Текст книги "Сайлес Марнер [= Золото и Любовь., Золотые кудри., Сила Марнер, ткач из Равело]"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Тут раздался стук в дверь, и Эппи пришлось встать, не ответив Сайлесу. Как она была хороша, со слезами умиления на глазах и легким румянцем на щеках, когда пошла отворить дверьI Увидев мистера и миссис Кесс, Эппи покраснела еще больше. Она низко присела перед ними и широко распахнула дверь.

– Извини, моя милая, что мы беспокоим вас в такой поздний час, – сказала миссис Кесс, беря Эппи за руку и глядя ей в лицо с симпатией и восхищением. Сама Нэнси была бледна и дрожала.

Придвинув стулья для гостей, Эппи стала рядом с Сайлесом напротив них.

– Ну, Марнер, – сказал Годфри, стараясь говорить спокойно, – я очень рад, что ваши деньги, которые пропадали столько лет, теперь снова при вас. Вы пострадали по вине одного из членов моей семьи, это меня крайне огорчает, и я чувствую себя обязанным возместить вам ущерб, как могу. Что бы я теперь ни сделал для вас, это будет лишь уплатой долга, даже если бы я имел в виду только покражу. Но, кроме золота, я еще за многое другое был и буду обязан вам, Марнер.

Годфри замолчал, вспомнив, что заранее договорился с женой начать разговор о своем отцовстве очень осторожно и, по возможности, отложить раскрытие тайны на будущее, чтобы постепенно подготовить Эппи. Нэнси настаивала на этом, понимая, как болезненно воспримет Эппи разоблачение отношений между ее отцом и матерью.

Сайлес, всегда чувствовавший себя неловко, когда с ним разговаривали люди «знатные», как мистер Кесс, высокий, цветущий мужчина, которого обычно приходилось видеть только верхом на лошади, ответил несколько принужденно:

– Я и так за многое должен благодарить вас, сэр! Что же касается кражи, я не считаю это потерей для себя, а если бы и считал, это все равно, – вы не можете отвечать за то, что случилось.

– Вы, конечно, вольны так рассуждать, Марнер, но я смотрю на это иначе. И, я надеюсь, вы позволите мне действовать согласно моим понятиям о справедливости. Я знаю, что вы довольствуетесь малым и всю жизнь много работали.

– Да, сэр, да, – задумчиво ответил Марнер. – Мне пришлось бы плохо без моей работы. Только она и спасала меня, когда я потерял все остальное.

– Правильно, – подтвердил Годфри, относя слова Марнера только к его физическим потребностям. – Вы неплохо поработали здесь в деревне, где всегда хватало работы для ткача. Но теперь такой труд, утомительный для глаз, вам уже не по силам, Марнер. Пора оставить работу и отдохнуть. Вы изрядно сдали, хотя вам еще не так много лет, а?

– Лет мне пятьдесят пять, сэр, или около того, – ответил Сайлес.

– О, так вы еще вполне можете прожить лет тридцать, – посмотрите на старого Мэси! А эти деньги, что лежат на столе, не такая уж большая сумма. Они не так много принесут, если отдать их под проценты, и на них долго не проживешь. Конечно, будь вы человек одинокий – тогда другое дело, а вам еще много лет придется содержать двоих.

– Ничего, сэр, – возразил Сайлес, на которого слова Годфри не произвели никакого впечатления, – я не боюсь нужды. Мы с Эппи отлично проживем. Мало у кого из рабочего люда отложено столько. Я не знаю, много ли значит это золото для людей знатных, но для меня это большие деньги, пожалуй даже слишком большие. Ведь нам нужно очень мало.

– Только был бы у нас садик, отец! – сказала Эппи и вспыхнула до ушей.

– Тебе хотелось бы иметь сад, моя милая? – вмешалась Нэнси, полагая, что такой оборот разговора может помочь ее мужу. – Я тебя понимаю – я сама очень много времени вожусь в саду.

