Текст книги "Альбигойский крестовый поход (ЛП)"

Автор книги: Джонатан Сампшен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

Призыв Раймунда к крестовому походу был воспринят с энтузиазмом, пока не стали очевидны трудности этого предприятия. В сентябре 1177 года Людовик VII заключил мир с Генрихом II Английским, и Анри де Марси, аббат Клерво, призвал обоих монархов направить свои мечи против еретиков Юга. Но физическое и финансовое истощение, которое послужило причиной заключения мира, сильно препятствовало крестовому походу. Ни одно драматическое событие не привело к появлению католических армий, как это должно было произойти тридцать лет спустя. Уже через год аббат задумался о проповеднической миссии по примеру путешествия святого Бернарда по провинции в 1145 году. Папа одобрил эту идею и назначил главой миссии своего легата во Франции Пьетро ди Павия, кардинала церкви Святого Иоанна Златоуста. Ему должны были помогать сам Анри де Марси и два англичанина, Реджинальд Фитц Джосселин, епископ Бата, и Жан Белльмен, епископ Пуатье, последний в свое время был выдающимся слугой Генриха II.

Эти четверо прибыли в Тулузу в декабре 1178 года. Приветствие графа не было поддержано его подданными. Еретическая община, которая возмутилась прибытием Святого Бернарда в 1145 году, собралась у ворот города, чтобы осмеять его преемника. Миссионеры все еще прибывали в уверенности в эффективности публичных дебатов, и как показали последующие события, были чрезмерно оптимистичны. После тщетных попыток поговорить с толпой у своих покоев Анри де Марси попросил городские власти предоставить ему список известных еретиков. Составление списка затянулось на несколько дней, и миссионеры попытались выбрать из него подходящего защитника дела катаров. Выбор пал на Пьера Морана, известного местного деятеля с солидным состоянием, чья репутация тщеславного человека позволяла предположить, что он может принять приглашение на дебаты. Но результат оказался разочарованием для тех, кто надеялся стать свидетелем драматического конфликта принципов. Моран был напуганным стариком. Столкнувшись с большой и явно враждебной толпой, он потерял самообладание, отказался от всех своих еретических взглядов и на следующее утро примирился с Церковью в базилике Сен-Сернин (Святого Сатурнина). Его отступничество привело к тому, что несколько его собратьев-катаров обратились с просьбой о примирении, но главным образом оно повлияло на моральный дух католических проповедников. Им было предложено попробовать свои силы в борьбе с другими катарскими ораторами. С этой целью двум видным еретикам из отдаленного города Лавор выдали охранные грамоты на проезд в Тулузу и обратно. Но второе противостояние было еще менее удовлетворительным, чем первое. Еретики не говорили на латыни, а католическая делегация лишь с трудом понимала язык ок. К удивлению тех представителей католиков, которые понимали его, их оппоненты зачитали с пергамента совершенно ортодоксальную декларацию веры и когда их спросили, они даже согласились, что брак и крещение младенцев законны и что архиепископы могут быть спасены. Несколько обескураженный всем этим, папский легат перенес заседание из собора в соседнюю церковь Святого Иакова, где собралась толпа заинтересованных мирян. Их представители вышли вперед, чтобы поклясться, что они слышали, как эти два еретика проповедовали, что есть два Бога, добрый и злой, что таинства не имеют ценности, и что те, кто живет вместе как муж и жена, не могут быть спасены. Еретики отрицали это, и когда их попросили подтвердить свои заявления о вере под присягой, они отвергли все про них сказанное. Папский легат отлучил их от церкви, а Раймунд объявил их вне закона. Но если бы католики и доказали, что их противники – еретики, ни одна из сторон не получила бы никаких преимуществ. Охранные грамоты были соблюдены, и оба преступника скрылись под защитой графа Безье. Вскоре после нового года католическая делегация разошлась: Анри де Марси вернулся в Бургундию, а папский легат отправился в Рим.

