Текст книги "Альбигойский крестовый поход (ЛП)"

Автор книги: Джонатан Сампшен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

Людовик стал первым королем из своей династии, который вошел в Лангедок в качестве завоевателя. Пропагандисты, увидевшие в битве при Бувине первые плоды патриотизма, который был французским, а не региональным, не позволили этому триумфу остаться незамеченным. В напыщенных стихах придворного поэта Людовика, Николя де Бре, король стал "возрожденным Александром", превращение столь же грубое, как и то, которое словами Расина сделало героев "Илиады" элегантными придворными. Проводились параллели и с Карлом Великим. Легендарные исполнители сhanson de geste служили рупорами королевской пропаганды во многих частях Франции и были особенно уместны в регионе, где воспоминания о Карле Великом были единственной эмоциональной связью с Иль-де-Франс, откуда прибыл Людовик. В тридцати милях от Авиньона находился знаменитый римский некрополь Алискамп, где, по преданию, Карл Великий похоронил пэров Франции и героев Ронсеваля. Если самая знаменитая жертва осады Авиньона, граф де Сен-Поль, был похоронен там, как утверждает один современник, то этот поток эмоций, возможно, исходил не только из уст льстецов и литераторов. Сам Людовик прекрасно понимал, что оставил не более чем тонкий слой льда, чтобы успокоить бушующее политическое море, но у него было твердое намерение вернуться на Юг весной. Вопрос о том, выдержало бы его королевство напряжение еще одной крупной кампании, третьей за три года, остается открытым. Как и реальный Александр, Людовик умер на пике своих достижений. Он был уже очень болен, когда покинул Альби в конце октября, и умер 8 ноября в Монпансье в Оверни, от чрезмерного целомудрия, как считал Гийом Пюилоранский, а более вероятно – от дизентерии. Осада Авиньона сильно подорвала его хрупкое здоровье, и горожане, продержавшись три месяца, возможно, оказали Раймунду VII большую услугу, чем считали.

Наследником Людовика стал двенадцатилетний ребенок, Людовик IX, власть же от его имени осуществляли королева-мать Бланка Кастильская и легат Романо Франджипани. Достижения столетия эффективного королевского правления были внезапно подорваны чередой баронских заговоров. Правительство защищалось с поразительным и неожиданным успехом, но ценой больших потерь. Лангедок пришлось временно отодвинуть на второй план. Корона была представлена там горсткой чиновников и военным губернатором, Юмбером де Боже, с отрядом из 500 рыцарей. Юмбер был молодым человеком выдающейся храбрости и способностей, который начал свою выдающуюся карьеру на королевской службе. Но на Юге ему неизбежно пришлось обороняться. Неразумное решение Людовика отвергнуть покорность графа Фуа вынудило Роже-Бернарда заключить тесный союз с Раймундом VII, первым плодом которого стало взятие Отрива через несколько недель после смерти короля. К весне 1227 года поместный Собор, собравшийся в Нарбоне, сетовал на запустение многочисленных городов, которые сдались Людовику VIII во время паники предыдущего года. В ответ Юмбер осадил Лабесед в Лораге и предал смерти большую часть его гарнизона. Но, несмотря на отдельные успехи, королевские войска были вынуждены уступать позиции в течение следующих двух лет. В 1228 году произошла катастрофическая весенняя кампания, ознаменовавшаяся потерей Кастельсарразена и поражением французов, понесших большие потери.

Тем не менее, именно Раймунд, а не Юмбер, подал прошение о мире, и у этого решения были веские причины. Имея в резерве мощь Капетингской монархии, французы могли позволить себе проиграть сражение, в отличие от Симона де Монфора, который всегда знал, что одно серьезное поражение может смести с лица земли его династию, лишенную на Юге корней. Юмбер де Боже удерживал долины рек Рона и Од, включая Каркассон, который был практически неприступен. Его армия была небольшой, но не меньше, чем у Симона де Монфора, а потери восполнялись постоянным притоком новых людей с севера. К тому же Юмбер восполнял политической хваткой то, чего не мог достичь оружием. Если он не мог захватить города Раймунда, то мог, по крайней мере, причинить страдания и разрушения их жителям, которые становились все более утомленными войной и склонными к мятежу. В Тулузе методично разрушали пригороды и в четвертый раз за пятнадцать лет выкорчевали виноградники, чем Юмбер де Боже не спеша занимался все лето 1228 года. Время было на его стороне. Всем становилось ясно, что рано или поздно, корона в Лангедоке одержит верх, как и во всех других частях Франции.

