Текст книги "Сайлес Марнер [= Золото и Любовь., Золотые кудри., Сила Марнер, ткач из Равело]"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Тогда распорядись так, Присцилла, чтобы вы могли остаться к чаю, – сказала Нэнси, ласково положив руку на плечо сестры. – Ну, пожалуйста! А пока отец будет отдыхать, мы могли бы погулять по саду.

– Дорогая моя, он прекрасно подремлет и в шарабане, ведь править-то буду я. Что же касается того, чтобы остаться к чаю, то я не могу даже слышать об этом. Одна из наших служанок собирается выйти замуж к Михайлову дню, и у нее голова теперь не на месте… Ей все равно, перелить ли свежее молоко в крынки или в корыто для свиней. Все они на один лад. Им кажется, будто мир перевернется из-за того, что они выходят замуж. Так что дай-ка я надену шляпку, и у нас хватит времени погулять по саду, пока будут запрягать лошадь.

Прогуливаясь с сестрой по чисто выметенным дорожкам сада, обложенным ярким зеленым дерном, который составлял приятный контраст с темными сводами деревьев и плотной, как стена, тисовой изгородью, Присцилла сказала:

– Я очень рада, что твой муж обменялся землей с кузеном Осгудом и начнет заниматься молочным хозяйством. Жаль, что вы не сделали этого раньше, – теперь у вас будет чем себя занять. Нет ничего лучше молочного хозяйства, если люди хотят доставить себе немного хлопот, чтобы дни шли быстрее. Что ни говори, а полировать мебель, пока сама себя не увидишь в шкафу, как в зеркале, дело скучное. Между тем в молочном хозяйстве всегда выплывает что-нибудь новое, даже глубокой зимой так приятно, когда заставишь масло сбиваться, хочет оно или нет. Скоро и у тебя будет молочная ферма. Тогда тебе больше не придется скучать, дорогая, – добавила Присцилла, ласково пожимая руку сестры.

– Может быть, Присцилла, – промолвила Нэнси, отвечая сестре встречным пожатием и благодарным взглядом ясных глаз, – но не знаю, удовлетворит ли это Годфри: что для мужчины значит молочная ферма! А я, если грущу, то только из-за него. Я вполне удовлетворена тем, что мы имеем, был бы только он доволен.

– Ах, эти мужчины! – с шутливым негодованием воскликнула Присцилла. – Они положительно выводят меня из терпения: вечно им чего-то недостает и всегда они недовольны тем, что имеют. Они не могут сидеть спокойно в кресле, когда у них ничего не болит, а должны непременно либо сунуть себе трубку в рот, чтобы чувствовать себя на верху блаженства, либо глотать что-нибудь крепкое в промежутках между обедом и ужином. К счастью, наш отец никогда не был таким. И если бы богу угодно было сделать тебя дурнушкой, как меня, чтобы мужчины не бегали за тобой, мы и по сей день могли бы жить своей семьей и нам не было бы дела до людей с беспокойной кровью в жилах.

– Ах, не говори ты этого, Присцилла, – сказала Нэнси, жалея, что вызвала эту вспышку. – О Годфри никто не скажет плохого! Конечно, его огорчает, что у нас нет детей. Каждому мужчине хочется, чтобы было для кого работать и откладывать деньги, а он всегда заранее рисовал себе, как будет возиться с малышами. Другой на его месте еще больше выказывал бы свое недовольство. Он лучший из мужей!

– О, знаю, – возразила Присцилла, иронически улыбаясь, – знаю я этих жен: они то принимаются ругать своих мужей, то вдруг начинают хвалить их так, словно собираются выставить на продажу. Однако нам пора возвращаться – отец, наверно, ждет меня.

Большая одноколка со старой серой лошадью уже была подана к парадной двери, а мистер Лемметер, стоя на каменных ступеньках, от нечего делать рассказывал Годфри, какими достоинствами отличался Спекл в то счастливое время, когда его хозяин еще ездил на нем верхом.

– Я всегда держал хороших лошадей, ты ведь знаешь, – говорил старый джентльмен, желая напомнить людям помоложе свое славное прошлое.

