Текст книги "Сайлес Марнер [= Золото и Любовь., Золотые кудри., Сила Марнер, ткач из Равело]"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Когда молодой человек вроде Данси вынужден передвигаться столь исключительным способом, как ходьба пешком, держать в руке хлыст приятно, так как это смягчает сознание непривычности такого положения. И Данстен, пробираясь сквозь густой туман, то и дело ударял хлыстом по какому-нибудь предмету. Это был хлыст Годфри, который Данси взял с собой без спроса, выбрав его потому, что у него была золотая рукоятка. Разумеется, когда хлыст был в руках у Данстена, никто не мог разглядеть, что на золотой рукоятке вырезано имя Годфри Кесса, – видно было только, что это очень красивый хлыст. Несмотря на туман, Данси боялся, что встретит кого-нибудь из знакомых, в глазах которого он будет иметь довольно жалкий вид, так как на близком расстоянии и туман ему не поможет. И когда наконец, не встретив ни души, он очутился на знакомых тропинках в окрестностях Рейвлоу, он про себя заметил, что ему, как всегда, повезло. Но теперь туман, к которому присоединились и сумерки, скрывал не только его, но и все вокруг. Не видно было рытвин, куда могла соскользнуть нога, приходилось двигаться осторожно, и Данстен шел, похлопывая хлыстом по низким кустам, которые росли вдоль изгороди. Теперь, соображал он, скоро должен быть пустырь у каменоломни, он узнает это место по отсутствию ограды. Однако он обнаружил его иным способом, которого не предвидел, а именно по слабому мерцанию света, исходившему, как он тотчас догадался, из хижины Сайлеса Марнера.

Эта хижина и спрятанные в ней деньги не выходили у него из головы во время пути, и он все обдумывал, как можно было бы подольститься к ткачу и соблазнить его временно расстаться с деньгами ради получения процентов. Данстен предчувствовал, что, помимо уговоров, придется и немного припугнуть старика, ибо сам Данстен был в арифметике слаб и не мог бы привести убедительные доказательства выгоды процентов. Что же касается гарантии, то он имел о ней лишь смутное представление, как о средстве обмануть человека, заставив его поверить, что деньги будут ему возвращены. Данстен заранее знал, что эту трудную задачу – умаслить старого скрягу – Годфри, конечно, постарается возложить на своего более смелого и хитрого брата. Что ж, он за это возьмется. И к тому времени, когда он заметил свет, струившийся сквозь щели в ставнях Марнера, он уже настолько освоился с мыслью о разговоре с ткачом, что ему показалось совершенно естественным не откладывать этого знакомства. Кроме того, еще и другие соображения склоняли его к этому шагу. У ткача наверняка был фонарь, а Данстен уже устал ощупью искать дорогу. До дома еще оставалось три четверти мили, а тропинка становилась все более скользкой: туман сменился дождем. Данстен свернул в сторону хижины не без опасения, что может сбиться с пути, так как не был уверен, какие окна светятся, передние или боковые. Но он осторожно ощупывал рукояткой хлыста землю перед собой и наконец благополучно добрался до дверей хижины.

Данстен громко постучался, наслаждаясь мыслью о том, как перепугается старик, услышав неожиданный стук. Ответа, однако, не последовало, в хижине царила тишина. Неужели ткач уже лег спать? Но тогда почему же он оставил свет? В скряге такая рассеянность непонятна! Данстен постучал еще громче и, не дожидаясь ответа, просунул пальцы в щель, намереваясь потрясти дверь и подергать щеколду, в уверенности, что дверь заперта. Но, к его удивлению, она тотчас отворилась, и он очутился перед ярко пылавшим очагом, который освещал всю обстановку хижины: кровать, ткацкий станок, три стула и стол. Марнера же нигде не было.

