Текст книги "Spiritus Animalis, или Как человеческая психология управляет экономикой"

Автор книги: Джордж Акерлоф

Соавторы: Роберт Шиллер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

«Ревущие двадцатые» – это был период мира, веселья, интенсивной светской жизни и значительного экономического процветания. Биржевые курсы показывали беспрецедентный рост по всему миру и достигли пиковых значений в канун всемирного биржевого краха 1929 г., после которого мир погрузился в депрессию. Чтобы понять эти события, мы должны вновь обратиться к нашей теории иррационального начала и ее основным элементам.

Почему возник биржевой бум и в чем была его неизбежность? Объяснять это стремительным ростом доходов компаний в 1920-е неправильно, поскольку сам этот рост был в значительной степени следствием бума, он оказывал стимулирующее воздействие и на потребление, и на производство.

В «Иррациональном изобилии» показано, как идеи, подстегнутые первоначальным ростом фондовых рынков, передаваясь от человека к человеку подобно инфекции, способны привести к нарастанию потока оптимистических историй о том, что наступила новая эра. Ажиотаж инвесторов сам по себе способствует размножению подобных историй [124]124
  Shiller (2000, 2005).


[Закрыть].

Именно это, по всей видимости, и произошло в 1920-е. Многие и впрямь поверили, что достигли успеха благодаря собственному финансовому гению, хотя на самом деле им следовало бы понять, что «все сделал рынок». Народ охотно верил историям про выдающихся инвесторов. Одним из них был Сэмюел Инсалл. Позже его бухгалтер вспоминал: «Банкиры звонили ему, как когда-то бакалейщик звонил моей матушке, предлагая «свежайший зеленый салат для миссис Мак-Энроу». Только они спрашивали, не найдет ли мистер Инсалл, куда употребить свежайшие зеленые денежки – каких-нибудь десять миллиончиков?» [125]125
  Цит. по: McDonald (1962, стр. 278).


[Закрыть]Инсалл добился неоспоримого успеха за счет использования кредитных схем. Когда началась депрессия, все эти схемы лопнули, и он разорился.

В книге Эдгара Лоуренса Смита «Обыкновенные акции как долгосрочные инвестиции» (1925) читателю преподносится история о том, что акции всегда были отличным средством извлечения долгосрочной прибыли, но мудрые и прозорливые инвесторы хранят эту тайну от посторонних [126]126
  Smith (1925).


[Закрыть]. Благодаря таким историям люди стали считать себя такими же мудрыми «долгосрочными инвесторами», хотя на самом деле их энтузиазм по поводу акций длился ровно столько, сколько длился рост фондовых рынков. Вот как писал об этом Нойес:

«К 1929 г. казалось, что спекулятивная лихорадка не знает ни географических, ни социальных границ. Были случаи, когда проявление неодобрения или скептицизма даже в светской беседе могло вызвать такое же возмущение, как если бы речь зашла о политических или религиозных разногласиях... И опубликовать в Times статью о несомненных, на мой взгляд, признаках опасности было делом малоприятным во всех отношениях. Подобного рода соображения неизбежно вызывали гневные отповеди в том духе, что автор-де пытается дискредитировать американское процветание или даже воспрепятствовать ему» [127]127
  Alexander Dana Noyes, http://www.newsbios.com/newslum/noyes.htm


[Закрыть].

После краха 1929 г. истории резко сменили тональность. Экономики ведущих стран мира впали в глубокую депрессию, и теперь лейтмотивом стали несправедливость, злоупотребления и обман.

Великая депрессия

В отличие от американской депрессии 1890-х, Великая депрессия бушевала по обе стороны Атлантики. В ноябре 1930 г. безработица в США превысила 10%, а в мае 1933 г. достигла пика в 25,6%. В Великобритании десятипроцентный барьер был преодолен тогда же, когда произошел биржевой крах 1929 г., пик (26,6%) был достигнут в январе 1931 г., а ниже 10% этот показатель опустился только в апреле 1937 г. В Германии уровень безработицы превысил 10% в октябре 1929 г., достиг наивысшего показателя (33,7%) в декабре 1930 г. и опустился до 10% только в июне 1935 г. Депрессия не ограничилась Северной Америкой и Европой. Например, в декабре 1928 г. в Австралии был преодолен десятипроцентный барьер безработицы, в сентябре 1931 г. достигнут ее максимум (28,3%), и вплоть до января 1937 г. этот показатель не опускался ниже 10%.

