Текст книги "Сайлес Марнер [= Золото и Любовь., Золотые кудри., Сила Марнер, ткач из Равело]"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Впрочем, нельзя не узнать Сайлеса Марнера. Его большие карие глаза теперь стали видеть лучше, как это бывает с глазами, близорукими в молодости, и взгляд их стал более разумным, но, в общем, за эти шестнадцать лет Сайлес очень изменился. Сутулая спина и седые волосы старили ткача, хотя в действительности ему было не больше пятидесяти пяти лет. Зато рядом с ним шла сама юность – прелестная восемнадцатилетняя девушка с ямочками на щеках, с вьющимися каштановыми волосами, которые она тщетно пыталась запрятать под скромный коричневый капор, – волосы под мартовским ветром упрямо вились, как струйки ручья, и мелкие колечки, сдерживаемые гребенкой, выглядывали из-под капора. Эппи не могла не досадовать на свои волосы, потому что в Рейвлоу не было ни одной девушки с такими вьющимися волосами, и поэтому она считала, что волосы непременно должны быть гладкими. Ей не хотелось, чтобы ее порицали даже за такие мелочи. Если бы вы видели, как аккуратно был завернут ее молитвенник в пестрый платок!

Красивый молодой человек в новой бумазейной блузе, который шел позади нее, хотя и не знал, что ответить, когда Эппи задавала ему вопрос о волосах в отвлеченной форме, и даже полагал, что гладкие волосы, пожалуй, красивее, тем не менее не хотел, чтобы волосы Эппи были иными. Девушка, вероятно, догадывалась, что за ней идет кто-то, думая о ней и набираясь храбрости, чтобы подойти ближе, как только они выйдут на тропинку. Иначе почему же она казалась такой застенчивой и старалась все время смотреть на Сайлеса, высказывая полушепотом краткие замечания о том, кто был в церкви и кто не был и как красива красная рябина над стеной пасторского сада.

– Мне так хотелось бы, отец, чтобы у нас был садик с махровыми маргаритками, как у миссис Уинтроп! – воскликнула Эппи, когда они вышли за ограду церкви. – Только, говорят, для этого нужно много земли перекопать, да наносить свежей, а тебе, отец, это, конечно, не под силу. Нет, я не хочу, чтобы ты так утомлялся, – такая тяжелая работа не для тебя.

– Почему, дитя мое? Я справлюсь, если ты хочешь иметь свой садик. Вечера теперь длинные, и я с удовольствием потрачу немного времени, чтобы ты могла посадить цветок-другой, да и утром я могу повозиться с лопатой, перед тем как сесть за станок. Почему ты мне раньше не сказала?

– Я могу вскопать землю за вас, мастер Марнер, – сказал молодой человек в бумазейной блузе, который теперь шел рядом с Эппи и без всякого стеснения присоединился к разговору. – Мне ничего не стоит зайти к вам между делом или после работы. Кстати, я принесу к землю из сада мистера Кесса – он мне охотно разрешит.

– А, Эрон, мой мальчик, ты здесь? – удивился Сайлес. – А я и не заметил тебя: когда Эппи о чем-нибудь начнет говорить, я и уши развешу – слушаю только ее. Что ж, если ты мне поможешь, у нас живо будет садик.

– Ну, раз вы согласны, – сказал Эрон, – я сегодня же под вечер приду к каменоломне, и мы выберем участок под садик, а завтра утром я встану на час раньше и начну копать.

– Но прежде ты должен пообещать мне, отец, что сам не будешь копать землю, – сказала Эппи. – Я ни за что не заговорила бы об этом, – добавила она с застенчивой и вместе с тем лукавой улыбкой, – если бы миссис Уинтроп мне не сказала, что Эрон будет настолько добр и…

– По-моему, ты сама отлично это знаешь и без моей матери, – перебил ее Эрон. – Мастер Марнер тоже, надеюсь, знает, что я всегда рад помочь ему в работе и, конечно, не захочет огорчить меня отказом.