Ничто в эту минуту не могло быть приятнее для Данси, чем яркое пламя очага; он вошел и тотчас уселся перед огнем. Над очагом он увидел кое-что весьма заманчивое для человека голодного, но еще не совсем готовое. Это был небольшой кусок свинины, который был привязан к бечевке, перекинутой через железный прут для подвешивания котелка. Другой конец бечевки был пропущен сквозь большой дверной ключ – прием, издавна известный домашним хозяйкам, у которых нет приспособления для поворачивания вертела. Свинина висела близ конца прута, подальше от огня, по-видимому чтобы она не пережарилась в отсутствие хозяина. «Значит, старый лупоглазый дурак лакомится на ужин жареным мясом?» – подумал Данстен. А люди-то говорят, что он живет одним заплесневелым хлебом, чтобы отбить у себя аппетит! Но где он может быть в такое позднее время и в такую погоду? Почему он оставил ужин на огне и не запер двери? Помня, с каким трудом он сам только что добрался сюда, Данстен решил, что ткач, выйдя из дому набрать дров или еще за чем-нибудь, вероятно, свалился в каменоломню. Такое предположение показалось Данстену очень интересным, ибо оно открывало совершенно новые возможности. Если ткач погиб, кто унаследует его деньги? Кому будет известно, где они спрятаны? Кому будет известно, что в хижину кто-то приходил и взял их?В дальнейшие размышления Данстен не вдавался. Им всецело завладел насущный вопрос: «Где деньги?» – заставив забыть, что смерть ткача была лишь догадкой. Человек, не отличающийся острым умом, приходя иной раз к выводу, дающему простор его желаниям, редко способен осознать, что его вывод основывался всего лишь на зыбком предположении. У Данстена и был такой неразвитый ум, характерный для уголовного преступника. Он слыхал только о трех потайных местах, куда простые фермеры прячут деньги: в соломе под крышей, в кровати или в яме под полом. Но хижина Марнера не была крыта соломой, и поэтому Данстен, после недолгого раздумья, подгоняемого алчностью, первым делом бросился к кровати, в то же время жадно осматривая пол, где при свете огня в очаге можно было под тонким слоем песка отчетливо разглядеть каждый отдельный кирпич. Но не везде! Он вдруг заметил место, особенно тщательно засыпанное песком, на котором отпечатались следы пальцев, старавшихся, очевидно, разравнять этот песок. Оно приходилось как раз у подножки станка. Данстен мгновенно бросился к этому месту, смел хлыстом песок и, вставив тонкий конец рукоятки между кирпичами, обнаружил, что они уложены свободно. Он быстро поднял два кирпича и увидел то, что было – он не сомневался – предметом его поисков, ибо что, как не деньги, могло заключаться в этих двух кожаных мешочках? Судя по их весу, они были наполнены гинеями. Данстен еще раз обшарил яму, чтобы убедиться, что там больше ничего нет, затем быстро положил кирпичи на место и засыпал их песком. Не более пяти минут прошло с тех пор, как он вошел в хижину, но ему казалось, что протекла целая вечность. И хотя он совсем не думал о том, что Марнер, пожалуй, жив и в любую минуту может войти в хижину, тем не менее, когда он поднялся с мешочками в руках, им овладел безотчетный страх. Ему хотелось поскорее уйти во тьму и тогда уж подумать, что делать с добычей. Он тотчас закрыл за собой дверь, чтобы отгородиться от света. Нескольких шагов будет достаточно, чтобы и тот предательский отблеск, что пробивался сквозь щели в ставнях и скважину в дверях, больше не падал на него. На дворе было еще темнее, чем раньше, и дождь лил еще сильнее, но Данстен был этому рад, хотя идти с мешочками в руках, да еще держать хлыст, было совсем нелегко. Но ему нужно пройти лишь два или три шага, а потом можно не спешить. И Данстен шагнул во мрак.