– Да, в Красном доме у нас немало возни с садом, – подхватил Годфри, сам удивляясь тому, как трудно ему высказать предложение, казавшееся столь легким на расстоянии. – Вы очень много сделали для Эппи, Марнер, за эти шестнадцать лет. И вы, наверно, были бы рады видеть ее хорошо обеспеченной, не так ли? Она выглядит цветущей и здоровой, но едва ли она пригодна для тяжелой трудовой жизни – она не похожа на крепких девушек из рабочих семей. Вам, наверно, приятно было бы видеть, что о ней заботятся люди, которые могут оставить ей неплохое наследство и сделать из нее леди? Она для этого подходит больше, чем для тяжелой жизни, какая предстоит ей через несколько лет.

Легкая краска выступила на лице Марнера и сейчас же исчезла. Эппи же просто не понимала, зачем мистер Кесс столько говорит о вещах, казалось очень далеких от действительности. Но Сайлес уже почувствовал обиду и тревогу.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, сэр, – промолвил он, не располагая достаточным запасом слов, чтобы выразить те смешанные чувства, с которыми он слушал мистера Кесса.

– Вот что я хочу сказать, Марнер, – заявил Годфри, решившись наконец перейти к делу. – Мы с миссис Кесс, как вы знаете, бездетны, и нет рядом с нами никого, кто мог бы пользоваться нашим прекрасным домом и тем достатком, которого у нас больше, чем нужно для двоих. Вот почему нам хотелось бы иметь подле себя кого-нибудь, кто заменил бы нам дочь. Мы хотели бы взять Эппи к себе. Она будет для нас во всем как родная дочь. А вам, после того как вы положили столько трудов на ее воспитание, в вашем преклонном возрасте было бы большим утешением видеть ее счастливой. Кроме того, вы будете щедро вознаграждены. И Эппи, я уверен, будет всегда любить вас и сохранит глубокую благодарность к вам. Она будет часто навещать вас, и мы готовы сделать все возможное, чтобы обеспечить вам счастливую старость.

Годфри Кесс, человек простой, произнося эти слова, испытывал некоторое смущение, поэтому, естественно, выражался гораздо грубее, чем хотел бы, и легко мог обидеть человека впечатлительного. Пока он говорил, Эппи одной рукой обняла Сайлеса за шею, а другой любовно гладила его по голове: она чувствовала, что он весь дрожит. Когда мистер Кесс кончил, Сайлес еще некоторое время молчал, обессиленный борьбой противоречивых и равно мучительных чувств. Сердце Эппи замирало при виде отчаяния отца. Наклонясь к нему, она хотела как-нибудь его успокоить, но в этот миг чувство страха в Сайлесе взяло верх над всеми остальными, и он тихо сказал:

– Эппи, дитя мое, говори! Я не стану мешать твоему счастью. Поблагодари мистера и миссис Кесс.

Эппи сняла руку с плеча отца и шагнула вперед. Ее щеки пылали, но на этот раз не от робости: сознание, что отец борется с собой и страдает, заставило ее отбросить застенчивость. Она низко присела сначала перед миссис Кесс, потом перед мистером Кессом и сказала:

– Благодарю вас, мэм, благодарю вас, сэр, но я не покину отца, и никто не будет мне ближе его. Я не хочу стать леди, но все-таки большое вам спасибо, – Эппи еще раз присела. – Я не могу расстаться с людьми, к которым привыкла.

При последних словах губы Эппи задрожали. Она возвратилась к отцу и вновь обняла его, а Сайлес, подавив рыдание, схватил ее руку.

В глазах Нэнси стояли слезы, но вместе с участием к Эппи она, естественно, испытывала и горечь за мужа. Она не осмеливалась заговорить, не зная, что происходит сейчас в его душе.

Годфри испытывал раздражение, охватывающее всех нас, когда мы встречаем на пути неожиданное препятствие. Он пришел, полный раскаяния и решимости исправить ошибку, насколько это еще допускало время. Овладевшие им чувства требовали, чтобы он шел по заранее намеченному пути, который считал единственно правильным. Поэтому он не мог глубоко понять и одобрить чужие чувства, которые шли вразрез с его благими намерениями.

– Но я имею право на тебя, Эппи, самое священное из всех прав! – заявил он, и в голосе его, кроме волнения, слышался гнев. – Я обязан взять Эппи и обеспечить ее, Марнер! Она моя родная дочь, ее мать была моей женой. Я имею полное право на нее, и это право выше всех остальных.