– Тогда, отец, ты не начнешь работать в саду, пока вся тяжелая работа не будет окончена, – сказала Эппи, – а потом мы с тобой разметим клумбы, сделаем ямки и посадим цветы. Вокруг каменоломни сразу станет красивее, когда у нас будут цветы. Мне всегда кажется, что цветы смотрят на нас и знают, о чем мы говорим. Я посажу розмарин, мяту и тмин – они так приятно пахнут. Хорошо бы достать еще лаванды, но она бывает только в садах у богатых.

– Это еще ничего не значит, – сказал Эрон, – я могу принести вам любую рассаду. Мне приходится обрезать много отростков, когда я садовничаю, и большей частью я их выбрасываю. В Красном доме есть большая клумба с лавандой, хозяйка очень любит эти цветы.

– Только смотри, сам ничего не бери и не проси того, что нужно в Красном доме, – серьезно предупредил его Сайлес, – мистер Кесс и так очень добр к нам. Он сделал новую пристройку к нашей хижине, подарил нам кровати и другие вещи, и я не хочу надоедать ему из-за цветов.

– Нет, нет, надоедать не придется, – заверил его Эрон. – Во всей округе не найдется другого сада, где бы пропадало столько добра, – просто потому, что некому его взять. Я часто думаю, что если бы земля возделывалась как следует да каждый кусок пищи находил свой путь ко рту, никто бы не страдал от голода. Когда работаешь в саду, такие мысли сами лезут в голову. Однако мне пора домой, а то мать будет беспокоиться, если я задержусь.

– Приведи ее сегодня к нам, Эрон, – сказала Эппи. – Мне бы хотелось решить насчет сада, а без нее никак нельзя, правда, отец?

– Разумеется. Непременно приведи ее, Эрон, – подтвердил Сайлес. – Она даст нам добрый совет и поможет сделать все как надо.

Эрон повернул обратно к деревне, а Сайлес и Эппи пошли дальше по уединенной тенистой тропинке. Здесь они были совсем одни.

– Папочка! – начала девушка, сжимая руку Сайлеса и поворачиваясь на каблучках, чтобы крепко поцеловать его. – Мой дорогой старенький папочка! Я так рада! У нас будет садик, а больше, кажется, мне ничего и не нужно. Я так и знала, что Эрон предложит вскопать для нас землю, – с шаловливым торжеством продолжала она. – Я это прекрасно знала!

– Хитрый котенок, вот кто ты! – сказал Сайлес с блаженной улыбкой счастливой старости. – Но смотри, поблагодари хорошенько Эрона.

– Ну, вот еще, – возразила Эппи, смеясь и резвясь, – это ему одно удовольствие!

– Постой, постой, дай-ка я понесу твой молитвенник, а то ты так распрыгалась, что уронишь его.

В эту минуту Эппи заметила, что за ее поведением следят, но следил за ней только дружественно настроенный ослик, которого пустили щипать траву, привязав ему колодку к ноге, кроткий ослик, который понимал людские слабости и был рад принять участие в людских забавах. Он протянул морду, ожидая, чтобы ему почесали нос, и Эппи доставила ему это удовольствие. В благодарность ослик, хотя передвигаться ему было трудно, проводил их до самых дверей хижины. Но звонкий лай, раздавшийся изнутри, как только Эппи вставила ключ в замок, изменил намерения длинноухого, и он заковылял прочь, не прощаясь. Этим звонким лаем встретил хозяев коричневый терьер, который сначала с истерическим визгом запрыгал вокруг них, потом с шумом кинулся на полосатого котенка, укрывшегося под станком, а затем снова вернулся, громко лая, словно хотел сказать: «Как вы видите, я выполнил свой долг и нагнал страху на это жалкое существо». Кошка-мать сидела на окне, грея на солнышке белую грудку, и только поглядывала, ожидая ласки, хотя сама ради этого не намеревалась беспокоить себя.