Должно быть, по прибытии легат представил, мрачный доклад Александру III, и вопрос о Лангедоке был должным образом поднят на 3-м Латеранском соборе, который открылся два месяца спустя, 5 марта 1179 года. Собор не смог сделать больше, чем произнести еще одно отлучение от Церкви против еретиков и их союзников. Папа, однако, счел нужным предпринять еще одну миссию. Анри де Марси, который к тому времени уже прибыл в Рим, был назначен кардиналом-епископом Альбано и отправлен во Францию с общими полномочиями действовать от имени Папы. Неясно, были ли действия, предпринятые Анри, тем, что имел в виду Александр. Несомненно то, что Анри получил достаточно опыта борьбы с южными катарами, чтобы понять, что безоружные миссионеры мало что могут сделать. В июле 1181 года, разобравшись с другими делами, он собрал небольшую армию и двинулся на город Лавор, где жили два представителя еретиков, охранные грамоты которым он выдал двумя годами ранее. Городок располагавшийся на холме между Тулузой и Альби, принадлежал Рожеру II Транкавелю, и в 1181 году был самым сильным катарским городом Тулузена, "средоточием сатаны и столицей ереси", как описали его южные епископы много лет спустя, когда он пал перед крестоносцами. Здесь находилась резиденция катарского епископа Тулузы и несколько домов совершенных. Шателен открыто симпатизировал ереси, а его жена, совершенная и знатная дама, позже приняла жестокую смерть от рук крестоносцев. Застигнутые врасплох, горожане не успели подготовиться к обороне. Жена Рожера II, которая находилась в городе в момент прибытия легата, приказала открыть перед ним ворота. Двух еретиков быстро нашли и привели к легату, который долго их изводил допросом и побудил отказаться от длинного списка дуалистических ошибок. Вероятно, в этой встрече было нечто большее, чем сообщают нам источники, так как еретики, похоже, были совершенно искренни, отказавшись за один день от убеждений всей своей жизни. Несколько лет спустя оба находились в Тулузе, один из них среди каноников Сен-Сернин, а другой помогал епископу в качестве каноника собора.

Анри де Марси не мог надеяться достичь большего с теми небольшими силами, которые были в его распоряжении. Каким бы впечатляющим ни было его выступление в Лавор, оно осталось единственным значительным действием против еретиков за почти десятилетнюю легацию. Восемь лет жизни, которые ему оставались, прошли в заботах о великих делах Церкви при французском дворе и в проповеди Третьего крестового похода. Если бы силы катаров были сосредоточены в крупных городских центрах, как это было на севере, союз между графом Тулузы и местным епископом, вероятно, остановил бы их продвижение на ранней стадии. Но хотя катарские епископы получили свои титулы от крупных городов, они в них не жили. Тулуза, Альби и Нарбон к этому времени были относительно незначительными центрами ереси. Более важным был Безье, но единственным крупным городом, который еретикам удалось взять под контроль, был Каркассон. Катаризм пустил свои глубочайшие корни в маленьких провинциальных городках, подчиненных виконтам Безье из рода Транкавель. В южной половине епархии Альби дуалисты были достаточно многочисленны, чтобы крестоносцы применили название альбигойцы без разбора ко всем еретикам Юга. В Ломбере и Лотреке они, вероятно, пользовались симпатией, если не формальной поддержкой большинства населения. То же самое можно сказать о Верфее в епархии Тулузы, где Святой Бернард был унижен в 1145 году, и о Лаворе, где его преемник одержал столь значительный триумф в 1181 году. Далее на юг, Лорак, Фанжо и Монреаль были типичными из бесчисленных городов, обнесенных стенами, где благосклонность сеньора обеспечивала безопасное убежище для катаров и их лидеров. Статистические данные, которые можно найти (а их не так много), свидетельствуют о том, что, возможно, от четверти до трети населения западного Лангедока симпатизировали катарам. В отдаленных регионах, Гаскони, Керси, Руэрге и долине Роны, эта доля была, конечно, меньше. Церковь довольно медленно осознавала серьезность ситуации. Но в конце концов необычный опыт союза между народной религией и аристократией убедил ее в том, что только крестовый поход может решить дело. Во Франции ничего подобного не происходило, пока религиозные войны XVI века не отдали эти же регионы в руки воинствующего и пуританского вероучения.