Эппи вздрогнула и страшно побледнела. Но Сайлес, отбросивший свое главное опасение, что его желания могут пойти во вред Эппи, напротив, почувствовал, как в нем растет дух сопротивления отца, охраняющего свое детище.

– В таком случае, сэр, – ответил он с горечью, которая молчала в нем с того памятного дня, когда погибли его юношеские мечты, – в таком случае, сэр, почему же вы не заявили об этом шестнадцать лет назад? Почему вы не пришли за ней, пока я еще не успел полюбить ее, вместо того чтобы отнимать ее у меня сейчас, когда это все равно что вырвать сердце из моей груди? Бог дал ее мне, потому что вы отвернулись от нее, и он видит в ней мою дочь. У вас нет прав на нее! Когда человек отвергает благословение божье, это благословение достается тем, кто готов принять его.

– Это верно, Марнер. Я был неправ. Я раскаиваюсь в своем поведении, – сказал Годфри, который не мог не чувствовать справедливости слов Сайлеса.

– Рад это слышать, сэр, – ответил Марнер с еще большим волнением, – но раскаяние не меняет того, что продолжалось шестнадцать лет. Вот вы пришли сейчас и говорите: «Я ее отец». Но это не меняет наших чувств. Меня она зовет отцом с тех пор, как научилась произносить это слово.

– Я надеюсь, вы посмотрите на это более благоразумно, Марнер, – сказал Годфри, невольно смущенный неумолимой правдой слов ткача. – Ведь мы не собираемся забрать ее от вас совсем, с тем чтобы вы ее никогда больше не видели. Она останется рядом с вами и будет часто приходить к вам. Ее чувства к вам нисколько не изменятся.

– Не изменятся? – еще более возмутился Марнер. – Как они могут не измениться? Теперь мы едим одну и ту же пищу, пьем из одной чашки и думаем об одних и тех же вещах. Не изменятся! Пустой разговор! Это будет нам нож в сердце!

Годфри, по своему ограниченному житейскому опыту не способный понять всю глубину простых слов Марнера, снова рассердился. Ему казалось, что ткач просто эгоист (суждение, частое у тех, кто никогда не испытал своей собственной готовности к самопожертвованию), который противится настоящему благу Эппи. Он решил, что должен ради нее отстаивать свои права.

– Я думал, Марнер, – сурово сказал он, – я думал, ваша любовь к Эппи заставит вас радоваться, что на ее долю выпало такое счастье, и надеялся, что вы сумеете ради нее пойти на некоторые жертвы. Вы должны были бы помнить, что жизнь ваша не вечна и что сейчас Эппи находится в том возрасте, когда судьба ее может сложиться совсем иначе, чем в отцовском доме. Она может выйти замуж за простого рабочего, и тогда я никак не мог бы обеспечить ей полный достаток. Вы стоите на ее пути к благополучию, и хотя мне жаль причинять вам боль после того, что вы сделали для Эппи, а я только должен был сделать, все же я обязан настаивать на том, чтобы самому позаботиться о родной дочери. Я хочу выполнить свой долг.

Трудно сказать, кто был более потрясен этими словами Годфри: Сайлес или Эппи. Мысль усиленно работала в голове Эппи, когда она прислушивалась к спору между ее старым любимым отцом и этим новым, чуждым ей, который внезапно появился, чтобы занять место туманного призрака, надевшего кольцо на палец ее матери. Ее воображение умчалось назад в догадках о прошлом и вперед в догадках о том, что означает это вдруг обнаружившееся отцовство. В последней речи Годфри она уловила слова, которые дали ей ясно понять, что ее ждет. Однако не мысли о прошлом и будущем определили ее решение. Его определили те чувства, которые трепетали в каждом слове, произнесенном Сайлесом. Но слова Годфри, помимо этих чувств, вызвали в ней сознание неприемлемости того, что ей предлагали, и неприязнь к новому отцу.