В чем причины Великой депрессии? Как и в предыдущий раз, ее «спусковым крючком» стал финансовый кризис – всемирный биржевой крах 1929 г., в особенности грандиозный обвал 28—29 октября 1929 г., и сопутствующий коллапс банковской сферы. Но опять-таки реальное значение экономического спада невозможно понять только через эти события.

Как явствует из работы Барри Эйхенгрина и Джеффри Сакса, в начале 1930-х депрессия распространялась по миру вследствие крушения золотого стандарта [128]128
  Eichengreen и Sachs (1985) и Eichengreen (1992).


[Закрыть]. Столкнувшись с глобальной утратой доверия к деньгам, центробанки могли защитить золотой стандарт только путем резкого увеличения процентных ставок, уничтожая тем самым экономику своих стран. Эйхенгрин и Сакс обнаружили, что страны, дольше всех придерживавшиеся золотого стандарта, пострадали от кризиса в наибольшей степени. Государства, где девальвация произошла раньше других, быстрее начали восстанавливаться – не только по причине более низких процентных ставок, но также из-за конкурентного преимущества, возникшего вследствие снижения курса национальной валюты. И все же многие страны (в первую очередь, Франция) продолжали сопротивляться девальвации в тщетной попытке сохранить устаревший золотой стандарт. Все это привело к тому, что одномоментный биржевой крах перерос в затяжную депрессию.

Но Великая депрессия не сводится исключительно к этим техническим моментам. Огромную роль здесь сыграло иррациональное начало. Рассмотрим ситуацию с точки зрения справедливости. Как и в 1890-е, депрессия 1930-х обострила чувство несправедливости у участников трудовых отношений и активизировала трудовые конфликты по всему миру. Коммунистические идеи набрали небывалую популярность – интеллектуалы всего мира стали считать коммунизм единственным способом покончить с эксплуатацией трудящихся и с проблемами макроэкономики. Среди предпринимателей нарастало ощущение неуверенности: они боялись, что общественный договор изменится самым непредсказуемым образом.

Первые годы Великой депрессии ознаменовались резкой дефляцией. Индекс потребительских цен в США рухнул на 27% от уровня октября 1929 г. (месяца, когда случился биржевой крах) и достиг низшей точки в марте 1933 г. [129]129
  U.S. Bureau of Labor Statistics (2008).


[Закрыть](В оставшийся период депрессии потребительские цены незначительно росли.) Дефляция начала 1930-х привела к сокращению прибыли: доходы компаний резко падали, в то время как оплата труда в основном оставалась на том же уровне.

Экономист Энтони О'Брайан установил, что за первые два года депрессии номинальная зарплата почти не менялась. Полученные им данные показывают, что к январю 1931 г. в номинальном выражении зарплаты в промышленном производстве снизились приблизительно на 2%, в то время как потребительские цены упали на 8,1%, а к августу того же года зарплаты сократились всего на 3,5%, тогда как потребительские цены рухнули уже на 12,7% [130]130
  O'Brien (1989).


[Закрыть]. В 1932 и 1933 гг., когда депрессия усугубилась, зарплаты стали сокращать больше, но все равно на протяжении 1930-х уровень оплаты труда в реальном исчислении продолжал расти и к концу десятилетия в реальном исчислении компенсации росли на 20% быстрее, чем в реальном.

Многие высказывались в пользу сокращения зарплат. Например, 18 февраля 1932 г. на открытом собрании избирателей Хартфорда (штат Коннектикут) один из 150 участников задал вопрос: «Если еда и одежда подешевели на 28%, кто пострадает, если оклады государственных служащих уменьшить на 25%»? [131]131
  Applaud Idea of Lowering City Salaries.


