, тащили на плечах носилки со мной. До санитарной машины было полторы мили по неровной скользкой дороге. Всего за пару дней до этого я сам помогал нести раненого – и знал, какая это мука. Мое лицо щекотали листья серебристых тополей, местами подступавших к нашим окопам; и я подумал: как прекрасно жить в мире, где растут серебристые тополя! От нестерпимой боли я стал отчаянно ругаться, но недолго – пришлось сдерживаться: от напряжения начинала идти кровь.

Врач перевязал рану, сделал укол морфия и отправил меня в Сиетамо. Лазарет в Сиетамо – это наспех сколоченные бараки, где раненых держали несколько часов, а потом отправляли в госпитали Барбастро или Лериды. От морфия я как-то отупел, но боль не прекращалась, я не мог двигаться и постоянно сглатывал кровь.

В испанских лечебницах своеобразное меню для тяжелораненых: медсестра пыталась впихнуть в меня плотный обед из супа, яиц и тушеного мяса. Ее удивил мой отказ от такой царской пищи. Я попросил сигарету, но в то время, как нарочно, были перебои с табаком и курева не нашлось. Ко мне пришли два друга, отпросившиеся с передовой, чтобы навестить меня.

– Привет! Ты живой? Это хорошо. Дай нам твои часы, револьвер и электрический фонарик. И нож, если есть.

Они забрали с собой всё, что можно было унести. Так всегда поступали: имущество раненого быстро делили между собой. И это было правильно: часы, оружие и прочие вещи представляли на фронте большую ценность, и, если их не забрать сразу, непременно украдут по дороге.

К вечеру набралось достаточно больных и раненых; их, и меня в том числе, загрузив в несколько санитарных машин, повезли в Барбастро. Ну и поездка! Говорили, что в этой войне, считай, тебе повезло, если ранят в руку или ногу, но если в живот – кранты. Теперь я понял, почему. Никто с внутренним кровотечением не выдержит многокилометрового путешествия по крытым щебенкой, развороченным грузовиками дорогам, которые не ремонтировались с начала войны. Трах-тарарах, вот это тряска! Мне припомнилось раннее детство и ужасные качели в Уайт-сити. Нас даже не привязали к носилкам. В левой руке у меня хватило сил, чтобы придерживаться за край носилок, но, помнится, один бедняга просто валялся на полу и, думаю, ужасно страдал. А другой, ходячий, сидел в углу машины и блевал, не переставая.

Госпиталь в Барбастро был переполнен, койки почти касались друг друга. На следующее утро некоторых из нас погрузили в санитарный поезд и отправили в Лериду.

В Лериде я пробыл пять или шесть дней. В этом большом госпитале лежали вперемешку больные, раненые и обычные гражданские пациенты. В моей палате были и тяжелораненые. Рядом со мной лежал темноволосый юноша, серьезно больной, и ему давали лекарство, из-за которого его моча становилась зеленой, как изумруд. На нее приходили пялиться из других палат. Говоривший по-английски коммунист из Голландии, узнав, что в госпитале лечится англичанин, пришел познакомиться и принес английские газеты. Мы подружились. Его тяжело ранило во время октябрьских боев, каким-то чудом доставили в местный госпиталь, и здесь он обосновался, женившись на медсестре. Из-за ранения его нога ссохлась до такой степени, что была не толще моей руки. Находившиеся в отпуске два ополченца, с которыми я познакомился в первую неделю на фронте, пришли в госпиталь навестить своего друга и узнали меня. Им было не больше восемнадцати. Они стояли, переминаясь с ноги на ногу, подле моей кровати, не зная, что сказать, а потом в порыве сочувствия внезапно вытащили из карманов весь свой табак, сунули его мне и быстро скрылись, чтобы я не успел отказаться. Как это характерно для испанцев! Позже я узнал, что в городе нельзя купить табак и они отдали мне недельный паек.

Через несколько дней я смог подняться и ходил с рукой на перевязи: так она меньше болела. Какое-то время меня мучили внутренние боли от падения, голос почти совсем пропал, но боль от раны я не чувствовал. Говорят, так обычно и бывает. Острый шок от сильного пулевого ранения заглушает боль, а вот неровный осколок от снаряда или бомбы, ударяющий с меньшей силой, причиняет страшную боль. При госпитале был красивый сад с прудом, где резвились золотые рыбки и еще какие-то темно-серые рыбешки – уклейки, кажется. Я сидел там часами, наблюдая за ними. Порядки в Лериде показали мне, как поставлена санитарная служба на Арагонском фронте; про другие ничего не могу сказать. В некоторых отношениях госпитали хорошие: опытные врачи, достаточное количество лекарств и оборудования. Но есть два существенных недостатка, погубившие, не сомневаюсь, сотни или тысячи людей, которых можно было спасти.