– Не забудьте привезти Нэнси в Уорренс на этой неделе, мистер Кесс! – напомнила на прощание Присцилла, взявшись за вожжи и тронув ими лошадь.

– Я пройдусь полем к каменоломне, погляжу, как подвигаются осушительные работы, – сказал Годфри жене, когда гости уехали.

– Но к чаю ты вернешься, милый?

– Да, я приду через час.

У Годфри было в обычае по воскресным дням не спеша обходить поля и осматривать свое хозяйство. Нэнси редко сопровождала его, ибо женщины того поколения, – конечно, если они не занимались, подобно Присцилле, своей фермой или поместьем, – редко покидали пределы дома и сада, находя достаточный моцион в исполнении домашних обязанностей. Поэтому, если рядом не было Присциллы, Нэнси обычно усаживалась за чтение библии, но, немного почитав, постепенно забывала о тексте, который был у нее перед глазами, и впадала в раздумье.

Впрочем, воскресные мысли Нэнси редко отходили от благочестивых и набожных истин, навеянных раскрытой перед ней книгой. Нэнси не была достаточно сильна в богословии, чтобы ясно улавливать связь между священными документами прошлого, которые она открывала наугад, и своей простой и неприметной жизнью. Но в ней было сильно развито чувство справедливости и ответственности за свои поступки и их последствия для других людей. Эта черта была ярко выражена в характере Нэнси, у которой вошло в привычку вспоминать и весьма строго проверять свои прошлые побуждения и действия. Жизнь ее была довольно однообразна, и часы досуга она заполняла мысленным созерцанием того, что сохранилось в ее памяти за минувшие годы, в особенности за последние пятнадцать лет, прошедшие со времени ее замужества, как бы переживая второй раз свою жизнь и вникая в ее смысл. Она припоминала мельчайшие подробности, слова, оттенки голоса и взгляда в тех сценах, которые открывали для нее новую эпоху в жизни, заставляя глубже понять житейские испытания и отношения между людьми или призывая то к отказу от какого-либо мелкого желания, то к мучительной стойкости в выполнении воображаемого или подлинного долга. И всегда она спрашивала себя, нельзя ли ее в чем-либо упрекнуть. Возможно, что подобное чрезмерное углубление в себя следует считать болезненной склонностью, свойственной высоконравственной натуре при отсутствии всякой внешней деятельности и семейных забот, склонностью, неизбежной для женщины бездетной, с возвышенной душой и очень ограниченными обязанностями. «Я могу сделать так мало – сделала ли я все хорошо?» – такова была постоянно тревожившая ее мысль. И не было голосов, которые отзывали бы ее прочь от этого бесконечного монолога, не было властных требований, которые отвлекали бы ее энергию от напрасных сожалений и чрезмерных угрызений совести.

В замужней жизни Нэнси была одна основная нить болезненных переживаний, связывавшая между собой те глубоко запечатлевшиеся сцены, которые чаще всего оживали в ее памяти. Короткий разговор с Присциллой в саду придал ее воспоминаниям в этот воскресный день то же направление. Первое, о чем она подумала, оторвавшись мыслями от библии, но продолжая скользить глазами по строчкам, было удовлетворение тем, как энергично она защищала мужа от скрытых обвинений Присциллы. Оправдание любимого человека – это лучший бальзам, какой может сыскать для своих ран привязанность. «У мужчин так много забот!» – вот вера, дающая жене силу выслушивать грубые и злые речи супруга. А глубочайшие раны Нэнси возникли из убеждения, что отсутствие детей у их очага было для ее мужа тяжким лишением, с которым он не мог примириться.