[Закрыть]Это, несомненно, правильный подход. Несомненно, и то, что, если бы город увеличил налоги, чтобы повысить реальную зарплату, это привело бы к перераспределению средств от налогоплательщиков к госслужащим.

Однако население никогда не воспринимало аргументы в пользу сокращения номинальных зарплат. Вследствие денежной иллюзии люди, пережившие сокращение номинальной (но не реальной) зарплаты, чувствовали себя пострадавшими и старались всячески сопротивляться таким сокращениям. Лидеры профсоюзов не признавали различий между номинальным и реальным сокращением зарплат, поскольку это противоречило бы их интересам. Представление о том, что высокие номинальные зарплаты – это путь к процветанию, распространилось в 1920-х, теперь же оно приобрело еще большую популярность [132]132
  O'Brien (1989).


[Закрыть]. Американская федерация труда выступила с заявлением, в котором провозглашалось: «Отныне наша цель должна заключаться в повышении зарплат, а не в их сокращении. Только так мы сможем увеличить покупательную способность и способствовать подъему экономики» [133]133
  Notes Real Signs of Business Uplift.


[Закрыть].

Довод о том, что для повышения покупательной способности нужно увеличить реальную зарплату, был весьма широко распространен. С ним были согласны и президент Герберт Гувер, и руководители промышленности. Он служил оправданием политической поддержки, оказываемой профсоюзам. Как только дефляция закончилась, аргументы в пользу сокращения номинальных зарплат утратили силу, а желание заручиться поддержкой общества за счет увеличения зарплат окрепло. Эти настроения создали политическую атмосферу, породившую в 1935 г. Закон о трудовых отношениях (закон Вагнера), защищавший интересы наемных работников.

Правительство США принимало и другие меры, отвечающие представлениям масс о справедливости. К примеру, согласившись с тем, что одна из причин экономических проблем – это падение цен, администрация Рузвельта в 1933 г. продавила принятие Закона о восстановлении промышленности (NIRA, National Industrial Recovery Act). Этот закон устанавливал «правила честной конкуренции», что привело к росту как цен, так и зарплат [134]134
  Экономические историки Гарольд Коул и Ли Оханян (Harold Cole and Lee Ohanian 2000, 2004) утверждают, что, позволив корпорациям вступать в сговор и сохранять преимущества своего монопольного положения, администрация Рузвельта усугубила депрессию в США. Согласно Коулу и Оханяну, даже после того как Верховный Суд США в 1935 г. аннулировал положение NIRA о конкуренции, правительство продолжало на практике поддерживать его, не применяя антитрестовского законодательства против корпораций, уступивших требованиям профсоюзов о повышении зарплаты.


[Закрыть].

Однако, как впоследствии доказал в своей «Общей теории» Кейнс, теоретическая основа для этих решений не выдерживает никакой критики. Экономическая политика сосредоточилась на номинальных зарплатах, поскольку общество было одержимо денежной иллюзией, которая ввела его в заблуждение.

Эта политика совершенно упустила из виду основную проблему: депрессия настолько подорвала доверие, что банки держали при себе мертвым грузом громадные суммы денег, а компании не желали вкладываться в новые проекты, даже несмотря на аномально низкую процентную ставку. В такой ситуации любая политика в отношении номинальных зарплат – будь то их повышение или их понижение – проблему никак не решала [135]135
  Согласно кейнсианской модели в том виде, в каком она приведена в учебниках, в случае крайней депрессии кривая совокупного спроса вертикальна. При наличии фиксированных номинальных зарплат уровень цен устанавливается кривой совокупного предложения, так чтобы реальная зарплата соответствовала данному уровню производства.


[Закрыть]. Главной причиной низкого спроса – а следовательно, и низкого уровня занятости – была общая утрата доверия. Одной из причин недостатка доверия, существенно продлившего депрессию, стали опасения за будущее капитализма.

Как заключает экономический историк Роберт Хиггс, «в США многие устрашающие меры Рузвельта, особенно начиная с 1935 г., давали бизнесменам и инвесторам серьезный повод опасаться, что рыночная экономика в своей более или менее традиционной форме может и не выжить и что нельзя полностью исключать и более кардинальных изменений, в том числе возникновения некоторой разновидности коллективистской диктатуры» [136]136
  Higgs (1997, стр. 568).