Во-первых, прифронтовые госпитали играли в основном роль эвакуационных пунктов. Оперировали или лечили раненого только в том случае, если он был в настолько тяжелом состоянии, что о транспортировке речь идти не могла. Теоретически большинство раненых следовало сразу отправлять в Барселону или Таррагону, но из-за отсутствия транспорта их часто привозили туда через неделю или дней через десять. До этого они валялись в Сиетамо, Барбастро, Монсоне, Лериде и прочих местах, не получая никакого лечения, помимо перевязок, – и то не регулярно. На бойцов с ужасными осколочными ранениями и раздробленными костями накладывали что-то вроде тугого чехла из бинтов и гипса, на котором карандашом писали диагноз; как правило, этот чехол снимали только в Барселоне или Таррагоне спустя десять дней. До этого следить за состоянием раны было невозможно: врачи не могли справиться с большим объемом работы и, проходя мимо несчастных, только говорили: «Всё будет хорошо. В Барселоне о вас позаботятся». Постоянно ходили слухи, что санитарный поезд отправится в Барселону mañana, то есть завтра.

Во-вторых, недоставало квалифицированных медсестер. Вероятно, так получилось из-за того, что до войны эту работу выполняли преимущественно монахини. У меня нет никаких претензий к испанским медсестрам, они всегда проявляли ко мне доброту, но, к сожалению, были невежественны в медицинском отношении. Все они знали, как измерять температуру, некоторые даже умели наложить повязку, – но на этом их познания заканчивались. В результате те, кто был слишком болен, чтобы позаботиться о себе, оставались без внимания. Кто-то мог неделю лежать с запором; к тому, кто был слишком слаб, чтобы самому помыться, подолгу не подходили (один несчастный с раздробленной рукой жаловался мне, что его три недели не умывали). Даже постели могли долго не перестилать. А вот кормили в госпиталях всегда хорошо, даже слишком. В Испании традиция кормить больных обильной и сытной пищей гораздо крепче, чем в других странах, – и в Лериде она поддерживалась. В шесть утра приносили завтрак, который состоял из супа, омлета, тушеного мяса, хлеба, белого вина и кофе. Обед был еще обильнее – и это в то время, когда гражданское население серьезно недоедало. Испанцы, похоже, не понимали, что такое лечебное питание. И здоровые, и больные ели одно и то же – жирную, обильную пищу, от души заправленную оливковым маслом.

Однажды утром объявили, что всех раненых из нашей палаты сегодня же отправляют в Барселону. Мне удалось послать жене телеграмму о моем неожиданном приезде, потом нас рассадили по автобусам и повезли на вокзал. И только когда поезд тронулся, сопровождающий нас санитар случайно обронил, что на самом деле нас везут не в Барселону, а в Таррагону. Возможно, это была прихоть машиниста. «Как по-испански!» – подумал я. Однако поезд согласились задержать, чтобы я мог послать новую телеграмму, – и это тоже было по-испански. И уж совсем по-испански было то, что обе телеграммы так и не дошли по назначению.

Нас разместили в вагонах третьего класса с деревянными скамьями, хотя многие тяжелораненые только сегодня впервые встали с постели. Вскоре от жары и тряски половина из них была в обморочном состоянии; некоторых рвало на пол. Санитар прокладывал себе путь сквозь валявшихся повсюду раненых и брызгал воду из большого бурдюка в рот то одному, то другому. Вода была премерзкая. До сих пор помню ее вкус.

Мы въехали в Таррагону на закате. Железная дорога шла вдоль берега на расстоянии брошенного камня. Когда наш состав вкатил на станцию, от перрона как раз отходил на фронт поезд с бойцами из интернациональной бригады. Толпа людей на мосту махала им вслед. Поезд был очень длинный, битком набитый солдатами; на открытых платформах стояли орудия, и вокруг них тоже толпились люди. Я отчетливо помню этот отходящий в вечернем свете состав: смуглые, улыбающиеся лица в каждом окне, длинные стволы винтовок, развевающиеся алые шарфы – и всё это медленно скользило мимо нас на фоне бирюзового моря.

«Extranjeros («иностранцы»), – сказал кто-то рядом. – Это итальянцы». Конечно, то были итальянцы. Никто другой не смог бы сбиться в такие живописные группы и с такой грацией отвечать на приветствия толпы. И эта грация не уменьшалась пропорционально выпитому вину (половина мужчин в поезде держала в руках наполовину пустые бутылки). Позже нам рассказали, что эти части были в составе войска, одержавшего в марте знаменитую победу при Гвадалахаре. Теперь, после отпуска, их переводили на Арагонский фронт…Боюсь, что многие из них положили головы под Уэской спустя всего несколько недель. Те из нас, кто мог ходить, встали, чтобы приветствовать итальянцев. Кто-то махал костылем из окна, кто-то в салюте вскидывал забинтованную руку. Аллегорическая картина войны: поезд со здоровыми, веселыми бойцами горделиво катит по рельсам, а навстречу медленно движется санитарный поезд с искалеченными в боях людьми. И всё же орудия на открытых платформах заставляют сильнее биться сердца раненых, пробуждая постыдно-воинственный дух, от которого так трудно освободиться… Как и от мысли, что война – все-таки славное дело!