И все же, вероятно, сама милая Нэнси еще острее ощущала, что ей отказано судьбой в блаженстве, которого она когда-то ждала со всевозможными надеждами и приготовлениями, торжественными и прозаическими, которые наполняют мысли любящей женщины, когда она готовится стать матерью. Разве не было в комоде ящика, полного детских вещей, сделанных ее аккуратными руками, неношенных и нетронутых, лежащих в таком порядке, в каком она сложила их четырнадцать лет назад, кроме одного маленького платьица, в котором ребенка похоронили? Но, несмотря на это тяжкое испытание, Нэнси оставалась столь безропотной, что несколько лет назад раз и навсегда запретила себе открывать этот ящик, чтобы не лелеять в себе желания того, в чем ей было отказано.

Может быть, эта строгость к самой себе, не допускавшая никакого снисхождения, которое она считала грехом, и не позволяла ей применять свою же мерку к мужу. «Это совсем другое дело, – рассуждала она, – мужчине гораздо труднее примириться с таким разочарованием. Женщина всегда может найти себе утешение, посвящая все помыслы мужу, но мужчина нуждается в чем-то таком, что заставляло бы его смотреть в будущее; да и сидеть часами у камина мужчине гораздо скучнее, чем женщине». И каждый раз, когда Нэнси доходила в своих размышлениях до этого места, стараясь видеть вещи в таком свете, в каком их видел Годфри, ее вновь обуревали сомнения. Сделала ли она все, что было в ее силах, чтобы облегчить Годфри тяжкое испытание? Была ли она действительно права, когда с таким упорством, стоившим ей немало горя, шесть лет назад, а затем снова четыре года назад, возражала против желания мужа усыновить ребёнка? Усыновление чужого ребенка было вообще чуждо нравам и обычаям того времени, но у Нэнси сложилось еще свое особое мнение на этот счет. Нэнси, по ее характеру, было так же необходимо иметь определенную точку зрения на все интересовавшие ее вопросы, не входившие исключительно в ведение мужчин, как и назначать точно определенное место для каждого принадлежащего ей предмета. А ее мнения были для нее теми жизненными правилами, исходя из которых она и действовала. Они были тверды не своей основой, а тем, что она держалась за них с настойчивостью, неотделимой от ее умственной деятельности. Для всех житейских обязанностей и норм, начиная от дочернего почтения и кончая выбором бального туалета, хорошенькая Нэнси Лемметер к тому времени, когда ей исполнилось двадцать три года, обладала незыблемым сводом созданных ею законов, и ее привычки строго им соответствовали. Эти твердые убеждения ничуть не мешали ей жить, – они пускали корни в ее уме и росли тихо, как трава. Много лет назад, мы знаем, она настаивала на том, чтобы одеваться, как одевалась Присцилла, потому, что «сестры должны одеваться одинаково» и потому, что «она поступит правильно, если будет носить платье, запачканное сырной краской». Это был незначительный, но типичный пример того, каким способом Нэнси регулировала свою жизнь.

Мы видим, что в основе трудного для нее самой сопротивления желанию мужа лежало не мелочное чувство эгоизма, а одно из ее твердых убеждений. Усыновить ребенка из-за того, что тебе самому было отказано в детях, означало, по ее мнению, испытывать провидение и строить свою судьбу наперекор воле всевышнего. Она была уверена, что из приемного ребенка не выйдет ничего хорошего, он будет проклятием для тех, кто дерзостно и своенравно добивается того, в чем, по неведомой причине, ему, для его же блага, отказано. «Когда вы видите, что тому или иному быть не суждено, – говорила Нэнси, – прямая ваша обязанность – отступиться не только от всяких попыток, но и от самого желания». Едва ли нашлись бы мудрецы, которые были бы способны оспорить ее правило, разве что оспорив его формулировку. Что же касается признаков, по которым она определяла, что тому или иному быть не суждено, то они зависели от ее чрезвычайно своеобразного мышления. Она отказалась бы сделать покупку в определенном месте, если бы три раза подряд на ее пути возникало препятствие в виде дождя или какого-либо другого явления, посланного небесами, полагая, что своенравное пренебрежение этими указаниями непременно повлечет за собой перелом руки или ноги, а то и еще большее несчастье.