[Закрыть]. Такая обеспокоенность приводила к чрезвычайно низкому уровню инвестиций и замораживала планы компаний по расширению.

Обеспокоенность бизнес-сообщества отражалась в опросах общественного мнения даже в начале 1940-х. В ноябре 1941 г., накануне вступления США во Вторую мировую войну, опрос, проведенный журналом Fortune, предлагал руководителям американских компаний описать, какой будет послевоенная экономика. Ответы распределились следующим образом: «Система свободного предпринимательства, во многом сходная с довоенной, с поправками на текущую ситуацию» [7,2%], «Экономическая система, в которой государство будет управлять многими сферами деятельности, ранее находившимися в частных руках, с сохранением возможностей для частного предпринимательства [52,4%], «Полусоциалистическое общество, в котором почти не останется места для свободного предпринимательства» [36,7%], «Полная экономическая диктатура по типу фашистской или коммунистической» [3,7%]» [137]137
  Cantril (1951, стр. 175). В мае 1939 г. руководителям американских компаний было предложено выбрать одно из двух утверждений: «Политика нынешней администрации настолько подорвала доверие бизнесменов, что восстановление экономики оказалось в значительной степени затруднено» или «Бизнесмены необоснованно упрекают администрацию в собственных неприятностях». 64,8% респондентов выразили согласие с первым утверждением, со вторым согласились 25,6%, а 9,6% затруднились ответить (стр. 64).


[Закрыть]. Более 90% бизнесменов ожидали той или иной формы радикальной перестройки национальной экономики, чреватой сокращением прибыли от инвестиций. И это, конечно, вполне правдоподобное объяснение тому, что во время депрессии вложения с их стороны были столь незначительны.

Реальные масштабы и глубина спада были обусловлены правительственными постановлениями и порожденным ими кризисом доверия не только со стороны бизнес-сообщества. В 1930-х по миру распространился тяжелейший экономический недуг, который заметили многие современники, но нынешние экономисты в массе своей их наблюдениями пренебрегли: ведь они склонны игнорировать сделанные в прошлом оценки рыночной психологии, которые сегодня невозможно подтвердить научно, и сосредотачиваются на том, что они в состоянии измерить сами.

Вот что говорилось в передовице лондонской Times, подписанной псевдонимом «Каллисфен», озаглавленной «Доверие – наш долг»:

«Отсутствие доверия – тяжелая национальная болезнь. Мы назвали бы ее угрозой и катастрофой, если бы эти слова не обесценились вследствие их неумеренного и неискреннего использования. Ибо невозможно переоценить ущерб, который нация наносит себе отсутствием доверия. Число безработных еженедельно растет, отчасти из-за того, что недоверие мешает создавать или развивать предприятия, способные обеспечить рабочие места. Страна теряет все больше зарубежных рынков, поскольку слишком часто производителям не хватает уверенности, чтобы заняться крупномасштабным производством, необходимым для удержания этих рынков. Доверие, доверие и еще раз доверие – вот что необходимо, чтобы поднять предприятия, по самые уши погрязшие в пучине уныния. Нужно доверие общества, чтобы вдохнуть в эти предприятия новую уверенность в собственных силах. Сегодня совершенно очевидно, что доверие перестало быть просто дополнительной наградой за хорошую работу, но сделалось очевидным и насущным долгом каждого гражданина» [138]138
  Callisthenes (1931).


[Закрыть]. У нас нет возможности определить, насколько подобные патриотические призывы помогли преодолеть депрессию. Зато мы знаем, что, когда британская экономика начала восстанавливаться, улучшение объяснялось в том числе и ими. Уважаемый бизнесмен и крупный чиновник лорд Местон говорил: «Истинный секрет нашего подъема со дна депрессии кроется в том, что мужчины и женщины, посвятившие себя бизнесу, решились заняться делом, для которого они созданы. Это позволило торговле и коммерции не выходить за рамки честности и добропорядочности и сохранить устои британской прямоты и неподкупности» [139]139
  Out of the Trough of Depression.