Появление этих благоденствующих животных было не единственной переменой внутри каменной хижины. Теперь в первой комнате уже не было кровати, и освободившееся место было заполнено скромной мебелью, опрятной и начищенной до блеска, вид которой мог удовлетворить даже Долли Уинтроп. Дубовый стол и треугольное дубовое кресло едва ли можно было встретить в какой-либо бедной хижине, – они появились вместе с кроватями и другими вещами из Красного дома. Мистер Годфри Кесс, как говорили в деревне, сделал много хорошего для ткача. И это только справедливо, если человек богатый помогает и берет на себя часть забот бедняка, который воспитал сироту и был ей отцом и матерью, хотя сам потерял все свои деньги и за душой у него нет ничего, кроме того, что он зарабатывает изо дня в день. Да и этого становится все меньше и меньше, потому что меньше стали прясть льна и сам мастер Марнер уже далеко не молод. Но зависти к ткачу никто в Рейвлоу не питал, ибо на него смотрели как на человека особенного, который больше всех имеет права на помощь соседей. А суеверные разговоры на его счет, если и продолжались, то теперь приняли совершенно иную окраску. Например, по мнению мистера Мэси, уже совсем дряхлого восьмидесятишестилетнего старика, которого можно было видеть только у очага или на пороге его жилища, когда он грелся на солнышке, если человек сделал столько, сколько Сайлес, для сиротки, это значит, что деньги его снова появятся или, по крайней мере, похититель будет призван к ответу, в подтверждение чего мистер Мэси напоминал, что сохранил все свои умственные силы.

Сейчас Сайлес сидел и с довольным видом следил за тем, как Эппи накрывала чистой скатертью стол и ставила на него картофельный пирог, который по воскресеньям медленно разогревали в закрытом горшке на остывающих углях, что вполне заменяло духовку. Сайлес так и не согласился приделать к своему очагу решетку и духовку. Он любил свой старый кирпичный очаг, как когда-то любил коричневый кувшин. И разве не у очага нашел он свою Эппи? Боги домашнего очага существуют и по сей день, и новой вере лучше быть терпимой к этому фетишизму, иначе она подроет свои же корни.

В этот день Сайлес был за обедом молчаливее обычного. Покончив с едой, он положил нож и вилку и начал рассеянно следить за тем, как Эппи играла с собакой и кошкой, отчего ее собственный обед порядочно затянулся. Однако это было зрелище, способное привлечь самые рассеянные взоры: пушистое облако сверкающих волос обрамляло личико Эппи, одетой в темно-синее платье из бумажной ткани, оттенявшее белизну ее круглого подбородка и шейки, а она, весело смеясь, забавлялась с собакой и кошкой, которые с двух сторон тянулись к лакомому кусочку у нее в руке, между тем как котенок вскарабкался к ней на плечо, напоминая собой выгнутую ручку кувшина. Собака иногда забывала про добычу и старалась грозным рычанием убедить кошку отказаться от ее предосудительного поведения и жадности. Наконец Эппи смягчилась, погладила их обоих и, разделив кусок, дала каждому его долю.

Взглянув на стенные часы, девушка прервала игру и воскликнула:

– О, папа, ты, я вижу, ждешь меня, чтобы выйти на солнышко и выкурить трубку! Я только сначала все уберу, чтобы в доме было чисто, когда придет крестная. Сейчас я буду готова.

За последние два года у Сайлеса вошло в привычку ежедневно выкуривать по трубке. Он следовал в этом совету деревенских мудрецов, уверявших, что курение «помогает от припадков». И доктор Кимбл не возражал против этого совета, исходя из того, что всегда стоит испытать средство, если оно явно безвредно. Этот принцип играл в его медицинской практике большую роль. Сайлес не находил большого удовольствия в курении и часто удивлялся, почему его соседи так любят свои трубки. Но скромное приятие всего, что люди считали полезным, стало отличительной чертой нового Сайлеса, которая развилась в нем с того времени, как он нашел Эппи у своего очага. Это была единственная нить, за которую мог держаться его смутный разум, воспитывая юное существо, посланное ему из тьмы, куда сгинуло его золото. В поисках того, что было необходимо для Эппи, разделяя с ней все жизненные впечатления, он сам обрел привычки и веру, свойственные жизни в Рейвлоу, а вместе с пробуждением чувств пробудилась и память. Он начал размышлять над своей былой верой, сравнивая ее с тем, что его окружало, пока в его сознании прошлое не связалось с настоящим. Вера в высшее доброе начало, доверие к ближним, приходящие вместе с ощущением покоя и чистых радостей, навели его на неясную ему самому мысль, что в его судьбе произошла какая-то ошибка, какое-то заблуждение, омрачившие его лучшие годы. И по мере того, как ему становилось все легче открывать свою душу перед Долли Уинтроп, он постепенно рассказал ей все, что мог припомнить о своей прежней жизни. Эти беседы были медленным и трудным делом, ибо Сайлес плохо умел объяснять, а Долли не принадлежала к тем, кто схватывает чужую мысль на лету. К тому же ее ограниченный жизненный опыт не давал ей ключа к чуждым обычаям и превращал каждый из них в источник удивления, что весьма задерживало повествование. И только урывками, с перерывами, которые давали Долли возможность обдумать услышанное и с ним освоиться, Сайлес наконец дошел до решающей фазы этой печальной истории, когда он пришел на суд божий и жребий лжесвидетельствовал против него. Ему пришлось не раз повторить описание этого события, и Долли без конца расспрашивала о таком способе обнаружения виновного и оправдания невинного.