Хронист Пьер Сернейский, который прибыл на Юг вместе с крестоносцами, обнаружил, что сторонниками катаров были "почти все баронские семьи провинции, оказывавшие им гостеприимство, дружбу и защиту против Бога и Его Церкви". Этот вывод в значительной степени подтверждается записями инквизиции, которые, хотя и охватывают период только после 1230-х годов, содержат показания о событиях, произошедших еще в 1180-х годах. Накануне крестового похода более трети всех известных совершенных были благородного происхождения. В Сен-Поль-Кап-де-Жу, как и во многих других подобных городах, общины совершенных были заполнены женщинами из главенствующей семьи сеньоров; на кладбищах катаров находились безымянные могилы их мужей и сыновей, получивших consolamentum на смертном одре. Традиции, гордость, а зачастую и невысказанная обида на католическое духовенство – все это вместе взятое создавало связи между общинами катаров и местными семьями, многие из которых сохранялись на протяжении нескольких поколений. Сеньор де Лорак, который был повешен за сопротивление крестоносцам, возможно, был не более чем сочувствующим, но он причислял свою мать, трех сестер и двух племянников к посвященным секты.

Описать сохранение ереси в таких семьях как плод зависти и антиклерикализма – это лишь половина правды. Те дворяне, которые поддерживали катаров при жизни, но умерли с отпущением грехов Церковью, вполне могли руководствоваться подобными соображениями. Но менее знатные дворяне мало что выигрывали от принятия ереси. И если их ненависть к католическому духовенству была тем не менее сильной, то для объяснения того, почему высший класс южного общества вел себя столь радикально иначе, чем их столь же антиклерикальные собратья на севере, требуется нечто большее. У этих людей было обостренное сознание вины, свойственное дворянству XII века, но мало средств для ее успокоения. Они нуждались в религии, которая ставила бы во главу угла личное благочестие и индивидуальность. Все более институциональная Церковь не могла удовлетворить их обычными формулами, которые давно потеряли ту остроту, которая когда-то их вдохновляла. Знатные дворяне находили удовлетворение в создании новых орденов – цистерцианцев в Грансельве и Фонфруаде, ордена Святого Духа (также известного как Госпитальеры Святого Духа) в Монпелье. Такие пожалования были частью непрерывного обмена землей и правами на землю, который связывал церковников провинции со светскими господами. Но что могло впечатлить владельца ста акров земли и четверти полуразрушенного замка? Аббат Грансельва не предложил бы ему большего утешения, чем цена за его землю, цена, которая отражала ситуацию на рынке недвижимости в регионе, где смерть и раздрай сделали сеньориальные владения нерентабельными. Монастыри зачахли, а их владения были разделены силой или отобраны вовсе. В других местах, в Нормандии и Бургундии, сильные духовные течения сделали рыцарство почетным орденом Церкви и примирили ее с потерями. Но после Второго крестового похода эти течения обошли стороной Лангедок. На мелком сеньоре-землевладельце лежала вина за не искупленные грехи, так как приходской священник, своим служением наводил скуку даже на неграмотных членов своей паствы, и поместье, уменьшившееся за счет благочестивых завещаний его деда. Катары предлагали такому человеку альтернативу, и он ее принимал.

Крупному дворянству было труднее отделить духовные вопросы от их политических последствий. В то время как сельские дворяне, умирая, отдавали себя в дома совершенных для получения consolamentum, крупные феодалы почти всегда умирали с церковными таинствами и по-прежнему наполняли свои завещания благочестивыми распоряжениями. Рожер II, виконт Безье, хотя сам и не был еретиком, несомненно, был другом еретиков, а еретики Лавора, Лорака, Фанжо и Минерва жили под его защитой. После своей смерти в 1194 году Рожер назначил известного еретика Бертрана де Сессака опекуном своего сына, что не обязательно подразумевает пристрастие к катарам, поскольку Бертран был сильнейшим из его вассалов, и любое другое назначение было бы политическим безрассудством. Хотя это назначение не превратило молодого графа в еретика, оно поставило его под контроль во время его несовершеннолетия. В 1197 году регент заставил монахов Але избрать одного из его креатур аббатом на Соборе, на котором председательствовал эксгумированный труп предыдущего аббата.