[Закрыть].

Америка выходила из депрессии медленнее. В 1938 г. председатель General Motors Альфред Слоун-младший, говоря о слабости экономики, заметил:

«Почему это произошло? Да просто из-за страха за будущее американского предпринимательства и тех правил, которые определяют его поведение. Иными словами, наши трудности носят скорее политико-экономический, нежели чисто экономический характер. Мне кажется, есть всего один выход: нужно восстановить доверие с помощью прочной основы очевидных фактов и целей – и после этого американский бизнес сможет уверенно развиваться. Разного рода панацеи лишь усугубят недостаток доверия, который существует на данный момент» [140]140
  Confidence Is Recovery Key, Sloan Asserts.


[Закрыть].

Ламон Дюпон, президент химической компании, носящей его имя, сделал сходное утверждение, пересказанное журналисткой Washington Post Анной Янгман:

«Сейчас, отмечает Дюпон, есть неопределенность насчет будущего налогового бремени, стоимости трудовых ресурсов, политики государственных расходов, законодательных ограничений в той или иной отрасли – всего того, что отражается на прогнозе прибылей и убытков. Именно этой неопределенностью, а не каким-то укоренившимся антагонизмом по отношению к политике государства, и объясняется нынешний паралич производства. Именно эта неопределенность заставляет некоторых сомневаться, хватит ли у промышленности сил выйти из сегодняшней депрессии столь же эффективно, как это получалось раньше» [141]141
  Youngman (1938).


[Закрыть].

Доверие в ходе Великой депрессии сократилось так сильно, что проблемы продолжались целое десятилетие. Его уровень не восстанавливался до тех пор, пока Вторая мировая война самым решительным образом не поменяла ключевую историю, благодаря чему экономика преобразилась [142]142
  Romer (1992).


[Закрыть].

Итог истории про депрессии

Как видим, две самых глубоких депрессии в истории США повлияли на уровень экономического доверия, готовность переступить границы дозволенного в погоне за прибылью, распространение денежной иллюзии и понимание экономической справедливости. Депрессии были теснейшим образом связаны с этими факторами, почти не поддающимися измерению.

Может показаться, что времена депрессий давно прошли и что наши экономические институты с тех пор настолько усовершенствовались, что ничего подобного не допустят. В период обеих депрессий происходили массовые набеги на банки, что сейчас представляется делом прошлого – ведь еще в 1930-е была учреждена всесторонняя система страхования банковских вкладов. К тому же первая из этих депрессий произошла еще до того, как в США появился свой Центробанк – Федеральная резервная система; а со времен второй депрессии знаний о том, как он должен функционировать, стало существенно больше.

С другой стороны, кризис высокорисковой ипотеки может считаться прямым следствием недостатков современной системы страхования вкладов. С начала 1990-х в США интенсивно развивался теневой банковский сектор в виде кредиторов, финансировавших свою деятельность за счет выпуска ценных бумаг, на которые гарантии этой системы не распространялись. Более того, даже ФРС, в том виде, в каком она существовала в начале 2007 г., не сумела предотвратить процессы, подозрительно похожие на набеги на банки, когда финансовые учреждения начали рушиться одно за другим. В ответ пришлось реформировать ФРС, вооружая ее новыми кредитными механизмами, позволившими ей выйти далеко за пределы своей традиционной вотчины – депозитарных учреждений.

Растущая сложность нашей финансовой системы не позволяет экономическим институтам, таким как страховщики вкладов или центробанки, опережать все финансовые нововведения.

Сегодня центробанки озабочены дефляцией, и едва ли они ее допустят. Но отнюдь не факт, что они смогут вовсе остановить ее – вспомним дефляцию в Японии конца 1990-х и начала 2000-х. Если бы сегодня случилась дефляция, отреагировали бы мы на сокращения номинальной зарплаты более сдержанно и просвещенно, чем в 1930-е? Едва ли.