А Сайлеса снова охватил страх, что обвинение Годфри, может быть, справедливо и что он, Сайлес, препятствует благу Эппи. Он долго молчал, борясь с собой, прежде чем произнести решающие слова. Наконец он дрожащим голосом промолвил:

– Я больше ничего не скажу. Пусть будет так, как вы хотите. Поговорите с ней. Я не буду вам мешать.

Даже Нэнси, при всей ее острой чувствительности в отношении собственных привязанностей, разделяла точку зрения мужа, что Марнер неправ в своем желании удержать Эппи после того как появился ее настоящий отец. Она понимала, какое это тяжкое испытание для бедного ткача, но ее свод законов не позволял ей даже сомневаться в том, имеет ли отец по крови преимущество перед каким-либо приемным отцом. Кроме того, Нэнси, привыкшая проводить жизнь в довольстве и наслаждаться преимуществами «солидного положения», не находила ничего привлекательного в скромных радостях и обычаях людей, рожденных в бедности. По ее мнению, Эппи, восстановленная в правах, принадлежащих ей по рождению, должна была вступить, хотя бы и поздно, на путь бесспорного блага. Поэтому она выслушала последние слова Сайлеса с облегчением и решила, как и Годфри, что цель их стараний достигнута.

– Эппи, дорогая моя, – сказал Годфри, глядя на дочь не без смущения, ибо сознавал, что она достаточно взрослая, чтобы судить его, – мы хотим, чтобы ты всегда питала любовь и благодарность к человеку, который столько лет был тебе отцом, и поможем тебе как можно лучше устроить его жизнь. Но мы надеемся, что ты полюбишь и нас. И хотя я столько лет не выполнял долга отца, сейчас и до конца моей жизни я хотел бы делать для тебя все, что в моих силах, и обеспечить тебя, как мое единственное дитя. А в моей жене ты найдешь лучшую из матерей. Это – благословение, которого ты не знала с тех пор, как достигла возраста, когда умеют его ценить.

– Моя милая, ты будешь для меня самым дорогим существом, – с нежностью в голосе сказала Нэнси. – Если у нас будет дочь, больше нам ничего не нужно.

Эппи не вышла вперед и не присела, как раньше. Она взяла руку Сайлеса в свои, крепко сжала ее, – это была рука ткача с ладонью и кончиками пальцев, чувствительными к такому пожатию, – и заговорила более решительно и более холодно, чем прежде.

– Благодарю вас, мэм, благодарю вас, сэр, за ваше предложение. Оно очень великодушно, но очень далеко от моих желаний. Если бы меня заставили покинуть моего отца и я бы знала, что он сидит тут один, думая обо мне и тоскуя, для меня больше не было бы радости в жизни. Мы жили счастливо с ним вдвоем, и я не могу быть счастлива без него. Он говорит, что у него не было на свете никого близкого, пока я не была послана ему, и у него не будет никого, если я уйду. Он заботился обо мне и любил меня с первого дня. Я останусь с ним, пока он жив, и никто никогда не станет между нами.

– Но уверена ли ты, Эппи, – тихо сказал Сайлес, – уверена ли ты, что никогда не пожалеешь, оставшись среди бедняков, когда ты могла бы иметь самые нарядные платья и все самое лучшее?

Это особенно смущало его, когда он слушал слова Эппи, полные преданной любви.

– Я никогда не пожалею об этом, отец, – сказала Эппи. – Я не знала бы, о чем думать и чего хотеть среди дорогих вещей, к которым я не привыкла. И мне было бы совсем нелегко носить красивые платья, ездить в коляске, сидеть на почетном месте в церкви и при этом знать, что люди, которые мне дороги, перестали считать меня своей. Что же осталось бы мне тогда?

Нэнси бросила на Годфри грустный вопрошающий взгляд. Но глаза его были опущены, и он водил концом палки по полу, словно о чем-то рассеянно размышляя. Она решила, что будет лучше, если разговор продолжит она.

– Все, что ты говоришь, вполне понятно, мое дорогое дитя. Совершенно естественно, что ты привязана к тем, кто тебя воспитал, – мягко сказала она. – Но у тебя есть долг перед твоим законным отцом. Жертвы, может быть, принесет не одна только сторона. Если твой отец отворяет перед тобой двери своего дома, мне кажется, ты не имеешь права поворачиваться к ним спиной.