Глава V

Когда Данстен Кесс вышел из хижины, Сайлес Марнер, который возвращался из деревни с мешком на плечах, вместо плаща, и с фонарем в руках находился не больше чем в ста шагах от дома. Ноги у него устали, но на душе было спокойно, ибо его не тревожило ни малейшее предчувствие беды. Чувство безопасности чаще возникает из привычки, чем из убеждения, и поэтому иногда сохраняется даже после такого изменения обстоятельств, которое могло бы вызвать тревогу. Если какое-либо событие не произошло в течение значительного времени, из этого, по логике привычки, постоянно выводят, что оно никогда и не случится. А между тем, это время только приближает событие. Рудокоп скажет вам, что, раз он проработал в шахте сорок лет и с ним до сих пор не произошло никакого несчастного случая, теперь уж ему нечего бояться, хотя бы над его головой начала оседать кровля. Любопытно отметить, что чем мы старше, тем труднее нам поверить в близость смерти. Привычка, без сомнения, весьма сильно влияла на человека, чья жизнь текла так однообразно, как у Марнера, который не видел новых людей и не слышал ни о каких событиях, способных возбуждать в нем мысль о неожиданностях и переменах. Этим объясняется, почему он мог с легким сердцем покинуть свой дом и свое сокровище, не приняв обычных мер предосторожности. Сайлес с двойным удовольствием думал об ужине: во-первых, потому, что он будет горячим и вкусным, а во-вторых, потому, что ничего ему не будет стоить. Этот кусок свинины достался ему в подарок от превосходной хозяйки, мисс Присциллы Лемметер, которой он нынче отнес кусок отличного полотна. И только по случаю такого подарка Сайлес позволял себе полакомиться жареным мясом. Ужин был его любимой трапезой, ибо совпадал для него с часом радости, когда сердце его согревалось созерцанием золота. Всякий раз, когда у него было жаркое, он старался оставить его на ужин. Однако в этот вечер, только успел он быстро и ловко обвязать кусок свинины бечевкой, закрепить другой конец, как полагалось, вокруг дверного ключа, пропустить ее сквозь кольцо и набросить на железный прут, как вдруг вспомнил, что рано утром ему понадобится моток тонкой пряжи, чтобы начать новый кусок ткани. Он совсем забыл об этом, когда возвращался от Лемметеров, потому что ему не пришлось идти через деревню; отправляться же за пряжей утром и тем самым потерять много времени – об этом он и думать не хотел.

Неприятно было выходить в густой туман, но существовали вещи, которые для Сайлеса были дороже всех удобств. Повесив свинину подальше от огня и вооружившись фонарем с роговыми пластинками вместо стекол и старым мешком, он отправился в путешествие, на которое в обычную погоду ему потребовалось бы не больше двадцати минут. Чтобы запереть дверь, ему пришлось бы отвязать так хорошо закрепленную бечевку и, значит, задержаться с ужином. Нет, Сайлес не видел надобности в подобной жертве. Какой вор отыщет дорогу в каменоломню в такой вечер? И почему он явится именно в этот вечер, если ничего подобного не случилось за пятнадцать лет? Нельзя сказать, чтобы эти вопросы отчетливо всплывали в мозгу Сайлеса, – они приведены лишь для того, чтобы показать, почему он был так спокоен.

Очень довольный тем, что покончил с необходимым делом, он подошел к двери и отворил ее. Его близорукие глаза не заметили никаких перемен, за исключением того, что огонь теперь пылал более жарким пламенем, излучая желанное тепло. Сайлес прошелся по комнате, убрал на место фонарь, шапку и мешок, и под его башмаками с гвоздями в подошвах стирались на песке следы сапог Данстена. Затем он сел и, придвинув спину ближе к огню, занялся приятным делом: стал греться, присматривая в то же время за мясом.

Тот, кто увидел бы Сайлеса в эту минуту, когда красный отсвет огня падал на его бледное лицо, странные утомленные глаза и тощую фигуру, возможно, понял бы то смешанное чувство презрительной жалости, страха и подозрения, которое питали к нему жители Рейвлоу. А между тем, трудно было найти человека более безобидного, чем бедный Марнер. В его искренней, простой душе даже растущая алчность и поклонение золоту не могли породить какого-либо порока, вредного для других. После того как светоч его веры совсем погас, а прежние привязанности были убиты в его душе, он со всей силой своей натуры полюбил труд и деньги. И как все предметы, которым человек отдается всей душой, они подчинили его себе. Безостановочно работая на ткацком станке, Сайлес уже не мог бы обойтись без его монотонного шума. Его золото, когда он склонялся над ним и следил за его приростом, впитывало в себя всю силу его любви, делая его одиноким, как одиноко оно само.