Многие из этих событий прошлого порождены самой человеческой природой, влияние которой столь же велико, как и прежде. Люди все так же озабочены справедливостью, все так же подвержены искушению злоупотреблений, все так же возмущаются, когда чьи-то грязные делишки выплывают на поверхность, все так же сбиты с толку инфляцией, все так же склонны мыслить категориями бессмысленных историй, а не экономической реальности. События, подобные двум депрессиям, описанным нами в этой главе, нельзя считать «делами давно минувших дней».

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Почему (в той мере, в какой им это удается) центробанки имеют власть над экономикой?

Теперь мы подошли к центральной главе нашей книги – во всяком случае, центральной для темы мировой экономики, рассматриваемой здесь. Мы хотим понять, каким образом центральные банки влияют на экономику. Уточнение в скобках в названии главы объясняется тем, что бывают времена, когда стандартные навязанные сверху схемы не срабатывают. К сожалению, именно в такие периоды, т.е. когда происходит рецессия, такой контроль остро необходим.

В предыдущих главах мы рассказали о человеческих слабостях, которые могут привести к экономическим спадам. Исправлять возникшую вследствие этих особенностей нашей психологии ситуацию должен центральный банк. В состоянии ли он управлять чем-то настолько крупным, как макроэкономика?

Действительно, Центробанк многие считают просто хранителем денежной массы. И эта денежная масса очень невелика: в 2008 г. в США объем денежного агрегата М1 – то есть наличности, чеков и вкладов до востребования – составлял всего $1,4 триллиона, из которых на долю наличности приходилось $800 миллиардов [144]144
  Federal Reserve (2008a).


[Закрыть]. При этом значительная часть наличности хранится у сравнительно небольшого числа держателей, нередко за границей, у большинства же из нас в каждый конкретный момент имеется только несколько купюр в кошельке или бумажнике. Как же, в таком случае, наличность может влиять на экономику? Другой компонент денежной массы – вклады до востребования и другие чековые депозиты составили в 2008 г. всего около $600 миллиардов, т.е. около 1% от всего национального богатства. Разве может ФРС, управляя такими суммами, решить все проблемы, обозначенные выше в этой книге?

Не может! Когда налицо снижение уровня доверия, а бизнес и потребители не хотят тратить лишние деньги, обычная денежная политика оказывается неэффективной.

Расхожая история про власть Центробанка

Хотим сразу предупредить: сами мы относимся к общепринятой истории о том, как денежная масса позволяет Центробанку регулировать экономику, как к полуправде, хотя она и вызывает у нас сочувствие. У нас есть своя история про то, как Центробанк может эффективно влиять на ситуацию – а ведь именно это необходимо в кризисные времена, подобные нынешним. Мы расскажем ее позже.

Согласно расхожей истории, есть два основных приема, позволяющих Центробанку (мы будем использовать пример ФРС) регулировать денежный объем и влиять на макроэкономическую ситуацию. Акцент в ней делается на так называемые «операции на открытом рынке». Как известно, ФРС располагает большим портфелем (приблизительно в $500 миллиардов) государственных облигаций [145]145
  http://www.federalreserve.gov/releases/h4l/Current/. Цифра приводится лишь для обозначения порядка этой величины. В нынешней ситуации финансового кризиса она постоянно меняется.


[Закрыть], которые она либо покупает, либо продает. Приобретая облигации, ФРС платит за них из своего резервного фонда. За счет этого появляется возможность либо сокращать, либо увеличивать объем денежной массы на рынке в целом – и тем самым влиять на процентные ставки, не сосредотачиваясь на какой-либо конкретной отрасли экономики. Теоретики очень любят выстраивать свои модели вокруг процентной ставки, которую называют «ценой времени» и считают фундаментальным понятием [146]146
  Как бы эта история ни нравилась теоретикам, она упускает из виду нечто принципиально важное в задачах Центробанка. Хайман Мински (Hyman Minsky 1982, стр. 250) заметил, что руководители центробанков, считающие эту историю важнейшей в своей деятельности, надевают на себя «шоры денежной массы».


[Закрыть].