– Но почему ты считаешь, что этот ребенок обязательно вырастет плохим? – спрашивал Годфри, уговаривая жену. – У ткача же она растет ничуть не хуже других ребят. А ведь он удочерил ее. Во всей округе нет более красивого ребенка, и она как будто прямо создана для того положения в жизни, которое мы могли бы ей дать. Разве мыслимо, чтобы такой ребенок стал проклятием для своих приемных родителей?

– Да, мой дорогой Годфри, – отвечала Нэнси, которая сидела, сжимая сложенные на коленях руки, и смотрела на мужа взглядом, полным грусти и любви. – У ткача девочка, может быть, и вырастет хорошей, но не забывай, что он не искал ребенка, как собираемся делать мы. Нас, я уверена, это к добру не приведет. Разве ты не помнишь, что рассказывала нам леди, которую мы встретили на водах в Ройстоне, о ребенке, усыновленном ее сестрой? Это единственный случай усыновления, о котором я когда-либо слышала, и что же? Приемыша, когда ему исполнилось двадцать три года, сослали на каторгу. Нет, дорогой Годфри, не проси меня сделать то, что, я убеждена, было бы дурно. Я была бы несчастна до конца моих дней. Я знаю, тебе очень тяжело – мне такое лишение переносить легче, но ведь на то воля провидения.

Может показаться странным, что Нэнси с ее религиозными убеждениями, выхваченными из узких общественных традиций, отрывков церковного вероучения, недостаточно понятых, и девических суждений, основанных на очень небольшом жизненном опыте, сама пришла к образу мышления, столь родственному мышлению многих благочестивых людей, чьи верования образуют систему, ей совершенно неизвестную. Но это уже не покажется странным, если принять во внимание, что человеческие верования, как и все, что растет само по себе, всегда вырываются за пределы системы.

Годфри, как только решил усыновить ребенка, указал на Эппи, которой было тогда двенадцать лет. Ему и в голову не приходило, что Сайлес скорее согласится расстаться с жизнью, чем с Эппи. Он был уверен, что ткач, желая только добра девочке, которой он посвятил столько хлопот, будет рад, если на ее долю выпадет такое счастье. Она всегда будет от души благодарна Сайлесу, а он будет обеспечен до конца своих дней и щедро вознагражден за все то хорошее, что он сделал для ребенка. Разве не обязаны люди, занимающие более высокое положение, снимать заботу с людей, несравненно более бедных? Годфри Кессу, по причинам, известным ему одному, это казалось совершенно естественным, и, впадая в обычную ошибку, он вообразил, что осуществить его желание будет легко, раз у него есть на это свои личные мотивы. Конечно, он просто не понимал истинного отношения Сайлеса к Эппи, но следует помнить, что те впечатления, которые Годфри мог вынести, сталкиваясь с трудовым людом в тех краях, наводили его на мысль, что тонкость чувств редко уживается с мозолистыми ладонями и скудными средствами, а проникнуть в те исключительные события, которые произошли в жизни ткача, он не имел случая, да и не пытался. Только по незнанию и непониманию истинного положения вещей мог Годфри сознательно лелеять такой бессердечный замысел. Вообще же его природная доброта давно взяла верх над разнузданными желаниями, и похвала Нэнси была основана не только на ослеплении любящей жены.

«Я была права, – говорила она себе, припоминая их споры. – Я чувствую, что была права, ответив ему отказом, хотя один бог знает, как это было мне больно и тяжело. А как великодушно отнесся к моему отказу Годфри! Другой на его месте очень рассердился бы за такое сопротивление его желаниям и мог бы даже воскликнуть, что ему не повезло с женитьбой. Но Годфри ни разу не проронил жестокого слова. Он только не умеет скрывать свои чувства; я знаю, все кажется ему таким бесцельным, даже имение. А насколько по-другому все было бы для него, если бы он, проводя время на своих полях, знал, что у него подрастают дети, ради которых он хлопочет. Но я не должна роптать: кто знает, быть может, если бы он женился на другой и у нее родились дети, она причинила бы ему другие огорчения?»