– Я знаю и люблю только одного отца, – пылко ответила Эппи со слезами в голосе. – Я всегда думала о маленьком домике, где он будет сидеть в уголке, а я буду заботиться о нем и работать для него. Я не могу думать ни о каком ином доме. Я не была воспитана, чтобы стать леди, и мне это не по душе. Я люблю людей труда, их пищу, их образ жизни. И я дала слово, – горячо закончила она, роняя слезы, – рабочему человеку. Когда мы поженимся, он будет жить вместе с нами и поможет мне заботиться об отце.

Годфри поднял на Нэнси глаза, полные страдания. Лицо его горело. Это было крушение всех его планов, его надежды в какой-то степени искупить тягчайший в своей жизни проступок. Ему стало душно в комнате.

– Пойдем отсюда, – прошептал он.

– Мы не будем сейчас больше говорить об этом, – сказала Нэнси, вставая. – Мы твои благожелатели, моя дорогая, и ваши также, Марнер. Мы зайдем к вам в другой раз. Теперь уже становится поздно.

Этими словами она старалась смягчить внезапный уход ее мужа, ибо Годфри, не способный больше вымолвить ни слова, направился прямо к двери.

Глава XX

Нэнси и Годфри молча шли домой при свете звезд. Войдя в столовую, Годфри тяжело опустился в кресло, а Нэнси, сняв капор и шаль, подошла к камину и стала рядом с мужем, не желая ни на минуту оставлять его одного и все же боясь проронить хоть слово, которое могло бы причинить ему боль. Наконец Годфри повернул голову в ее сторону, взоры их встретились, и они долго, не шевелясь, смотрели друг другу в глаза. Такой полный доверия взгляд мужа и жены напоминает первое мгновение отдыха после большой усталости или спасения от огромной опасности. И не следует прерывать ни словом, ни движением чувство сладостного забвения.

Наконец Годфри протянул руку к жене, и когда Нэнси вложила в нее свою руку, привлек ее к себе и сказал:

– С этим все кончено!

Нэнси наклонилась к мужу и поцеловала его.

– Да, боюсь, мы должны отказаться от надежды сделать ее своей дочерью. Нехорошо было бы насильно заставить ее жить с нами. Мы не можем изменить ее воспитания и всего, что оно ей дало.

– Да, – подтвердил Годфри с решительностью, не похожей на его обычно равнодушную и небрежную речь, – существуют долги, которые мы не можем погасить, как денежные, добавив проценты за истекшие годы. Пока я все откладывал и откладывал признание, много воды утекло, и теперь уже поздно. Марнер был прав, говоря о человеке, отвергающем благословение: оно достается кому-нибудь другому. Когда-то я хотел, чтобы меня считали бездетным, Нэнси, – теперь я буду считаться бездетным против моей воли.

– Значит, ты не хочешь объявить всем, что Эппи твоя дочь? – немного помолчав, спросила Нэнси.

– Нет, от этого никому не будет пользы, один только вред. Я постараюсь сделать для нее все, что могу, при той жизни, которую она избрала. Нужно узнать, за кого она собирается выйти замуж.

– Если ты полагаешь, что нет необходимости объявлять об этом, – оказала Нэнси, решив, что теперь она может с полным правом сказать то, о чем раньше считала нужным молчать, – мне бы очень хотелось, чтобы отец и Присцилла ничего не узнали о прошлом, кроме, конечно, того, что произошло с Данси, – этого-то уж не скроешь!

– Я расскажу всю правду в моем завещании, – задумчиво сказал Годфри, – да, я непременно открою всю правду в моем завещании. Я бы не хотел, чтобы меня случайно в чем-либо изобличили, как изобличили Данси. Если же рассказать об этом сейчас, это вызовет только излишние затруднения. Теперь я обязан сделать все, чтобы дать Эппи такое счастье, какого она сама желает. Мне кажется, – добавил он, помолчав, – что она имела в виду Эрона Уинтропа. Я, помнится, видел, как они втроем, вместе с Марнером, шли из церкви.

– Что ж, он человек трезвый и трудолюбивый, – сказала Нэнси, пытаясь смотреть на вещи в возможно лучшем свете.