Граф Фуа был не более сдержан в использовании своей власти. Хотя он и не вступал в секту катаров, он отказывался снять шляпу, когда мимо него по улицам проходили процессии со святыми реликвиями, и не сделал ничего, чтобы помешать своим родственникам и друзьям получить consolamentum. В 1204 году он присутствовал на церемонии в замке Фанжо, во время которой его сестра Эсклармонда стала совершенной; его жена, тетя и еще одна сестра также стали еретиками. Постоянные ссоры графа с аббатом Сент-Антуан в Памье стали поводом для возмущения даже в регионе, славившемся своими антиклерикальными эксцессами. В одном из владений аббатства граф основал дом совершенных во главе со своей матерью. Когда каноники Сент-Антуан попытались изгнать их силой, один из них был зарублен насмерть у алтаря рыцарем, состоявшим на службе у графа, а другому выбили глаз. Памье, которым совместно владели граф и аббат, в течение многих лет было предметом спора. Защищая свои права, монахи неоднократно подвергались нападениям и грабежам, а однажды их заперли в монастыре и оставили на три дня без еды. Характер религиозных убеждений самого графа теперь выяснить не удастся. Но почти нет сомнений, что он был согласен со своим внебрачным братом, который однажды заявил, что совершенные – святые люди, и, что спасение не может быть получено от католического духовенства.

Католическому духовенству Лангедока, конечно, не хватало личной харизмы и очевидной святости многих катарских миссионеров. Но их пороки могли быть преувеличены как еретиками, так и католическими миссионерами, которые не могли найти другого оправдания неудачам своей Церкви. Цистерцианским миссионерам в провинции враждебная аудитория регулярно напоминала о плачевном поведении католического духовенства по сравнению с аскетичной жизнью совершенных. Но даже катары редко осуждали их так сурово, как Иннокентий III, который называл их невежественными, неграмотными и неисправимо испорченными, "сторожевыми псами, потерявшими свой лай", "наемниками, бросившими свою паству на съедение волкам". С момента своего восшествия на престол в 1198 году и до начала крестового похода в 1209 году Иннокентий III сместил не менее семи южных епископов, включая епископов Тулузы и Безье. Большинство из них были заменены монахами-цистерцианцами или, во всяком случае, чужаками, от которых можно было ожидать, что они будут свободны от паутины коррупции и аристократического влияния. Однако Иннокентий, возможно, был нереалистичен, ожидая триумфа там, где потерпел неудачу даже Святой Бернард, и весьма сомнительно, что он когда-либо по-настоящему понимал ситуацию в Лангедоке. Его письма, которые, вероятно, отражают предрассудки его информаторов, показывают слишком простой взгляд на очень деликатную проблему. Конечно, трудно всерьез воспринимать его предположение в 1200 году, что единственной причиной распространения ереси в епархии Нарбона была коррумпированность ее архиепископа. Архиепископ Нарбона был не более коррумпирован, чем многие из его северных коллег. Если его богатство было значительным, то его использование не всегда было дурным; и среди его собственной паствы было заметно меньше ереси, чем среди паствы нищих епископов Тулузы и Каркассона. Епископы, подобные Нарбонскому и Монпелье, управлявшие небольшими княжествами и использовавшие небольшие наемные армии, возможно, не представляли собой назидательного зрелища; но несомненно, что они были наиболее эффективными противниками ереси, которая могла рассчитывать на вооруженную поддержку сельского дворянства. Менее влиятельные церковники столкнулись с проблемами сбора доходов, подорванных поползновениями дворян, и анархии, которая делала невозможным выполнение их пастырских обязанностей. Фулькранд, епископ Тулузы, должен был вести переговоры с местными шателенами каждый раз, когда он объезжал свою епархию; он жил "как буржуа", и после его смерти в 1200 году в епископской казне было найдено всего 96 су.

Миряне, заметил Гийом Пюилоранский, имели привычку заявлять, что "лучше быть священником, чем делать то-то и то-то". Неудивительно, что оказалось трудно найти приемлемых священников для выполнения таких неблагодарных обязанностей. На севере практика первородства делала священниками амбициозных и грамотных младших сыновей дворян; в Лангедоке не было даже этой закваски, чтобы улучшить клерикальный класс, который разделял все ограниченные возможности своих прихожан. Неграмотные кандидаты принимались к рукоположению еще до достижения канонического возраста, и даже они не могли охватить всю провинцию, имея лишь мелкие бенефиции. Большинство из них были скорее деморализованы, чем развращены. Они хотели бы последовать за Отоном, епископом Каркассона, который в 1198 году умолял освободить его от обязанностей. Другие впадали в отчаяние, зачесывали волосы так, чтобы скрыть свои тонзуры, или пытались договориться с катарами. Некоторые сами стали еретиками, как монахи из Але и Сент-Илера, которых папский легат разогнал после крестового похода.