Согревшись, Сайлес подумал, что ему пришлось бы еще долго ждать, если бы он лишь после ужина вытащил свои гинеи, и что было бы неплохо разложить их перед собой на столе во время своего необычного пиршества. Радость – это лучшее вино, а гинеи Сайлеса были для него таким золотым вином.

Ничего не подозревая, он поднялся, поставил свечу на пол рядом со станком, смел песок и, не заметив никаких перемен, вытащил кирпичи. При виде пустой ямы сердце его болезненно сжалось, но сразу поверить в то, что золота нет, он не мог, – он испытывал только ужас и страстное желание избавиться от этого ужаса. Дрожащими руками он ощупал всю яму, силясь убедить себя в том, что глаза обманули его; затем опустил свечу в яму и, все больше и больше дрожа, тщательно исследовал ее. Наконец его охватила такая сильная дрожь, что он выронил свечу. Сайлес схватился руками за голову, пытаясь успокоиться и обдумать случившееся. Может быть, накануне вечером он внезапно решил переложить золото в другое место, а потом об этом забыл? Падая в омут, человек хватается за что попало, даже за скользкие камни, и Сайлес, как будто веря обманчивым надеждам, отодвигал этим момент отчаяния. Он обыскал в хижине каждый уголок, перевернул свою постель, тряс и мял ее, заглянул в духовку, где сушил щепки. Когда больше искать было уже негде, он снова опустился на колени и еще раз ощупал яму. Теперь в хижине не оставалось ни одного убежища, куда он хоть на минуту мог укрыться от страшной истины.

Но нет, оставалось еще одно убежище, которое всегда открыто для изнеможенной мысли, когда она во власти страстного желания, – ожидание невозможного, та вера в противоречивые видения, которая все же отличается от безумия способностью рассеиваться перед силою факта. Сайлес поднялся с дрожащих колен и оглядел стол: может быть, золото все-таки там? Стол был пуст. Тогда он обернулся, взглянул назад, опять принялся осматривать свое жилище, напрягая близорукие глаза, чтобы увидеть мешки там, где он уже тщетно их искал. Он видел каждый предмет в хижине, но золота там не было.

Снова он дрожащими руками схватился за голову и издал дикий вопль, вопль отчаяния. Несколько мгновений он стоял неподвижно; крик облегчил ему первую минуту нестерпимого горя, когда он понял правду. Шатаясь, он с трудом добрался до станка и опустился на сиденье, всегда служившее ему во время работы, инстинктивно стремясь к этим предметам, как к самому сильному подтверждению действительности.

И лишь теперь, когда все его обманчивые надежды исчезли и прошла первая минута страшного потрясения, в голову ему впервые пришла мысль о воре, и он с жадностью ухватился за нее. Ведь вора можно поймать и заставить вернуть золото. Мысль эта придала ему новые силы, и он, поднявшись, направился к двери. Когда он отворил ее, в лицо ему ударил дождь, который с каждым часом становился все сильнее и сильнее. В такую ночь нельзя найти следов. Следы?.. Когда приходил вор? Во время дневной отлучки Сайлеса дверь была заперта, и когда он возвратился – это было еще засветло, – он не заметил никаких следов вторжения. Но и вечером, раздумывал он, все находилось точно в таком же виде, как и раньше. Песка и кирпичей как будто никто не трогал. Вор ли взял мешки? Или то была вражья сила, с которой не справиться ни одному смертному, и она пожелала вторично ввергнуть его в бездну отчаяния? Он с содроганием отогнал от себя этот смутный страх и сосредоточил свои мысли на таком воре, у которого две руки и которого руки других людей могут схватить. Сайлес перебрал в уме всех соседей, припоминая их замечания или вопросы, в которых теперь он мог бы усмотреть основание для подозрений.