Годфри снова задумался. Потом поднял печальный взор на Нэнси и сказал:

– Она очень хорошенькая, славная девушка, не правда ли, Нэнси?

– Да, дорогой! У нее твои волосы и глаза. Удивляюсь, как я не замечала этого раньше.

– Мне кажется, теперь, узнав о том, что я ее отец, она невзлюбит меня. Я заметил, что ее обращение со мной с той минуты очень изменилось.

– Ей трудно представить себе, что Марнер – не ее отец, – сказала Нэнси, не желая подтверждать тяжелое впечатление, сложившееся у ее мужа.

– Она думает, что я виноват и перед ее матерью и перед ней. Она считает меня хуже, чем я есть. Она не может думать иначе и никогда не узнает всей правды. То, что моя дочь не любит меня, – тоже мое наказание, Нэнси. Со мной никогда не случилось бы этой беды, если бы я оставался верен тебе и не был таким глупцом. Я должен был знать, что ничего хорошего не выйдет, когда женился в первый раз и… когда потом отказался выполнить свой отцовский долг.

Нэнси молчала. Ее нравственные правила не позволяли ей смягчать то, что она считала заслуженными угрызениями совести. Немного спустя Годфри снова заговорил, но теперь его тон изменился – вместе с прежним самоосуждением в нем слышалась нежность.

– Несмотря ни на что, у меня есть ты, Нэнси, а я еще роптал и хотел еще чего-то, словно я его заслужил.

– Ты всегда был мне хорошим мужем, Годфри, – спокойно и искренне сказала Нэнси. – Мое единственное огорчение пройдет, если ты покоришься уготованной нам судьбе.

– Что ж, может быть и не поздно отчасти поправить и это. Но все-таки, что ни говори, есть вещи, исправить которые бывает слишком поздно.

Глава XXI

На следующее утро, сидя за завтраком, Сайлес сказал:

– Эппи, вот уже два года мне хочется кое-что сделать, и теперь, когда вернулись наши деньги, пора и выполнить мое желание. Я всю ночь ворочал это в голове и считаю, что мы могли бы отправиться завтра, пока еще стоят хорошие дни. Оставим дом и хозяйство на крестную, соберем вещи в узелок и пойдем.

– Куда же мы пойдем, папа? – спросила удивленная Эппи.

– Туда, где я раньше жил, в город, где я родился, а там – в Фонарное подворье. Мне хочется повидать пастора, мистера Пэстона, – может быть, там убедились, что я был невиновен в краже денег. Мистер Пэстон был человек просвещенный, я хочу потолковать с ним об этом обычае тянуть жребий. Кроме того, мне хотелось бы рассказать ему о здешних верованиях, – он, наверно, не слышал о них.

Эппи очень обрадовалась случаю посетить незнакомые места, ибо это сулило не только много любопытного и приятного, но и надежду, возвратившись, рассказать обо всем Эрону. Эрон гораздо лучше, чем она, разбирался во многих вещах. Поэтому для нее будет удовольствием разок оказаться в чем-нибудь более осведомленной. Миссис Уинтроп охватил смутный страх при мысли об опасностях, ожидающих их в таком продолжительном путешествии. Ее не раз пришлось всячески заверять, что им не придется сходить с проезжей дороги. Тем не менее, она была рада, что Сайлес навестит родные места и узнает, не снято ли с него ложное обвинение.

– Вам будет легче на душе до конца ваших дней, мастер Марнер, – сказала Долли. – И если в Фонарном подворье на самом деле знают, как вы говорите, какую-то светлую истину, нам она очень пригодится в жизни земной, и я была бы счастлива, если бы вы принесли ее с собою.

Итак, спустя четыре дня Сайлес и Эппи в праздничной одежде с маленьким свертком, завязанным в синий полотняный платок, пробирались по улицам большого фабричного города. Сбитый с толку переменами, происшедшими здесь за тридцать лет, Сайлес уже не раз обращался к прохожим с вопросом, как называется этот город, чтобы удостовериться, не ошибся ли он.