Некоторые из ведущих капитанов Раймунда думали именно так; один из них, Оливер де Терм, перешел на сторону французов в ноябре. Его взоры, как и взоры Раймунда, были обращены на север, где Бланка Кастильская проявила себя как выдающаяся правительница, а перспектива хаоса в королевстве не оправдалась. Восстание знатных баронов, которое усердно поддерживали англичане, было легко подавлено, и возможность новой королевской экспедиции в Лангедок уже нельзя было исключать. Новый Папа, Григорий IX, призывал к этому с июня 1228 года. Он обратился с прямым призывом к нескольким французским дворянам и уже договорился с цистерцианцами о проповеди крестового похода. Именно в такой угрожающей атмосфере оказался аббат Грансельва, когда в ноябре 1228 года прибыл к королевскому двору с предложением о капитуляции от Раймунда VII. Граф заявил, что "всем сердцем желает вернуться в лоно Церкви и на службу к своему господину королю". В начале следующего месяца было объявлено перемирие, а большинство заинтересованных лиц собрались в Мо, к востоку от Парижа, чтобы обсудить условия заключения мира.

Переговоры продолжались в Мо и Париже более трех месяцев. Результат показал, что упорство Раймунда в сопротивлении было не напрасным, так как условия, хотя и унизительные для него лично, были, безусловно, более благоприятными, чем те, которые предложил бы ему Людовик VIII. Раймунд остался графом Тулузы, но фактически был низведен до статуса пожизненного владельца. Его единственный ребенок, Жанна, была обручена с девятилетним братом короля, Альфонсом де Пуатье, и после смерти Раймунда его владения должны были перейти к их потомству, независимо от прав любой мужской линии Тулузского дома. Княжество значительно уменьшилось в размерах. Все его восточные провинции были присоединены к французской короне, включая большую часть обширных владений Раймунда в долине Роны. Маркизат Прованс был передан Церкви (которая владела им до 1234 года). Транкавелей лишили наследства второй раз за поколение, а их небольшое государство, бывшее когда-то занозой в боку Тулузского дома, также перешло к Капетингам. Раймунду досталась большая часть епархии Тулузы и северное Альбижуа вместе с Керси, Руэргом и Ажене – примерно половина державы, которой Раймунд VI правил в 1209 году.

Современники считали эти условия суровыми, как, несомненно, и предполагалось. Гийом Пюилоранский считал, что они вряд ли могли быть хуже, если бы Раймунд был захвачен в бою. Но суровость была скорее кажущейся, чем реальной. Большая часть территории, которую сдал Раймунд, входила в состав владений Транкавелей, и как таковая никогда не подчинялась его предкам более чем номинально. В действительности, окончательное устранение Транкавелей, вероятно, только усилило власть Тулузского дома в тех владениях, которые за ним остались. По сути, территориальные потери Раймунда составили Ним, Бокер и Сен-Жиль, а также несколько богатых и важных территорий на правом берегу Роны. С файдитами обошлись мягко. Тем, кто не был еретиком, было разрешено вернуться в свои фьефы, и многие так и поступили. Даже графу Фуа, который не смог добиться от Людовика VIII никаких приемлемых условий, было позволено сохранить почти все свое графство, за исключением замка Фуа и двух других, которые были временно переданы королю в обмен на пенсию в 1.000 марок в год.