В большом таррагонском госпитале лежали раненые с разных фронтов. Каких тут только не было ранений! Некоторые раны лечили, видимо, по последнему слову медицины, но глядеть на это было страшно. Рану оставляли полностью открытой, без всякой повязки, от мух ее предохраняла марлевая сетка, натянутая на проволочную рамку. Под сеткой виднелось кровавое месиво. Голова одного человека, раненного в лицо и шею, была упакована в некий сферический шлем из марли; рот его был плотно закрыт, в губах он сжимал трубочку, через которую дышал. Бедняга, он выглядел таким одиноким; взгляд его потерянно блуждал по палате, он смотрел на тебя сквозь марлевую сетку, не в состоянии вымолвить ни слова. В Таррагоне я пробыл три или четыре дня. Силы постепенно возвращались, и однажды я мелкими шагами дошел до берега моря. Странно было видеть, что там продолжается курортная жизнь: уютные кафе вдоль моря, упитанные местные буржуи плещутся в волнах и загорают в шезлонгах, как будто нет никакой войны. Однако я видел утопленника, так уж вышло, хотя казалось невероятным, что можно утонуть в таком мелком и теплом море.

Наконец, на восьмой или девятый день после ранения, мою рану обследовали. В операционной, куда привозили новеньких, врачи огромными ножницами взрезáли гипс, в который на эвакуационных пунктах закатывали раненых со сломанными ребрами и ключицами. Из этих разрезанных неуклюжих панцирей выглядывали взволнованные грязные лица, заросшие недельной щетиной.

Врач – живой, красивый мужчина лет тридцати – усадил меня на стул, захватил мой язык куском грубой марли, вытащил его, насколько смог, засунул мне в рот зеркальце дантиста и попросил сказать: «А…». Я говорил «А…», пока мой язык не стал кровоточить и из глаз не заструились слёзы. Тогда врач сказал, что часть голосовых связок парализована.

– А когда ко мне вернется голос? – прошептал я.

– Голос? Да никогда, – весело ответил врач.

К счастью, он ошибся. Около двух месяцев я мог только шептать, но потом неожиданно голос вернулся: другая связка «компенсировала» потерю. Боль в руке оставалась: пуля попала в пучок шейных нервов. Эта боль, сродни невралгии, мучила меня постоянно около месяца, особенно ночами, и я почти не спал. Пальцы правой руки тоже почти не двигались. Даже сейчас, пять месяцев спустя, я не могу пошевелить указательным пальцем – странное последствие ранения в шею.

Моя рана была в своем роде курьезом, и доктора, осматривая ее, цокали языком: «Que suerte! Que suerte!»^[263] Один из них сказал с важным видом, что пуля прошла в миллиметре от артерии. Уж не знаю, как он это определил. Впрочем, все, кого я видел в то время – доктора, медсёстры, практиканты или такие же пациенты, как я, – в один голос говорили, что мне необыкновенно повезло: если прострелено горло, шансов выжить практически нет.

Глава 13

В последние недели, проведенные мною в Барселоне, в городе установилась неприятная атмосфера подозрительности, страха, неуверенности и плохо скрытой ненависти. Майские бои оставили после себя неизгладимый след. С падением правительства Кабальеро к власти пришли коммунисты, наведением внутреннего порядка стали заниматься министры из их числа, и никто не сомневался: прежде всего они разделаются с политическими противниками. Пока всё было спокойно, и всё же меня не покидало чувство неопределенной опасности, сознание надвигающейся беды. Даже если у вас не было никаких заговорщицких планов, в самом воздухе витало нечто, отчего вы непроизвольно ощущали себя заговорщиком. Все опасливо перешептывались в уголках кафе: ведь за соседним столом мог сидеть доносчик.

Цензура печати породила разные слухи. Говорили, что правительство Негрина-Прието собирается прийти к военному соглашению с противником. В то время я был склонен в это верить: фашисты окружили Бильбао, а правительство ничего не делало, чтобы спасти город. По всей Барселоне развевались баскские флаги, по кафе ходили девушки, грохоча коробками для сбора пожертвований, по радио по-прежнему шел треп о «героических защитниках», – но реально баскам никто не помогал. Порой верилось, что правительство ведет двойную игру. Дальнейшие события показали, что я ошибался, но, похоже, приложив больше усилий, Бильбао можно было отстоять. Наступление на Арагонском фронте, пусть даже неудачное, заставило бы Франко оттянуть туда несколько частей, но правительство не отдавало приказа о наступлении, пока не стало слишком поздно: Бильбао уже пал.