– Значит, вы говорите, что ваша библия, мастер Марнер, та, что вы принесли с собой с родины, точно такая же, как та, что у нас в церкви и по которой Эппи училась читать? Вы уверены в этом?

– Да, – сказал Сайлес, – библия такая же самая, и в ней, имейте в виду, говорится о вытягивании жребия, – глухим голосом добавил он.

– О боже, боже! – печально сказала Долли, словно услышав плохие новости о больном. Помолчав, она добавила: – Есть, наверное, умные люди, которые во всем этом разбираются. Наш пастор, наверно, знает такие вещи. Но объяснить их трудно, для этого нужны мудреные слова, непонятные для нас, бедняков. Я никогда толком не понимаю того, что слышу в церкви только отдельные слова то тут, то там, но одно я знаю – слова эти хорошие. Вас вот что тяготит, мастер Марнер, – если бы там, в небе, хотели в ту пору быть справедливыми к вам, они не позволили бы счесть вас подлым вором, раз вы были невиновны.

– Да! – сказал Сайлес, который теперь уже научился понимать Долли. – И это упало на меня как раскаленное железо, ибо тогда, вы видите, ни на небе, ни на земле не было никого, кто бы любил меня или стал на мою сторону. А человек, с которым я дружил десять лет, с тех пор как мы были еще мальчишками и всем делились, друг, которому я верил, пошел против меня и обрек меня на гибель.

– Какой плохой человек! Не знаю, бывают ли хуже, – сказала Долли. – Но вы меня огорчили, мастер Марнер! Я чувствую себя так, будто меня разбудили и я не знаю, ночь это или утро. Бывает, положишь вещь, а потом ищешь ее. Вот так я знаю, что в том, что случилось с вами, есть какая-то справедливость, только не ухватить ее. Вот почему не следовало вам падать духом. Но мы еще поговорим об этом. Когда я ставлю пиявки или кладу припарки, мне часто приходят в голову такие мысли, каких никогда и не придумать, если сидишь без дела.

У Долли, женщины очень трудолюбивой, было немало случаев для таких откровений, и прошло совсем немного времени, как она снова вернулась к предмету их беседы.

– Мастер Марнер, – сказала она однажды, когда принесла вещи Эппи после стирки, – мне было очень грустно слушать ваш рассказ, и я никак не могла понять про это вытягивание жребия. Все было так запутано, что я просто не знала, с какого конца подойти к этому делу. Но однажды ночью, когда я сидела около бедной Бесси Фокс, той, что умерла и оставила детей, – да поможет им бог, – мне все стало ясно, но не знаю, запомнила ли я и сумею ли сейчас объяснить вам, найдутся ли подходящие слова. В голове у меня всегда много такого, что я не умею высказать. Я и то удивляюсь, – вот вы рассказывали, что люди в ваших родных местах молятся и при этом не говорят молитв наизусть и не читают их по книге. Значит, это люди страх какие умные. А вот я, если б не знала «Отче наш» и других хороших слов, которые слышу в церкви, то сколько бы я ни стояла на коленях перед сном, мне все равно нечего было бы сказать.