Эта возможность служила главным утешением Нэнси, и, чтобы усилить его, она старалась окружить мужа такой нежностью, на какую была бы неспособна никакая другая жена. Только в одном желании она отказала ему, и Годфри ценил ее усилия и не винил ее за упрямство. Нельзя было прожить с ней пятнадцать лет и не понять, что глубокая приверженность ко всему справедливому и искренность, чистая как утренняя роса, были главными чертами ее характера. И в самом деле, Годфри чувствовал это так сильно, что, сознавая собственную нерешительность и неспособность встречать трудности лицом к лицу, – свойства, порождавшие подчас криводушие и фальшь, – всегда испытывал какое-то благоговение перед этой благородной женщиной, стремившейся угадывать по глазам его желания. Он считал невозможным рассказать ей правду про Эппи. Она никогда не победит в себе того возмущения, которое вызовет в ней история его первого брака, если рассказать ее теперь, после того как он так долго ее скрывал. Ребенок тоже, думал он, будет ей неприятен. Самый вид его будет причинять ей страдание. Этот удар, нанесенный гордости Нэнси, при ее неведении мирского зла может оказаться гибельным для такого хрупкого существа. Раз уж он женился на ней, нося в сердце такую тайну, он должен хранить ее до конца. Как бы горько ему ни было, он никогда не решится на то, что вызовет непоправимый разлад между ним и так давно любимой женой.

Однако почему же он не мог примириться с отсутствием детей у очага, украшением которого была такая жена? Почему же его разум не раз возвращался к этим мыслям, словно здесь была единственная причина, делавшая его жизнь не вполне счастливой? По-видимому, так бывает со всеми мужчинами и женщинами, если они достигают зрелого возраста без ясного понимания того, что вся жизнь не может быть безоблачно счастливой. В пасмурные минуты смутная неудовлетворенность ищет породившую ее причину и находит ее в том, что человеку не хватает какого-то одного, еще не испытанного, блага. Сидя у очага, у которого не резвятся дети, неудовлетворенный человек с завистью думает об отцах, возвращение которых домой приветствуют юные голоса. Но за столом, где одна над другой возвышаются детские головки, напоминая растения в питомнике, он видит за ними лишь постоянную заботу и приходит к выводу, что чувство, заставляющее мужчин жертвовать свободой и искать брачных уз, не что иное, как временное помешательство.

У Годфри, кроме обычного, свойственного человеку недовольства своей судьбой, была еще одна причина, заставлявшая его постоянно думать о том, чего он лишен, – совесть, изо дня в день упрекавшая его, теперь заставила его считать отсутствие детей в доме справедливым возмездием, а между тем время шло, и из-за отказа Нэнси удочерить девочку ему становилось все труднее и труднее искупить свою вину.

К этому воскресенью прошло уже четыре года с тех пор, как Годфри в последний раз говорил о своем желании, и Нэнси считала, что он больше не вернется к волновавшему обоих вопросу.

«Будет ли это с годами заботить его больше или меньше? – думала она. – Боюсь, что больше. Старики сильнее ощущают отсутствие детей. Что бы делал отец без Присциллы? А если я умру, Годфри будет очень одинок – ведь он не очень дружит с братьями. Но зачем быть слишком любопытной и загадывать вперед? Пока я должна свято исполнять свой долг».

С этой мыслью Нэнси очнулась от задумчивости и снова подняла глаза на забытую страницу. Ее размышления длились гораздо дольше, чем она предполагала, ибо, к ее удивлению, вскоре появилась служанка с чайным сервизом. Собственно говоря, чай пить было еще рано, но у Джейн были свои причины торопиться.

– Хозяин уже вернулся, Джейн?

– Нет, мэм, его еще нет! – произнесла Джейн с ударением, которого ее хозяйка, однако, не заметила.

– Не знаю, видели ли вы, мэм, – продолжала Джейн, помолчав, – но мимо нашего окна вон в ту сторону валит народ. Наверно, что-нибудь стряслось. Во дворе никого нет, а то бы я послала посмотреть. Я слазила на чердак, но за деревьями ничего не видно. Только бы никто не был ранен или убит!