Второй способ состоит в том, что ФРС может расширять кредитование, выдавая займы под залог банкам, оказавшимся в трудной ситуации, или ограничивать их выдачу. Этот способ называется «переучетной операцией», или «кредитованием через дисконтное окно». Он также влияет на объем резервов и объем денежной массы. В нормальное время переучет – это второстепенная функция. Как правило, ФРС взимает комиссию за подобное кредитование, поэтому банки пользуются дисконтным окном весьма умеренно. Большая разница между операциями на открытом рынке и переучетом состоит в том, что во втором случае деньги направляются тем учреждениям, которые в них действительно нуждаются, а не вбрасываются в экономику в целом. В спокойные времена операции на открытом рынке служат основным методом вмешательства ФРС в экономику. Но именно второй метод имеет наибольшее значение. Он предназначен для борьбы с системным кризисом за счет выделения денег непосредственно в проблемные учреждения.

Согласно традиционным экономическим представлениям, носителем которых выступает, как правило, академическая наука, ФРС выполняет свою основную функцию через операции на открытом рынке. Согласно этой истории, такие операции через изменение объема денежной массы и размера процентных ставок влияют на всю экономику.

Спрос и предложение – ключевые понятия экономической теории, которые часто фигурируют в историях экономистов. В рассматриваемой нами истории эти понятия представлены под видом баланса спроса и предложения текущих счетов. Предложение колеблется пропорционально изменению объема средств, находящихся в федеральных резервных банках. Спрос на текущие счета зависит от того, насколько они востребованы для проведения расчетов. По представлениям экономистов, объем таких расчетов (а значит и спрос на текущие счета) пропорционален доходу. Чем больше доход, тем больше потребность в расчетах – как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе. Следовательно, и количество вкладов до востребования будет, в свою очередь, примерно пропорционально доходу.

Подобно спросу на любые другие товары, востребованность этих счетов зависит не только от дохода, но и от цены на них. В данном случае это «цена владения текущим счетом». Согласно любимой экономистами истории, люди периодически спрашивают себя: а не достаточно ли у меня денег на текущем счету? нет ли переизбытка? Если денег слишком много, они начинают покупать ценные бумаги или что-то еще и уменьшают свои текущие счета. А если слишком мало, стараются занять или воздержаться от расходов, чтобы увеличить свой баланс. Частота, с которой они задаются этими вопросами, зависит от стоимости владения счетами. Она равна сумме, которую можно было бы получить, если бы эти деньги они вложили не в банк, а во что-то еще. А процентная ставка – альтернативная стоимость владения этими деньгами. Это «цена», которую платят за обладание этими средствами.

История, конечно, очень складная, и она лежит в основе общепринятой теории определения процентной ставки. Считается, что спрос на деньги зависит от уровня дохода и от процентной ставки. В настоящее время, особенно в краткосрочном плане, этот спрос совершенно нечувствителен к процентной ставке (экономисты сказали бы, что такой спрос «неэластичен по цене»). Дело в том, что деньги на текущем счету необходимы, чтобы проводить расчеты, но, как правило, общие издержки такого хранения составляют очень незначительную (порой даже незаметную) часть бюджета обладателей счетов. Для них проценты не имеют большого значения; мало кто тщательно отслеживает свои счета, поскольку проценты не сильно влияют на бюджеты (разумеется, если ставки не слишком высоки). Поэтому естественно предположить, что в краткосрочном плане суммы, которые люди держат на своих текущих счетах, относительно нечувствительны к процентной ставке [147]147
  Goldfeld (1976).


[Закрыть].

Говоря метафорически, текущие счета подобны соли. Этот продукт необходим, а его цена составляет крайне незначительную часть бюджета потребителей. Людям нужны деньги на текущих счетах, поскольку им нужно производить всевозможные расчеты. Но, как и в случае с солью, цена держания текущего счета составляет очень небольшую часть их бюджета. Поэтому на нее (то есть на банковский процент) обращают сравнительно мало внимания. Спрос мало эластичен по отношению к процентной ставке.