– Нет, миссис Уинтроп, я вижу, вы умеете говорить, – возразил Сайлес.

– Может быть, мастер Марнер, но мне кажется так, – я не знаю что и думать про этот жребий и почему он дал неверный ответ. Может быть, только пастору впору понять такое дело, но он опять наговорил бы мудреных слов. А в тот час, когда я хлопотала около бедной Бесси Фокс, мне все стало ясно, как божий день, – мне всегда в голову приходят хорошие мысли, когда я жалею людей и чувствую, что не в силах помочь им, даже если встану с постели среди ночи. Так вот, мне пришло в голову, что у них, там наверху, гораздо более нежное сердце, чем у меня: не могу же я быть лучше тех, кто создал меня. И если что-нибудь кажется мне подчас трудным, все это только от моего невежества, а раз я знаю мало, я многого и не понимаю. И вот когда я раздумывала над этим, я вспомнила вас, мастер Марнер, и сразу поняла, почувствовала всем сердцем, что те, кто с молитвой дал вам тянуть жребий, все, кроме злого человека, может, в конце концов, обошлись бы с вами справедливо, будь на то воля их, создавших всех нас и знающих лучше нас, что нам во благо. До этого я дошла, а все остальное, сколько я ни раздумываю, для меня и до сих пор загадка. Разве нам не случалось видеть, как хворь уносит взрослых, здоровых людей, оставляя беспомощных детей сиротами? И разве люди не ломают руки и ноги? И разве люди хорошие и трезвые не страдают подчас от негодяев и пьяниц? Много бед и горя на свете, а также есть много такого, чего нам никогда не понять. И все, что нам остается, мастер Mapнep, это верить, исполнять, как умеем, свой долг и верить. И если мы, зная так мало, все же видим правду, значит на свете больше добра и правды, чем нам видно. Я нутром чувствую, что так должно быть. И если бы у вас в ту пору, мастер Марнер, хватило силы верить и уповать, вы не убежали бы от своих друзей и не были бы так одиноки.

– Да, но это было очень трудно, – глухо пробормотал Сайлес, – трудно было не утерять веры.

– Конечно, – подтвердила Долли, уже слегка раскаиваясь в сказанном, – конечно, говорить-то легко! Мне даже стыдно за свои слова.

– Нет, нет, – возразил Сайлес, – вы правы, миссис Уинтроп, вы правы. Есть добро на свете. Теперь и я это чувствую, и мне даже кажется, что, несмотря на все беды и зло, хорошего больше, чем плохого. Испытание жребием – дело темное, но разве не был послан мне в утешение ребенок?

Разговор этот происходил еще в ту пору, когда Эппи была маленькой и когда Сайлес вынужден был ежедневно на два часа расставаться с ней, проводив ее в школу, куда он решился отдать ее после тщетных попыток собственноручно руководить ее первыми шагами на пути к грамоте. Теперь, когда она выросла, Сайлес часто в минуты откровенности, которые приходят к людям, живущим в любви и согласии, испытывал желание поговорить с ней о прошлом, рассказать ей, как и почему он жил так одиноко, пока ему не была послана она. Он не пытался скрыть от Эппи, что она не родная ему дочь, потому что, даже при сдержанности деревенских кумушек в ее присутствии, нельзя было рассчитывать на то, что, подрастая, она не начнет задавать ему вопросы о матери, а не ответить на них означало бы посеять между ним и Эппи болезненное недоверие. Так, Эппи еще с детских лет знала, что ее мать умерла в снегу и что Сайлес нашел ее, маленькую девочку, у своего очага, приняв ее золотистые кудри за украденные у него гинеи. Нежная, самоотверженная любовь, с которой воспитывал Сайлес девочку, почти не разлучаясь с ней, и уединенность их жилища оберегали Эппи от низменных влияний болтовни и грубых нравов деревни и сохранили ей ту свежесть разума, которую иногда совершенно несправедливо принимают за душевную простоту. Преданная любовь имеет налет поэзии, способный возвысить отношения даже малообразованных людей и такая поэзия витала над Эппи с той минуты, как она последовала за ярким огоньком, притягивавшим ее к очагу Сайлеса. Поэтому нет ничего удивительного, что она выросла не совсем обычной сельской девушкой и отличалась от своих сверстниц не только особенно нежной миловидностью, но и пылкостью чувств, следствием глубокой любви к ней Сайлеса. Очень наивная, она никогда не задумывалась над тем, кто ее отец, и долгое время ей даже не приходило в голову, что у нее должен быть отец. Впервые мысль о том, что у ее матери был муж, возникла у нее лишь тогда, когда Сайлес показал обручальное кольцо, снятое с пальца покойной и тщательно хранившееся у него в маленькой лакированной шкатулке, имевшей форму туфельки. Когда Эппи выросла, он передал эту шкатулку в распоряжение девушки, и она часто открывала ее, чтобы посмотреть на кольцо. Все же она очень мало думала об отце, символом которого было это колечко. Разве не было рядом с ней отца, который, несомненно, любил ее больше, чем все родные отцы в деревне любили своих дочерей?