– Будем надеяться, что ничего страшного не случилось, – ответила Нэнси. – Может быть, опять бык мистера Снела вырвался на свободу?

– Только бы он никого не забодал! – сказала Джейн, не полностью отвергая предположение, что могут последовать какие-либо беды.

«Эта девушка меня всегда пугает, – подумала Нэнси. – Хоть бы Годфри поскорее вернулся!»

Она подошла к окну и стала напряженно всматриваться в дорогу, испытывая волнение, ей самой казавшееся ребяческим, ибо никаких признаков смятения, о котором говорила Джейн, не было видно, да и Годфри должен был возвратиться не по дороге, а через поля. Однако она оставалась у окна, глядя на тихое кладбище, где длинные тени могильных памятников ложились на ярко-зеленые холмики и на пылающую красками осеннюю листву деревьев в саду священника. Перед такой безмятежной красотой природы еще больше чувствовался надвинувшийся смутный страх, подобный ворону, медленно рассекающему крыльями напоенный солнцем воздух. С каждой минутой Нэнси все нетерпеливее ждала прихода Годфри.

Глава XVIII

Кто-то отворил дверь комнаты, и Нэнси мгновенно почувствовала, что это ее муж. Худшие опасения любящей жены сразу рассеялись, и она радостно повернулась к вошедшему.

– Слава богу, ты пришел! – сказала она, подходя к нему. – Я уже начала волн…

Она остановилась на полуслове, ибо Годфри, сняв дрожащими руками шляпу, повернулся к ней с белым, как мел, лицом и странным блуждающим взором – он смотрел на нее, но видел лишь какое-то другое, скрытое от нее зрелище. Боясь заговорить, она положила руку ему на плечо, но он не обратил внимания на ее прикосновение и тяжело опустился в кресло.

В дверях снова появилась Джейн с кипящим чайником в руках.

– Скажи ей, чтоб она ушла, – бросил Годфри, и когда дверь снова затворилась, он, сделав над собой усилие, заговорил более вразумительно. – Садись, Нэнси, вот сюда, – сказал он, указывая на стул рядом с собой. – Я нарочно поспешил домой, чтобы самому рассказать тебе обо всем. Меня постиг тяжелый удар… но больше всего меня беспокоит мысль, как перенесешь его ты.

– Что-нибудь случилось с отцом или Присциллой? – еле слышно спросила Нэнси. Ее губы дрожали, крепко стиснутые руки лежали на коленях.

– Нет, это не касается тех, кто сейчас жив, – ответил Годфри, неспособный к той деликатности и осторожности, к которым он стремился в своем сообщении. – Это Данстен… мой брат Данстен, который пропал шестнадцать лет назад. Мы нашли его… нашли его тело… его скелет.

Глубокий страх, охвативший Нэнси, когда Годфри заговорил, при этих словах сменился облегчением. Немного успокоившись, она сидела и ждала, что он скажет дальше.

– Вода из каменоломни вся ушла, – продолжал он, – наверно из-за осушительных работ. И он лежит там… лежал шестнадцать лет, зажатый между двумя большими камнями. При нем его часы с брелоками и хлыст с золотой рукояткой, на которой стоит мое имя. Он взял его без спросу в тот день, когда отправился на охоту верхом на Уайлдфайре, – тогда его видели в последний раз.

Годфри замолчал – нелегко было выговорить то, что он еще хотел ей сказать.

– Ты думаешь, он утопился? – спросила Нэнси, немного удивленная сильным волнением мужа по поводу случившегося так давно, да еще с нелюбимым братом, от которого можно было ожидать еще худшего.

– Нет, он упал нечаянно, – тихо, но внятно произнес Годфри, будто желая придать своим словам какое-то особое значение. И вдруг добавил: – Это Данстен обокрал Сайлеса Марнера.

Яркая краска удивления и стыда покрыла лицо и шею Нэнси, ибо воспитание приучило ее смотреть на преступление, совершенное даже дальним родственником, как на бесчестье для семьи.

– О Годфри! – воскликнула она с глубоким сочувствием в голосе, так как тотчас поняла, что муж еще острее переживает этот позор.