По прошествии восьми веков можно с большей симпатией относиться к этим церковникам, чем их современники. Если истеблишмент не смог сплотиться вокруг Церкви в Лангедоке, как это произошло в Рейнской области или Иль-де-Франс, то это произошло потому, что его члены были глубоко разделены между собой. Когда Раймунд V сказал аббату Сито, что раскол разделил мужей и жен, отцов и сыновей, он произнес нечто большее, чем клише, которое обычно подразумевают подобные выражения в словах средневековых авторов писем. Аббаты Сен-Папуль и Сен-Волюзьен-де-Фуа принадлежали к еретическим семьям. Нет никаких доказательств того, что они даже тайно симпатизировали катарам, но их эффективность как лидеров католического возрождения была слабой. Вероятно, они чувствовали себя так же, как Гийом Пейре, епископ Альби, когда его собственный кузен сказал ему, что его похоронят на кладбище катаров, и ему придется добираться туда ползком. Несколько лет спустя епископ Тулузы спросил одного рыцаря-католика, почему он не изгоняет еретиков из своих земель. "Как мы можем? – ответил он, – Мы выросли бок о бок с ними. Среди них есть наши ближайшие родственники. Каждый день мы видим, как они ведут достойную и почетную жизнь среди нас". Ответ показал, насколько еретики могли полагаться на силы социального консерватизма для своего выживания.

IV. 1194–1208: Раймунд VI

Человек, который, будучи обличаем, ожесточает выю свою, внезапно сокрушится, и не будет ему исцеления.

Притчи 29: 1

Раймунд V умер в Ниме в декабре 1194 года. Его долгое правление стало свидетелем поражения католической Церкви от мятежной ереси и расчленения его наследства мятежными вассалами и агрессивными соседями. Раймунд вел ожесточенную борьбу с обоими этими напастями, но хотя он был самым энергичным и находчивым представителем своей династии, его враги были слишком многочисленны и сильны. Ему не хватало военных навыков и политического блеска, благодаря которым Генрих II Английский пережил еще более серьезные посягательства на свою власть. То, что он был очаровательным и великодушным там, где Генрих II был грубым и подлым, не имело особого значения по сравнению с тем обнищанием и беспорядком, в котором он оставил свое княжество. Раймунд обладал добродетелями и пороками, и хвалебные речи, сопровождавшие его погребение в кафедральном соборе Нима, были искренней, хотя и условной, данью уважения последнему графу Тулузы, который мог с полным основанием претендовать на звание "пэра королей".

Что касается качеств его преемника, то здесь было меньше согласия. Раймунду VI было уже тридцать восемь лет, когда он вступил в наследство. У него не было жестокого воспитания, как у его предшественников, все из которых пришли к власти очень молодыми и научились управлять на собственном опыте. Он обладал обаянием своего отца, но, в отличие от него, был бестактен и непостоянен, а в кризисных ситуациях терял самообладание. Не менее серьезными были его неудачи как военачальника в княжестве, где вассалы уважали лишь немногие другие навыки. В 1194 году военный опыт Раймунда ограничивался несколькими грабительскими экспедициями против врагов его отца. В обоих случаях, когда он сталкивался в бою с крестоносцами, он покидал поле боя, не обнажив меча. Его мать, Констанция Французская, была дочерью короля Людовика VI, но она не привила ему ни капли твердости и уверенности в своих целях, присущих Капетингам.

Личная привлекательность Раймунда VI не вызывала сомнений. Он содержал великолепный и дорогостоящий двор, что сделало его популярным среди знати и трубадуров. Он любил роскошь, а также был знатным бабником и поклонником песен Раймунда де Мираваля, одного из последних трубадуров первого ранга, чье владение искусством обольщения, как говорят, привязало его к графу. Если верить недоброжелателям Раймунда, он мало нуждался в подобных советах, поскольку уже в раннем возрасте соблазнял любовниц своего отца, вступил в кровосмесительную связь со своей сестрой и отказался от двух из пяти своих жен. В глазах современников он был романтической фигурой, но его некомпетентность как правителя привела к катастрофе в его владениях и которая была неизбежна, даже если бы в лице Иннокентия III он не столкнулся с одним из самых выдающихся государственных деятелей средневековой Европы.