Ему вспомнился Джем Родни, известный браконьер и человек, вообще не пользовавшийся уважением. Он часто встречал Марнера на пути через поля и отпускал шутки насчет богатства ткача. А однажды он просто рассердил Марнера: зашел к нему в хижину раскурить трубку, а потом еще долго сидел у огня, вместо того чтобы отправляться по своим делам. Джем Родни и есть вор, – эта мысль принесла облегчение. Джема можно было найти и заставить возвратить деньги. Марнер не хотел его наказывать, он хотел только вернуть свое золото, которое ушло от него, оставив его душу в положении одинокого путника среди неведомой пустыни. Вора следует схватить. Представление Марнера о властях, охранителях законности, было весьма туманным, но он сознавал, что должен пойти и заявить о своей пропаже. А сильные мира сего – пастор, констебль и сквайр Кесс – заставят Джема Родни или иного виновника возвратить похищенные деньги. Подгоняемый этой надеждой, он выбежал под дождь, забыв даже покрыть голову и не затворив за собой двери, ибо знал, что теперь уж ему нечего терять. Он бежал быстро, но, задохнувшись, вынужден был умерить шаг уже при входе в деревню, у поворота, перед самой «Радугой».

«Радуга», в представлении Марнера, была местом расточительного отдыха богатых и дородных мужей, чьи жены обладали огромными запасами холста. Это было место, где он наверняка мог застать местные власти и людей знатных и где мог скорее всего рассказать о своей пропаже. Он поднял щеколду и вошел в ярко освещенный бар справа, где обычно собирались не слишком высокопоставленные клиенты этого заведения, в то время как зал слева предназначался для избранного общества, среди которого сквайр Кесс частенько позволял себе двойное удовольствие: веселился и снисходил до общества менее важных людей. Но сегодня в этом зале было темно, ибо все господа, которые считались украшением собиравшегося здесь общества, находились, как и Годфри Кесс, на балу в честь дня рождения миссис Осгуд. По этой же причине компания, заседавшая в кухне на стульях с высокой спинкой, была многочисленнее, чем обычно, – несколько человек, которые при других обстоятельствах были бы допущены в зал, где своим присутствием доставили бы лицам поважнее более широкое поприще для хвастовства и милостивого снисхождения, охотно воспользовались в этот вечер случаем внести разнообразие в свои развлечения тем, что, в свою очередь, потягивая бренди, хвастались и снисходили до тех, кто заказывал пиво.

Глава VI

К тому времени, когда Сайлес подошел к дверям «Радуги», там уже разговаривали весьма оживленно, но в начале вечера, как обычно, беседовали еще вяло, урывками. Трубки раскуривали молча, в суровой тишине. Более важные посетители, которые пили вино и сидели ближе других к огню, не сводили друг с друга глаз, будто держали пари, кто дольше не моргнет, а любители пива, преимущественно в бумазейных куртках и холщовых блузах, сидели, опустив глаза, и вытирали рот рукой, словно питье пива было похоронным обрядом, выполняемым с грустью и смущением. Наконец мистер Снелл, хозяин гостиницы, человек миролюбивый, приучивший себя держаться в стороне от людских дрязг, – для него существенным было лишь то, что все люди любят выпить, – нарушил молчание, неуверенным тоном спросив своего двоюродного брата мясника:

– Говорят, ты вчера купил очень хорошую коровью тушу, Боб?

Мясник – веселый, рыжеволосый улыбчивый человек – не торопился с ответом. Сперва он сделал несколько затяжек из своей трубки, потом сплюнул и наконец сказал:

– Похоже на то, Джон.

После этой слабой и обманчивой оттепели воцарилось столь же суровое молчание, как и раньше.

– Корова рыжая, дерхемской породы? – спросил коновал, подхватывая после продолжительной паузы нить беседы.

При этом коновал посмотрел на хозяина, а тот, в свою очередь, на мясника, полагая, что тот и должен с полной ответственностью сообщить требуемые сведения.

– Верно, рыжую, – добродушно ответил своим хрипловатым дискантом мясник. – И дерхемской породы, это тоже правда.

– Тогда можешь не говорить мне, у кого ты ее купил, – заявил коновал, самодовольно оглядываясь кругом. – Я знаю, у кого в наших краях водятся рыжие дерхемки. Готов поспорить, что у нее на лбу белая звезда. Верно?