– Там лежали деньги, – продолжал он, – деньги ткача. Всё собрали, и сейчас скелет несут в «Радугу». Но я пришел, чтобы рассказать тебе. Теперь уже ничего не поделаешь, ты должна знать все.

Он замолчал и долго сидел, не поднимая глаз. Нэнси хотела было обратиться к нему со словами утешения, но удержалась, чувствуя, что не все еще сказано, что Годфри хочет сообщить ей что-то еще. Наконец он поднял глаза и, не отводя взгляда от ее лица, сказал:

– Правда рано или поздно выходит наружу, Нэнси! Когда всемогущий бог этого хочет, наши тайны перестают быть тайнами. Я долго жил с тайной на душе, но больше не намерен скрывать ее от тебя. Я не хочу, чтобы ты узнала ее от какого-нибудь постороннего человека, и не хочу, чтобы ты узнала ее после моей смерти. Сейчас я расскажу тебе об этом. Всю жизнь я колебался, рассказать или нет, но сейчас решил твердо.

Нэнси снова охватил ужас. Глаза мужа и жены встретились, полные страха, на время затмив взаимные чувства.

– Нэнси, – медленно сказал Годфри, – когда я женился на тебе, я кое-что от тебя утаил, утаил то, о чем мне следовало тебе рассказать. Женщина, которую Марнер нашел мертвой в снегу, мать Эппи, – эта несчастная женщина была моей женой. Эппи – моя дочь.

Он замолчал, страшась последствий своего признания. Но Нэнси сидела не шелохнувшись. Она лишь опустила глаза и больше не смотрела на него. Бледная, стиснув руки на коленях, она замерла, неподвижная как статуя.

– Ты теперь больше не будешь уважать меня, – с дрожью в голосе произнес Годфри.

Она молчала.

– Я не должен был оставлять ребенка без отца, я не должен был скрывать существование девочки от тебя. Но я не мог отказаться от тебя, Нэнси. Я был завлечен в тот брак и тяжко за него поплатился.

Нэнси все еще молчала, опустив глаза, и он уже ждал, что сейчас она встанет и скажет, что уходит к отцу. Как могла она простить его прегрешения, которые должны были казаться такими черными ей, с ее простыми, суровыми взглядами.

Наконец она снова подняла на него взор и заговорила. В ее голосе не было возмущения, только глубокая грусть.

– Годфри, если бы ты рассказал мне об этом шесть лет назад, мы могли бы выполнить хоть часть нашего долга перед ребенком. Неужели ты думаешь, что я отказалась бы принять ее в свой дом, зная, что она твое дитя?

В этот миг Годфри познал всю горечь своей ошибки, напрасной и непоправимой. Он недооценивал женщину, с которой прожил так долго. Но Нэнси заговорила снова, теперь уже с большим волнением:

– Ах, если бы она была с нами с самого начала, Годфри, если бы ты взял ее, как обязан был сделать, она считала бы меня своей матерью, и ты был бы счастливее со мной. Я легче перенесла бы смерть нашей малютки, и жизнь наша была бы больше похожа на то, о чем мы всегда мечтали.

Слезы полились из глаз Нэнси, мешая ей говорить.

– Но если бы я рассказал тебе, ты не вышла бы за меня замуж, Нэнси! – возразил Годфри, пытаясь в горечи раскаяния все же доказать себе, что его поведение не было совершенно безрассудным. – Теперь ты думаешь иначе, но тогда ты не вышла бы за меня. При твоей гордости и при гордости твоего отца ты не пожелала бы иметь ничего общего со мной после подобного скандала.

– Не знаю, что бы я сделала в ту пору, Годфри, но я никогда не вышла бы замуж ни за кого другого. Однако и ради меня ты все же не должен был поступать дурно. Ничто на свете не стоит того, чтобы поступать дурно. Наперед все выглядит лучше, чем оказывается потом. Это можно сказать, как видишь, даже о нашем браке.

Грустная улыбка скользнула по лицу Нэнси, когда она произнесла эти слова.