Ни один аспект личности Раймунда не был столь туманным и противоречивым, как его религиозные убеждения. Если история осудила его как циника и лицемера, то в значительной степени благодаря желчному свидетельству одного человека, хрониста Пьера Сернейского, цистерцианца и северянина, чья первая встреча с южанами произошла, что, возможно, показательно, через три года после начала крестового похода. Главным пунктом обвинительного заключения Пьера было то, что Раймунд был закоснелым еретиком "с самой колыбели". Он окружил себя придворными-еретиками и всегда держал при себе совершенного, чтобы тот мог провести consolamentum, если он внезапно заболеет; он защищал совершенных, давая им деньги и еду, и даже преклонял перед ними колена; ходили слухи, что он отвергал Ветхий Завет как бесполезный и приписывал сотворение мира дьяволу, "потому что ничто из происходящего в нем никогда не идет по моему пути"; он пригласил епископа Тулузы послушать проповеди катаров в своем дворце посреди ночи; он отказался наказать еретика, который помочился на алтарь; он избавился от своей второй жены, заставив ее вступить в общину катаров. Многие из этих обвинений были совершенно необоснованными, но в искренней литании ненависти Пьера было достаточно правды, чтобы убедить тех, кто не знал истинной слабости Тулузского дома. Раймунд VI, несомненно, держал при себе еретиков, включая свою вторую жену Беатрису де Безье, которую, вероятно, не нужно было уговаривать вступить в общину катаров в 1193 году. Он также был вспыльчив и мог быть крайне груб с духовными лицами. В 1209 году можно было составить список из двадцати шести городов графских владений, где еретики безнаказанно исповедовали свою веру. Но такие же списки могли быть составлены и для многих частных владений. Они отражали политическое состояние Лангедока, а не религиозные симпатии его правителей. Раймунду вполне могло не хватать воли для искоренения ереси; но то, что у него не было для этого средств, не вызывает сомнений. Он принадлежал к поколению, которое выросло на ереси и примирилось с ее существованием. Он понимал, как, в конечном счете, и Церковь, что только кровавая война поможет искоренить катаризм, но, в отличие от Церкви, он не считал, что за это стоит платить. Все это не доказывает, что он сам симпатизировал еретикам, а то немногое, что известно о его личной жизни, говорит о том, что он был человеком неординарным, и в общем благочестивым. После смерти Раймунда доказательства его ортодоксальности были представлены папской комиссии, назначенной для решения вопроса о том, следует ли разрешить ему христианское погребение. Его сын составил меморандум о благочестивых и благотворительных делах умершего графа, и 110 свидетелей, большинство из которых были священниками и монахами, дали показания о его ортодоксальности. На членов комиссии эти показания не произвели впечатления, но многое из них подтверждается хартиями, в которых Раймунд показал себя щедрым благотворителем Церкви, включая такие ордена, как цистерцианцы, которые были тесно связаны с крестовым походом. Его завещание, составленное во время осады Тулузы, было образцом католического благочестия, в нем выражалась надежда, что он сможет умереть в обычае ордена рыцарей-госпитальеров Святого Иоанна, которым он оставил большое наследство.