Зато мысли о том, кто была ее мать и почему она пришла умирать, в эту глушь, часто занимали Эппи. Знакомство с миссис Уинтроп, которая после Сайлеса была ее ближайшим другом, показало ей, как драгоценна забота матери. И она снова и снова заставляла Сайлеса рассказывать, как выглядела ее мать, на кого она была похожа и как он нашел ее под кустом дрока, куда его привели маленькие следы и протянутые ручонки. Куст дрока еще рос на том месте, и сегодня, когда Эппи вышла вместе с Сайлесом из дома, был первым предметом, привлекшим ее внимание и мысли.

– Отец, – сказала она серьезным, грустным тоном, который был несколько необычен для нее, ибо она всегда была весела, – пересадим этот куст дрока к нам в сад. Я посажу его в углу, а возле него можно вырастить подснежники и крокусы. Эрон говорит, что они никогда не умирают и с каждым годом разрастаются все больше и больше.

– Ты права, деточка, – подтвердил Сайлес, который охотно беседовал, когда курил трубку, по-видимому наслаждаясь промежутками между затяжками больше, чем самим курением, – обязательно надо пересадить этот куст. Он удивительно хорош, когда покрывается желтыми цветами. Но вот что мне пришло сейчас в голову: нам надо обнести сад оградой. Может быть, Эрон что-нибудь придумает, но без ограды никак нельзя – ослы и другие животные быстро вытопчут все цветы. Боюсь только, что трудно будет найти нужный материал.

– Знаешь что, папочка, – воскликнула, всплеснув руками, Эппи после минутной задумчивости, – здесь кругом валяется много камней, которые никому не нужны. Среди них есть не очень большие, и мы можем, подняв их один на другой, сложить стену. Мы с тобой будем носить маленькие камни, а Эрон соберет остальные, – я знаю, он не откажется.

– Но, дорогая моя, – возразил Сайлес, – здесь не хватит камней на всю ограду. К тому же, тебе не под силу носить их. Нет, твои ручки могут поднять камень разве что величиной с брюкву. Ты у меня очень хрупкая, моя девочка, – с нежностью в голосе добавил он, – так говорит миссис Уинтроп.

– О, я сильнее, чем ты думаешь, папа, – сказала Эппи. – А если здесь мало камней на всю стену, можно взять сколько есть, и тогда легче будет набрать палок и веток для остальной части. Смотри-ка, сколько камней вокруг большой ямы!

Она подбежала к краю каменоломни, намереваясь поднять один из камней и показать свою силу, но отпрянула в изумлении.

– Что это? Отец, поди сюда и посмотри! – воскликнула она. – Посмотри, насколько убавилась здесь вода со вчерашнего дня. Ведь еще вчера вся яма была полна воды!

– И в самом деле! – удивился Сайлес, подходя к ней. – Э, да ведь это начали после жатвы осушение на полях мистера Осгуда. На днях, когда я проходил мимо, один рабочий сказал мне: «Не удивляйтесь, мастер Марнер, если ваш пустырь станет сухим, как старая кость. Мистер Годфри Кесс начал осушать эти поля, – он купил их у мистера Осгуда».