При этих словах коновал подался вперед, упираясь руками в колени, и с довольным видом поблескивал глазами.

– Что ж, пожалуй, – медленно ответил мясник, учитывая, что должен дать решительный ответ. – Спорить я не буду!

– Я так и знал, – вызывающим тоном заявил коновал, снова откидываясь на спинку стула, – кому, как не мне, знать коров мистера Лемметера? Так-то! Что же до коровы, которую ты купил, – выгодно или невыгодно, – я сам давал ей лекарство. Если кто не верит, пускай со мной поспорит!

Вид у коновала был свирепый, и это немного подзадорило благодушного мясника.

– Я ни с кем не собираюсь спорить, – сказал он. – Я стою за мир и спокойствие. Многие любят рубить ребра подлиннее, я предпочитаю рубить покороче, но не буду же я из-за этого ссориться с ними. Я только говорю, что туша – загляденье. Ежели кто понимающий только взглянет – слеза прошибет.

– Все равно это корова, которой я давал лекарство, – сердито настаивал коновал, – и ты купил ее у мистера Лемметера, а иначе ты соврал, будто она рыжая и дерхемской породы.

– Я никогда не вру, – все так же добродушно и хрипловато ответил мясник, – но и спорить не собираюсь, хотя бы кто надрывался до судорог: я его не покупал, и он мне не нужен. Я только говорю, что туша – загляденье. Уж раз я сказал, то от своих слов не откажусь. Но спорить я ни с кем не собираюсь.

– Конечно! – язвительно подтвердил коновал и окинул взглядом всех присутствующих. – Может, ты и не круглый дурак; может, ты и не уверял, что корова – рыжая, дерхемка; может, ты и не говорил, что у нее на лбу звезда. Так уж не отказывайся от своих слов!

– Да будет вам, – вмешался хозяин, – оставьте корову в покое. Оба вы правы и оба неправы, как я всегда говорю. Я ничего не могу сказать, была ли это корова мистера Лемметера, но я точно знаю, что «Радуга» – это «Радуга». Впрочем, раз уж речь зашла о Лемметерах, вы, конечно, знаете о них больше всех, мистер Мэси? Вы помните, как отец мистера Лемметера явился в наши края и взял в аренду Уорренс?

Мистер Мэси, портной и приходский псаломщик (обязанности последнего он недавно, по причине ревматизма, вынужден был разделить с невзрачным молодым человеком, сидевшим сейчас напротив него) склонил на бок седую голову и повертел пальцами, выражая всем своим видом довольство, несколько сдобренное иронией. В ответ на обращение хозяина он снисходительно улыбнулся и сказал:

– Да, да, помнить-то я помню, но пусть поговорят другие. Я уж теперь в отставке и уступаю место молодым. Спросите их, ведь они ходили в тарлийскую школу, там их учили произношению. В мое время такой науки еще не было.

– Если вы намекаете на меня, мистер Мэси, – встревоженно, но смиренно заметил помощник псаломщика, – то я вовсе не из таких, которые говорят там, где следует молчать. Как поется в псалме:

«Что есть добро, я твердо знаю

И в дело точно претворяю».

– Что ж, мне остается пожелать, чтобы вы не сбивались с того тона, который вам дан. И если вы хотите претворять добрые правила в добрые дела, пожалуйста, претворяйте! – вмешался здоровенный весельчак, в будни прекрасный колесный мастер, а по воскресным дням – запевала в церковном хоре.

При этих словах, уверенный, что выражает точку зрения музыкальных кругов Рейвлоу, он подмигнул двум гостям, которых жители деревни величали не иначе, как «фагот» и «рожок».

Мистер Туки, помощник псаломщика, разделявший ту непопулярность, которая обычно выпадает на долю помощников, густо покраснел, но ответил чрезвычайно сдержанно:

– Мистер Уинтроп, если вы представите мне доказательство, что я неправ, я не такой человек, чтобы не пожелать исправиться. Но есть люди, которые считают, что у них замечательный слух, и требуют, чтобы весь хор следовал за ними. Могут же быть, надеюсь, два мнения!