Первое столкновение Раймунда с церковью произошло через несколько недель после его воцарения. Он построил каменный замок Мирпитура на земле, принадлежавшей аббату Сен-Жиль. На протесты аббата было отвечено насилием, а обращение того к Папе привело к гневной отповеди из Рима, угрожавшей графу отлучением от Церкви. Этот конфликт показал, как трудно было отделить светское от духовного в управлении средневековым государством. Аббатство Сен-Жиль долгое время пользовалось особой защитой папства; но своим благополучием и большей частью своих земель оно было обязано предкам Раймунда. Их мотивы были лишь отчасти духовными. Аббатство стояло в наиболее уязвимой части владений графа, недалеко от великой водной артерий Роны и Домициевой дороги, а также рядом с мятежными мелкими сеньорами западного Прованса, которые неоднократно посягали на контроль графа над его богатейшими владениями. В таких обстоятельствах владелец не расставался с землей, отдавая ее монастырю, а передавал ее на хранение общине, которая, как он ожидал, будет следить за его интересами. Ни один граф Тулузы не мог принять духовные теории, которым едва исполнилось столетие и с помощью которых Церковь пыталась освободить себя от этих слабо определенных обязательств. Из этих семян выросло большинство споров Раймунда с духовенством: захват им укрепленного собора Родеза, присвоение двух замков, принадлежавших епископу Карпантра, изгнание епископа Ажена из города, заключение в тюрьму епископа Везона и аббата Монтобана, постоянные ссоры почти с каждым церковным землевладельцем по поводу полей, деревень и виноградников, право собственности на которые оспаривалось или границы которых были неопределенны. Конфликт Раймунда с аббатом Сен-Жиль не был прерван угрозами из Рима, и в 1196 году он подвергся первому из многочисленных отлучений от Церкви. Хотя оно было снято в 1198 году, покорность Раймунда не завершила этого дела. Неоднократные жалобы Папы и аббата Сен-Жиль показали, что Раймунд вслед за своими предками ставил сохранение своей власти выше духовного благополучия.

Целестин III не дожил до того момента, когда его повеления были попраны. Девяностодвухлетний Папа умер в Риме 8 января 1198 года, и в тот же день кардиналы собрались в развалинах дворца Септимия Севера, чтобы избрать его преемником тридцатисемилетнего юриста-каноника. Лотарио де Сегни, принявший имя Иннокентий III, был, вероятно, самым могущественным и, безусловно, самым впечатляющим из всех средневековых Пап. Он происходил из мелкой знати римской Кампаньи, что ставило его вровень с катарской знатью Лангедока. Но симпатии, которые он мог бы испытывать к ним, были невозможны после его юридического образования в Болонье, где зародились теории реформированного папства. Скромность условных формул, с помощью которых он объявил миру о своем избрании, лишь ненадолго скрыла его авторитарную натуру. Иннокентий имел возвышенное представление о полномочиях своей должности. Он был призван "царствовать над королями с престола славы". Он был первым Папой, который использовал титул "наместник Христа". В молодости Иннокентий написал несколько трактатов о духовной жизни, и его чувствительность к духовным вопросам сохранилась до избрания на папский престол; он дружил с первыми францисканцами, несмотря на враждебность к ним епископов; даже его отношение к еретикам показывает некоторое понимание того, что Церковь не может удовлетворить духовные стремления ортодоксальными альтернативами. Однако по своему характеру он был политиком и юристом, и если ему были свойственны автократические манеры политика, то он также был приверженцем процедурных формальностей и конституционных тонкостей.

Иннокентий верил, что князьям вручен меч Божий для отмщения Его гнева. Если они не воспользуются им или, что еще хуже, обратят его против Церкви Божьей, они могут быть обличены и в конечном итоге уничтожены. При его твердых взглядах на единство Церкви, он не мог быть равнодушным к распространению ереси в Лангедоке. Упоминания в его письмах "ненавистной чумы", "распространяющейся раковой опухоли" или "мерзких волков среди стада Господня" свидетельствуют о фанатичной, даже истеричной ненависти к ереси. Но письма Иннокентия были манифестами; использование им звучных библейских выражений было показателем их публичного характера, а также естественным инстинктом того, чье образование научило его мыслить фразами из Писания. Действия Иннокентия были более сдержанными, чем его слова. У него было чувство меры, здравая политическая мудрость, которой часто не хватало его легатам на местах, увлеченным быстрой чередой событий. Его юридическое образование постоянно напоминало ему о судебных процедурах и убедительных доказательствах, которые требовались для того, чтобы лишить сана некомпетентного епископа или свергнуть еретического князя. Энтузиазм, с которым крестоносцы избавлялись от своих врагов без суда и следствия, вызывал у Иннокентия огорчение, которое отнюдь не было лицемерным. Не раз он указывал своим легатам, что Раймунд VI никогда не был уличен как еретик, и по этой причине он решительно возражал против их попыток поставить на его место другого. Но фанатизм крестоносцев был так же мало понятен Иннокентию, как и фанатизм еретиков. Он дав волю войне и не мог контролировать разрушения, которые последовали за этим.