– Лучше спроси, где находится Фонарное подворье, отец, спроси у этого джентльмена с бахромой на плечах, который стоит у дверей лавки. Он не спешит, как все остальные, – сказала Эппи, встревоженная смущением отца и ошеломленная всем этим шумом, беспрерывным движением и множеством незнакомых, равнодушных лиц.

– Э, моя дорогая, он не знает, – сказал Сайлес, – такие важные люди никогда не заглядывали в Фонарное подворье. Но, может быть, нам удастся узнать, как пройти к Тюремной улице. А оттуда я знаю дорогу так, будто ходил по ней только вчера.

Наконец, после длительных расспросов и неоднократных поворотов, они очутились на Тюремной улице, где мрачные стены тюрьмы, первое, что соответствовало воспоминаниям Сайлеса, внушили ему уверенность, которую не дало название города, – что ткач находится на родине.

– А вот и тюрьма, Эппи, – с глубоким вздохом промолвил он, – она осталась прежней. Теперь уж я не боюсь заблудиться. Третий от тюремных ворот поворот налево – вот как нам надо идти.

– О, какая мрачная громадина! – воскликнула Эппи. – Совсем закрывает небо. Она еще хуже работного дома. Я рада, что ты больше не живешь в этом городе, отец. Неужели Фонарное подворье тоже похоже на эту улицу?

– Нет, дорогое дитя, – улыбаясь, ответил Сайлес. – Фонарное подворье куда меньше. Я и сам не любил бывать на этой улице, но подворье я очень любил. Однако даже магазины, и те изменились – что-то я их совсем не узнаю. Но я твердо знаю, где нам следует свернуть: третий переулок налево.

– Вот здесь, – продолжал он довольным тоном, когда они дошли до узкого прохода. – Дальше нам снова придется повернуть налево, потом пройти немного по Башмачному переулку, и мы очутимся у входа, что подле окна с большим выступом. Там еще рядом прорыта канава для стока воды. Я вижу все это как на ладони.

– Ах, как здесь душно, отец! – сказала Эппи. – Вот уж не думала я, что люди могут жить в такой тесноте. Какой чудесной покажется нам каменоломня, когда мы вернемся домой!

– Теперь и мне не нравится это место, дорогая, здесь какой-то ужасный запах. Не помню, чтобы раньше здесь так пахло.

То тут, то там из дверей мрачных домов выглядывали бледные, грязные лица, еще более усиливая беспокойство Эппи, и она вздохнула с облегчением, когда они завернули в Башмачный переулок, над которым открывалась более широкая полоса неба.

– Боже мой, – воскликнул Сайлес, – что это? Из Фонарного подворья гурьбой выходят люди, словно после молитвенного собрания, а час для этого совсем неподходящий, да к тому же будний день!

Внезапно он вздрогнул и остановился с видом крайнего изумления, встревожившим Эппи. Они находились перед входом большой фабрики, откуда толпой выходили мужчины и женщины на обеденный перерыв.

– Отец, – сказала Эппи, схватив его за руку, – что случилось?

Но ей пришлось не раз повторить свой вопрос, прежде чем Сайлес был в состоянии ответить.

– Все исчезло, дитя, – наконец промолвил он, задыхаясь от волнения. – Фонарного подворья больше нет. Оно было здесь – вот и тот дом и окно… Мне ли не знать это место! Дом остался таким же. Но тут прорубили новый вход, и теперь здесь большая фабрика! Все исчезло – часовня… все!

– Зайдем в эту лавочку, отец, где торгуют щетками. Ты посидишь там, хозяева позволят тебе, – сказала Эппи, которая всегда следила, как бы с отцом вновь не случился один из его странных припадков. – Может быть, там тебе и расскажут об этих переменах.

Но ни от щеточника, который обосновался в Башмачном переулке лишь десять лет назад, когда фабрика уже была построена, ни от кого-либо другого не удалось Сайлесу узнать о судьбе его друзей из Фонарного подворья и о пасторе Пэстоне.

– Фонарное подворье смели с лица земли, – рассказывал Сайлес Долли Уинтроп вечером в день своего возвращения. – Нет уже ни маленького кладбища, ни часовни. Не стало моего дома, и теперь нет у меня другого жилища, кроме здешнего. Я так никогда и не узнаю, стала ли им известна правда насчет кражи и мог ли бы мистер Пэстон разъяснить мне, почему так вышло со жребием. Неясно мне, миссис Уинтроп, неясно и, наверно, так и останется до конца моих дней.