– Да, да, – сказал мистер Мэси, очень довольный щелчком по юной самонадеянности. – Вы правы, Туки, всегда есть два мнения: мнение человека о самом себе и мнение о нем других. Даже о треснувшем колоколе было бы два мнения, если бы он мог сам слышать себя.

– Что вы, мистер Мэси! – сказал бедный Туки, сохраняя полную серьезность среди общего смеха. – По настоянию мистера Крекенторпа я согласился выполнять часть обязанностей приходского псаломщика, когда вы по слабости здоровья не в состоянии выполнять их сами, и поэтому имею право петь в хоре, – ведь вы же участвовали в нем?

– Но между вами и этим старым джентльменом большая разница, – сказал Бен Уинтроп. – У старого джентльмена божий дар. Ведь сквайр, бывало, приглашал его выпить стаканчик только для того, чтобы послушать, как он поет «Красного пирата», не так ли, мистер Мэси? Это – природный дар. Вот мой малыш Эрон – у него тоже дар, он исполнит вам любой напев сразу, прямо как певчий дрозд. Что же касается вас, мистер Туки, то вам лучше провозглашать «аминь»; ваш голос хорош для носовых звуков, а нутро у вас к пению не приспособлено, оно дает звук не лучше пустой камышины.

Такая бесцеремонная прямота ценилась как самая сочная шутка в компании, собиравшейся в «Радуге», поэтому оскорбительный выпад Бена Уинтропа пришелся всем больше по душе, чем остроумие мистера Мэси.

– Теперь мне все понятно, – заявил мистер Туки, теряя хладнокровие. – Вы сговорились выжить меня из хора, чтобы мне не досталась моя доля рождественских денег, в этом все дело. Но я поговорю с мистером Крекенторпом; меня не так легко скинуть со счета.

– Нет, нет, Туки, – сказал Бен Уинтроп. – Мы отдадим вам вашу долю, только чтобы вы вышли из хора – вот как мы сделаем! Бывает, люди готовы платить деньги, лишь бы от чего-нибудь избавиться, например от клопов.

– Да будет вам, – снова вмешался хозяин, считая, что платить людям за их отсутствие было бы делом опасным для общества, – шутка есть шутка! Мы все здесь, надеюсь, добрые друзья, пошутил сам – дай пошутить и другому. Вы оба правы и оба неправы, должен я сказать. Я согласен с мистером Мэси, что могут быть два мнения; и если бы спросили мое, я бы сказал, что обе стороны правы. И Туки прав и Уинтроп прав, им следует только разделить разницу пополам и помириться.

Коновал с довольно свирепым видом дымил трубкой, выражая этим презрение к столь пустячному спору. В музыке он ничего не смыслил и, причисляя себя к представителям медицины, в церковь никогда не ходил, опасаясь, что во время службы его могут вызвать к заболевшей корове. Но мясник, музыкант в душе, томился двойным желанием: он жаждал поражения Туки и одновременно стоял за сохранение мира.

– Разумеется, – сказал он, поддерживая миролюбивого хозяина, – мы любим нашего старого псаломщика. Это понятно, ибо он был прекрасным певцом, а его брат и сейчас известен как первый скрипач во всей округе. Эх, жаль, что Соломон не живет в нашей деревне, не то он мог бы иной раз сыграть нам, не так ли, мистер Мэси? Я угощал бы его печенкой и легкими до отвала!

– Да, да, – промолвил мистер Мэси, находясь на вершине благодушия. – Наша семья с незапамятных времен славится музыкантами. Но настоящее искусство отмирает, как я всегда говорю Соломону, когда он заглядывает сюда. Теперь уж нет тех голосов, что прежде, и никто даже не помнит того, что помним мы, старые сычи!

– А вы помните, мистер Мэси, как отец мистера Лемметера впервые появился в наших краях? – спросил хозяин.