– Как странно будет, когда старая яма вся высохнет! – промолвила Эппи, поворачиваясь, чтобы поднять довольно большой камень. – Смотри, папа, я свободно могу нести его! – добавила она, с большим напряжением пройдя несколько шагов, но затем уронив камень.

– Вот теперь я вижу, что ты сильная! – сказал Сайлес, между тем как Эппи, смеясь, махала затекшими руками. – Пойдем-ка лучше посидим на пригорке у изгороди. Не следует тебе поднимать камни, ты можешь надорваться, дитя мое. Да, тебе нужны в помощь чьи-нибудь сильные руки, мои уж не те.

Последние слова Сайлес произнес медленно, как бы влагая в них особый смысл, и Эппи, когда они уселись на пригорке, прильнула к старику, ласково поглаживая его руку, которая была «уже не та». Девушка положила ее к себе на колени, в то время как Сайлес снова начал усердно попыхивать трубкой, держа ее в другой руке. Большой ясень за изгородью защищал их от лучей солнца, бросая узорчатую тень на землю вокруг.

– Отец, – ласково заговорила Эппи после некоторого молчания, – если я выйду замуж, нужно ли мне обручаться кольцом моей матери?

Сайлес слегка вздрогнул, хотя слова эти были созвучны его собственным мыслям, и глухо спросил:

– Разве ты думаешь о замужестве, Эппи?

– Только эту последнюю неделю, отец, – откровенно ответила Эппи, – с тех пор как Эрон заговорил со мной об этом.

– Что же он тебе сказал? – все так же тихо спросил Сайлес, боясь малейшим оттенком голоса огорчить ее.

– Он сказал, что хотел бы жениться, потому что ему скоро будет двадцать четыре года, да и работы у него прибавилось, так как мистер Мотт перестал садовничать. Два раза в неделю он ходит работать к мистеру Кессу, раз в неделю – к мистеру Осгуду, а на днях его собирается пригласить пастор.

– На ком же это он хочет жениться? – с грустной улыбкой спросил Сайлес.

– Ну, конечно, на мне, папа! – ответила Эппи, целуя отца и смеясь, отчего у нее появились ямочки на щеках. – Неужели он захочет жениться на ком-нибудь другом?

– А ты тоже хочешь выйти за него? – спросил Сайлес.

– Да, когда-нибудь, – ответила Эппи, – не знаю только когда. Все рано или поздно женятся, говорит Эрон. Но я сказала ему, что это неверно: посмотри на отца, сказала я, он никогда не был женат.

– Да, дитя мое, – подтвердил Сайлес, – твой отец был одиноким человеком, пока ты не была послана ему.

– Зато теперь ты никогда не будешь одинок, отец, – ласково продолжала Эппи. – Вот что сказал мне Эрон: «Я никогда бы не решился отнять тебя у мастера Марнера, Эппи!» А я ответила: «Об этом и думать нечего, Эрон». Он хочет, чтобы мы жили все вместе, тогда тебе совсем не нужно будет работать, отец, разве что для своего удовольствия. Эрон будет тебе настоящим сыном, он так и сказал.

– А тебе это по душе, Эппи? – сказал Сайлес, глядя на нее.

– Я бы ничего не имела против, отец, – просто ответила Эппи. – Мне хочется, чтобы ты мог меньше работать. Если бы не это, я, пожалуй, предпочла бы, чтобы все оставалось как есть. Я очень счастлива, мне нравится, что Эрон так любит меня, часто приходит к нам и ласков с тобой. Он ведь всегда хорош с тобой, отец?

– Да, дитя, никто не мог бы держать себя со мной лучше, – горячо подтвердил Сайлес. – Он весь в мать.

– Нет, мне не нужно никакой перемены, – повторила Эппи. – Мне бы хотелось долго-долго жить так, как мы живем. Только Эрон хочет перемены. Я даже недавно поплакала из-за него – так, чуточку. Он сказал, что я совсем не люблю его, раз не хочу, чтобы мы поскорей обвенчались.