– Да, мастер Марнер, – согласилась с ним Долли, которая сидела, внимательно слушая, со спокойным лицом, обрамленным теперь уже седыми волосами, – возможно, вы так и не узнаете. Видно, такова воля тех, что в выси, чтобы многое оставалось непонятным для нас. Но есть вещи, насчет которых у меня нет никаких сомнений, – это те, что встречаются в работе каждый день. Вас когда-то жестоко обидели, мастер Марнер, и, видно, вам так и не удастся узнать, какая правда скрыта за этим делом. Но все равно правда есть, мастер Марнер, хоть она и скрыта от нас.

– Да, – сказал Сайлес, – да, это так. С тех пор как бог послал мне дочь и я полюбил ее больше самого себя, у меня в душе стало светло, и я снова начал верить. А теперь, когда она говорит, что никогда не покинет меня, я буду верить до самой смерти.

Заключение

Пора года, когда над замшелыми оградами садов блещут пышной красой лиловые и золотистые гроздья сирени и акации и когда телята еще настолько малы, что выпивают целые ведра ароматного молока, считается в Рейвлоу наиболее подходящей для свадеб. Люди еще не настолько обременены работой, как бывает позднее, когда наступает время сыроварения и сенокоса. К тому же, невеста уже может надеть легкое подвенечное платье, которое в эти дни кажется особенно нарядным.

К удовольствию Эппи, в утро ее свадьбы солнце бросало на кисти сирени особенно жаркие лучи. Это было очень кстати, ибо платье девушки было совсем воздушным. Она часто думала, не смея на это надеяться, что самым лучшим венчальным нарядом было бы для нее легкое платье с рассыпанными по белому полю крошечными розовыми ветками. Поэтому, когда миссис Годфри Кесс пожелала подарить Эппи материю на платье и спросила у нее, какую именно, молодая девушка могла тотчас же дать ясный ответ.

Когда Эппи, миновав кладбище, шла по деревне, издали казалось, что она одета во все белое, а волосы ее напоминали золотистый венчик лилии. Она шла под руку с мужем, а свободной рукой держала за руку своего отца Сайлеса.

– Ты не меня отдаешь, отец, – сказала она, перед тем как они направились в Церковь, – ты сына в дом берешь.

Долли Уинтроп шла со своим мужем позади, замыкая маленькую свадебную процессию.

Много народу собралось посмотреть на новобрачных, и мисс Присцилла Лемметер была очень рада, что ей и ее отцу посчастливилось подъехать к дверям Красного дома как раз вовремя, чтобы увидеть это интересное зрелище. Они приехали, чтобы побыть в этот день с Нэнси, потому что мистеру Кессу по каким-то особым причинам пришлось уехать в Лайтерли. Это, конечно, было весьма досадно, ибо, не будь этой поездки, он вместе с мистером Крекенторпом и мистером Осгудом, наверно, пошел бы поглядеть на свадебное пиршество, устроенное по его заказу в «Радуге», – ведь он, вполне естественно, принимал большое участие в ткаче, который, когда-то был так жестоко обижен его братом.

– Как было бы хорошо, если б Нэнси в свое время нашла такую девочку и воспитала ее, – заметила Присцилла отцу, когда они сидели в одноколке. – Я могла бы заботиться об этом юном создании, а не возиться только с ягнятами да телятами.

– Да, моя дорогая, да! – согласился с ней мистер Лемметер. – Люди приходят к таким мыслям с годами. Старики видят плохо, им нужно иметь подле себя молодые глаза, которые помогали бы им убеждаться, что мир остался прежним.

Нэнси вышла навстречу отцу и сестре как раз когда свадебная процессия миновала Красный дом и направилась в более скромный конец деревни.

Долли Уинтроп первая сообразила, что мистер Мэси, который был слишком стар, чтобы присутствовать на свадебном обеде, и теперь сидел в кресле у крыльца своего дома, ждет, чтобы, проходя мимо, новобрачные оказали ему особое внимание.