– Я был хуже, чем ты думала, Нэнси, – робко сказал Годфри. – Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня?

– Зло, причиненное мне, Годфри, невелико. Ты загладил его своей добротой ко мне за эти пятнадцать лет. Но ты причинил зло своей дочери, и сомневаюсь, можно ли его когда-нибудь полностью искупить.

– Но мы можем взять Эппи и теперь, – сказал Годфри. – Мне все равно, пусть хоть весь мир узнает ее историю. Отныне я навсегда стану честным человеком.

– Теперь, когда она уже взрослая, это будет совсем не то, – сказала Нэнси, печально качая головой. – Но ты обязан признать ее и позаботиться о ней, а я постараюсь выполнить свой долг и буду просить бога, чтобы она полюбила меня.

– Значит, сегодня же вечером, когда в каменоломне все успокоится, мы пойдем к Сайлесу Марнеру.

Глава XIX

В девятом часу того же вечера Эппи и Сайлес сидели в хижине одни. После сильного волнения, пережитого ткачом из-за событий этого дня, ему хотелось отдохнуть в тишине, и он даже попросил миссис Уинтроп и Эрона, которые, конечно, задержались у него дольше других, оставить его наедине с Эппи. Возбуждение еще не прошло, оно лишь достигло той стадии, когда острота восприятия делает всякое внешнее вмешательство невыносимым, когда человек чувствует не усталость, а скорее какой-то прилив мыслей и чувств, при котором невозможно уснуть. Всякий, кому довелось наблюдать в такие минуты других людей, не может не запомнить яркий блеск их глаз и особую выразительность даже грубых черт лица, сопровождающую это кратковременное состояние. Кажется, будто небывалая восприимчивость слуха к голосам души заставила трепетать грузное человеческое тело, словно «красота, рожденная лепетом» отразилась на лице внемлющего.

Лицо Сайлеса являло собой подобное преображение, когда он сидел в кресле и смотрел на Эппи. Она придвинула скамеечку к его ногам и оперлась на его колени, держа в своих руках его руки и не сводя с него глаз. На столе, освещенное пламенем свечи, лежало вновь обретенное золото, прежнее, столь любимое золото, разложенное на кучки, как обычно Сайлес раскладывал его в те дни, когда оно было его единственной радостью. Он рассказывал, как, бывало, каждый вечер пересчитывал его и какой одинокой оставалась его душа, пока Эппи не была послана ему.

– Сначала я боялся, – глухим голосом говорил он, – как бы ты опять не превратилась в золото, ибо, куда бы я ни повернул голову, оно всюду мерещилось мне, и я думал, что был бы счастлив, если бы мог вновь прикоснуться к нему и знать, что оно возвратилось ко мне. Но так продолжалось недолго. Вскоре я понял, что если бы золото вернулось ко мне, это было бы несчастьем: оно отняло бы тебя, а я уже чувствовал, что не могу жить, не видя тебя, не слыша твоего голоса и не чувствуя прикосновения твоих пальчиков. Ты не знала тогда, Эппи, ты была еще совсем малюткой, – ты не знала, как любил тебя твой отец Сайлес.

– Но я знаю это теперь, отец, – сказала Эппи. – Если бы не ты, меня отдали бы в работный дом, и не было бы никого, кто бы любил меня.

– Нет, мое дорогое дитя, это было счастьем прежде всего для меня. Если бы ты не была послана спасти меня, я от горя сошел бы в могилу. Деньги были отняты у меня вовремя; ты видишь – они сохранились, сохранились до той поры, пока не понадобились тебе. Это прямо чудо, вся наша жизнь – чудо.

Сайлес посидел немного молча, глядя на деньги.

– Теперь они уже не имеют надо мной силы, – задумчиво сказал он, – нет, не имеют. Любопытно, могут ли они когда-нибудь снова овладеть мною. Не думаю, чтобы это было возможно, даже если бы я потерял тебя, Эппи. Я стал бы думать, что снова покинут богом, и забыл бы о том, что бог был добр ко мне.