– Еще бы не помнить, – ответил старик, насладившись наконец похвалами, необходимыми для того, чтобы заставить его рассказывать. – Славный это был старый джентльмен, хороший, даже лучше нынешнего мистера Лемметера. Насколько я знаю, он переселился к нам с севера. Здесь о тех местах никто толком не знает. Но это не могло быть очень далеко отсюда, и те края не особенно отличаются от наших, потому как он пригнал сюда отличных овец. Значит, там есть пастбища и все такое. Ходили слухи, что он продал свою землю там, чтобы взять здесь Уорренс. Странно это было, – зачем человеку, имеющему собственную землю, продавать ее, чтобы брать в аренду ферму в чужом месте. Поговаривали, будто он сделал это из-за смерти жены. Но ведь бывают причины, которых никому не постигнуть, – уж это я твердо знаю. Есть такие умники, что сразу назовут вам пятьдесят причин; меж тем настоящая причина подмигивает им из-за угла, а они и не видят. Как бы то ни было, вскоре все убедились, что мы заполучили нового соседа, который знает наши нравы и обычаи, живет открыто и никого не обижает. А молодой человек, нынешний мистер Лемметер, – сестер у него не было, – вскоре начал ухаживать за мисс Осгуд, сестрой нынешнего мистера Осгуда. До чего же она была тогда хороша! Говорят, будто теперешняя барышня похожа на нее, но так могут говорить только те, кто не знает, что было раньше. А я-то знаю, потому что сам помогал старому пастору, мистеру Драмлоу, венчать их.

На этом месте мистер Мэси остановился; он всегда рассказывал по частям, ожидая, по установившемуся порядку, вопросов слушателей.

– Да, и тут случилось нечто необычное, не так ли, мистер Мэси? – торжественно спросил хозяин. – Поэтому вы так хорошо и запомнили эту свадьбу?

– Еще бы, самое необычное! – подтвердил мистер Мэси, покачивая головой из стороны в сторону. – Самое необычное для мистера Драмлоу – бедный старый джентльмен, любил я его, хотя с головой у него было не все в порядке! Виною случившемуся были его преклонные лета и то, что в зимнюю пору он позволял себе глотнуть чего-нибудь согревающего перед утренней службой. А молодой мистер Лемметер, как на грех, решил венчаться в январе. Нельзя сказать, чтоб это было очень подходящее время для свадьбы. Венчание – не крестины, не похороны, его всегда можно отложить. И вот мистер Драмлоу – бедный старый джентльмен, любил я его, – задавая вопросы, перепутал их и спросил примерно так: «Согласна ли ты взять этого человека в жены?» А потом продолжал: «Согласен ли ты взять эту женщину в мужья?» Но самое удивительное то, что никто, кроме меня, не обратил на это ни малейшего внимания, и жених с невестой без запинки ответили «да», как я говорю «аминь» в нужном месте, даже не слушая, что было сказано раньше.

– Но вы-то хорошо заметили, что случилось, не так ли, мистер Мэси? Вы-то были достаточно в себе? – спросил мясник.

– А как же! – сказал мистер Мэси, жалея слушателя, у которого такое бедное воображение. – Ну, я тут весь задрожал. Я чувствовал себя так, словно кто потянул меня назад за фалды. Я не мог остановить пастора, – как я мог решиться на такое дело? Все же я сказал себе: «А вдруг их брак окажется недействительным из-за того, что слова перепутаны?» И голова у меня заработала, словно мельница, потому как я сызмала любил вертеть в голове всякие вопросы. И я спрашивал себя: «Слова или их смысл соединяют людей брачными узами?» Ведь пастор хотел сказать то, что нужно, и жених с невестой поняли его так, как нужно. Но потом я посмотрел на это по-новому: во многих случаях на смысле далеко не уедешь. Например, ты хочешь склеить две вещи и складываешь их вместе, смазав клеем. В этом есть смысл, но клей плох, и что же тогда у тебя выйдет? Поэтому я всегда говорю себе: «Дело не в смысле, а в клее». Когда мы вошли в ризницу, где им надо было расписаться, я так волновался, словно мне нужно было звонить разом в три колокола. Да что тут толковать! Вы и представить себе не можете, что иной раз творится в голове у человека с соображением.