– Ну, вот что, мое дорогое дитя, – сказал Сайлес, откладывая трубку, словно считая, что больше незачем делать вид, будто она доставляет ему удовольствие. – Ты еще слишком молода, чтобы выходить замуж. Мы спросим у миссис Уинтроп, спросим у матери Эрона, что она об этом думает. Она лучше нас решит, как нам быть. Но вот о чем следует подумать, Эппи: все на свете меняется, хотим мы этого или нет. Так и в нашей жизни будет перемена. Я старею и с годами стану беспомощным, стану обузой для тебя, если только к тому времени не покину тебя совсем. Я вовсе не хочу сказать, что ты будешь тяготиться мною, – я знаю, этого никогда не будет, – но тебе придется трудно. И когда я задумываюсь над этим, мне хочется, чтобы около тебя, кроме меня, был еще человек, молодой и сильный, который помогал бы тебе и заботился о тебе до конца дней твоих.

Сайлес замолчал и, похлопывая руками по коленям, задумчиво устремил взгляд в землю.

– Значит, ты хочешь, чтобы я вышла замуж, отец? – с легкой дрожью в голосе спросила Эппи.

– Я не стал бы отговаривать тебя, Эппи, – с жаром подтвердил Сайлес, – но сначала мы посоветуемся с твоей крестной. Она может желать только добра и тебе и своему сыну.

– А вот и они! – воскликнула Эппи. – Пойдем им навстречу. Ах, вот твоя трубка! Ты не хочешь снова раскурить ее? – спросила она, поднимая с земли это исцеляющее средство.

– Нет, деточка, – ответил Сайлес, – на сегодня мне довольно. Я думаю, чем меньше я буду курить, тем больше пользы будет.

Глава XVII

В то время как Сайлес и Эппи беседовали, сидя на пригорке под полупрозрачной сенью большого ясеня, мисс Присцилла Лемметер упорно возражала своей сестре, убеждавшей ее, что лучше выпить чаю в Красном доме и дать возможность отцу отдохнуть, чем сразу после обеда ехать домой в Уорренс. Они вчетвером сидели у стола в обшитой мореным дубом столовой, угощаясь воскресным десертом из свежих орехов, яблок и груш, красиво переложенных листьями рукою Нэнси еще до того, как в церкви зазвонили к обедне.

Большие перемены произошли в этой столовой, с тех пор как мы заглядывали в нее, – когда Годфри еще не был женат и в доме правил вдовец сквайр. Теперь все отполировано, и нигде нельзя заметить ни пылинки, начиная от дубовых досок пола вокруг ковра и кончая лежащими на оленьих рогах над камином ружьем, хлыстами и тростями старого сквайра. Эти реликвии покойного свекра Нэнси, воспитанная в духе уважения к старшим, свято хранила, остальные же принадлежности охоты и прочих занятий вне дома она перенесла в другое помещение. Кубки по-прежнему украшают буфет, но теперь чеканное серебро не захватано руками, а на дне нет остатков, наводящих на неприятные мысли. В комнате пахнет лавандой и розами, заполнившими вазы из цветного камня. Чистотой и порядком дышит эта некогда мрачная комната, где вот уже пятнадцать лет властвует совсем иной дух.

– Разве вам непременно нужно возвращаться к чаю домой, папа? – спросила Нэнси. – Почему бы вам не остаться с нами? Вечер обещает быть прямо чудесным.

Старый джентльмен, беседуя с Годфри об увеличении налогов в пользу бедных и тяжелых временах, не слышал разговора дочерей.

– Нужно спросить у Присциллы, моя дорогая, – сказал он теперь уже старческим, разбитым голосом. – Она распоряжается и мной и фермой.

– И очень хорошо, что я распоряжаюсь тобой, отец, – отозвалась Присцилла, – не то твой ревматизм давно погубил бы тебя. А что касается фермы, то, случись что плохое, – а в наши времена этого всегда можно ожидать, – ты быстро вогнал бы себя в гроб, потому что тебе некого было бы винить в беде, кроме самого себя. Лучший способ хозяйничать – это дать распоряжаться другому, а самому только ворчать на него. Мне кажется, это многих уберегло бы от удара.

– Да, да, моя дорогая, – подтвердил отец, тихо смеясь, – я и не говорю, что ты плохо распоряжаешься.