Согласно этой истории, столь дорогой многим экономистам, небольшие изменения в предложении количества соли существенно изменят цену на нее. А чтобы люди стали больше или меньше потреблять этот продукт, нужно изменить ее цену, и существенно. Аналогично, небольшое изменение количества вкладов до востребования должно значительно изменить стоимость владения ими и альтернативную стоимость, то есть процентную ставку. Потому что особенно в краткосрочной перспективе большинство продолжат заниматься своими обычными делами и не изменят порядок, в котором отслеживают свои банковские счета, даже если процентная ставка существенно вырастет или сократится. Нужны очень большие колебания этой цены, чтобы хотя бы немного изменился уровень спроса на вклады.

Вот, собственно, почти все про расхожую историю экономистов о том, почему центробанки могут влиять на экономику. Мы рассказали о том, как небольшое, на первый взгляд, количество соли (объем денежной массы) может существенно влиять на цену соли (процентную ставку). Но важно понять, почему цена соли имеет столь большое значение. Ведь никого кроме производителей она не интересует. Экономике в целом этот показатель более или менее безразличен.

Экономисты заканчивают эту историю словами о том, что цена размещения средств на текущих счетах, то есть процентная ставка, имеет большое значение – не обязательно для самих вкладчиков, но для экономики в целом. Текущая стоимость активов чувствительна к процентной ставке, используемой для дисконтирования будущих доходов. Считается, что небольшие изменения балансов текущих счетов вызывают очень большие колебания процентной ставки и, следовательно, цены всех активов. А стоимость этих активов в США около $50 триллионов. Так что изменение их цены может иметь серьезные последствия.

Именно вот так мы интерпретируем расхожую историю экономистов. Изменение предложения вкладов до востребования влияет на процентную ставку, что приводит к колебанию цены всех прочих активов и изменению уровня доходов. Высокая стоимость активов стимулирует доход множеством разных способов. Прогуляйтесь по своему району. Например, у нас, в Беркли и Нью-Хэйвене, еще каких-нибудь год-полтора назад на участках, которые должны были вечно оставаться пустырем, вдруг начинал расти новый дом, а изрядно запущенные дома и строения внезапно стали интенсивно ремонтировать. Это лишь самый обыденный пример того, как высокие цены на имущество повсеместно стимулируют строительство и экономику в целом.

Недостатки этой расхожей теории

Существует, однако, горстка экономистов, включая нас, которые не во всем согласны с вышеизложенной схемой. Мы считаем, что за ее рамками осталась ситуация, когда люди с небольшим количеством сбережений на текущих счетах находят возможность осуществлять платежи, минуя эти счета. (Всегда можно воспользоваться кредитной картой или другим видом торгового займа. В этом случае платежи с текущего счета могут быть непропорциональны доходам.) Впрочем, даже если принять эту альтернативную точку зрения – она получила название теории ссудного капитала, – это мало меняет вывод о том, что в нормальное время действия ФРС сильно влияют на экономику, поскольку деньги подобны соли [148]148
  Обсуждение теории ссудного капитала см. в: Bernanke and Blinder (1988, 1992).


[Закрыть].

Этот альтернативный взгляд предполагает, что к вопросу своих платежей люди подходят гибко, и сумма денег на их текущем счету не служит серьезным ограничителем при покупках или продажах. Из этой же теории следует: когда ФРС, например, решает купить облигации, у банков окажется больше резервов и они смогут выдать больше кредитов. В Банках федерального резерва соотношение депозитов к резервам составляет, как правило, 10% [149]149
  Точный процент зависит от характера и размера пассивов конкретного банка. См.: Federal Reserve (2008b).


[Закрыть]. Это означает, что увеличение кредитных резервов на $30 миллиардов – капля в море всей американской экономики – позволит повысить объем вкладов до востребования на $300 миллиардов, а это приблизительно 2% ВВП. А в результате банки увеличат свои не имеющие отношения к резервам активы на 90% от этой суммы. Кроме того, снизится процентная ставка, что напрямую увеличит потребительские траты, так как люди будут брать у банков больше кредитов и тратить больше денег.

Существует и второй канал, позволяющий ФРС активизировать покупки и продажи. Сокращение процентных ставок, вызванное покупкой облигаций, увеличивает стоимость принадлежащих людям активов. Почувствовав себя богаче, такие люди начинают больше тратить – как на себя, так и на свое будущее.