Церковь никому не мстила в течение двадцати лет исключительно в интересах французской монархии. Договор предписывал Раймунду вернуть все, что, в соответствии с обвинениями, было отнято у духовенства, хотя это право собственности часто было предметом настоящих юридических баталий. Граф должен был выплатить Церкви компенсацию в размере 10.000 серебряных марок и потратить 4.000 марок на одаривание религиозных орденов для спасения своей души. Еще 4.000 марок должны были пойти на основание университета в Тулузе для защиты религиозной ортодоксии. У ортодоксии должны были быть другие защитники, кроме профессоров, которых аббат Грансельва был послан набирать в Париже. Первые статьи договора обязывали Раймунда разыскивать и наказывать еретиков в соответствии с предписаниями Церкви, что было зародышем той инквизиции, которой предстояло найти в Раймунде такого находчивого противника в течение следующих двух десятилетий. Папский легат, несомненно, был уверен, что угрожающая близость представителей короля в Каркассоне обеспечит выполнение этих обещаний, и чтобы сделать угрозу более реальной, Раймунда практически лишили возможности защищать свое графство от вторжения. Тулуза и тридцать других городов должны были лишиться своих стен и рвов. В действительности, в Тулузе разрушение укреплений началось немедленно, а двадцать горожан были взяты в заложники и отправлены в Париж как залог хорошего поведения их соседей.

Оставалось еще личное унижение Раймунда, которое уже давно было одной из главных военных целей Церкви. 12 апреля 1229 года, через два дня после подписания окончательного проекта договора в Париже, Раймунд явился в одной рубашке перед строящимся фасадом собора Нотр-Дам, чтобы попросить отпущения грехов у легата. Среди зрителей этого действа был и молодой король, Людовик IX, новый архиепископ Нарбона (Арно-Амори уже умер) и Фолькет, епископ Тулузы, единственный участник, переживший бурю от первого раската грома в 1207 году до ее постепенного рассеивания более двадцати лет спустя. После акта примирения граф был временно заключен в Лувр, пока королевские чиновники овладевали восточным Лангедоком и везли из Каркассона девятилетнюю Жанну Тулузскую, возможно, самое важное из всех приобретений короны в 1229 году. Через нее французские короли должны были получить в свои руки последние оставшиеся владения ее династии. Ее помолвка с Альфонсом де Пуатье, которая была отпразднована в Мортте в июне, должна была доставить Романо Франджипани немалое удовольствие. Он уже давно пришел к выводу, что Лангедок будет католическим только тогда, когда он будет находиться в королевских руках, и будущее должно было подтвердить его суждение. Альбигойский крестовый поход закончился, хотя ересь не была уничтожена. Этим должна была заняться инквизиция.

XV. Инквизиция

Если будет уговаривать тебя тайно брат твой... пойдем и будем служить богам иным, которых не знал ты и отцы твои… убей его.

Второзаконие 13: 6–10

Крестовый поход пережил своих зачинателей. Раймунд VI, Симон де Монфор, Иннокентий III, Арно-Амори были мертвы, а из других инициаторов кризиса только Фолькет Тулузский дожил до его последних мгновений. Поколению, выросшему в условиях непрерывной войны, нужно было напомнить, что крестовый поход когда-то имел и другие цели. Провозглашая его в марте 1208 года, Иннокентий велел южному духовенству "ухаживать за семенами, которые посеял легат-мученик, и питать их проповедью слова". Оптимистичные слова Папы остались официальной политикой Церкви, о чем не переставали заявлять последующие Соборы южных епископов. Но на практике их декларации мало что значили. В самом начале войны духовенство бросилось в активную проповедническую кампанию. Даже Арно-Амори, который "страстно желал смерти еретиков", вместе с Фолькетом Тулузским отправился в проповедническое турне по Ажене в первые месяцы 1210 года. Но жители сравнивали его проповеди с гудением пчел, и попытка больше не повторялась. После 1210 года от проповеди отказались все, кроме Фолькета, Святого Доминика и горстки цистерцианцев. Из них только Святой Доминик произвел заметное впечатление на катаров. "Когда он проповедовал, – вспоминал один из его слушателей, – его чувства были настолько сильны, что он разражался слезами, передавая свои эмоции всей аудитории; я никогда не слышал человека, чьи слова могли бы привлечь столь многих к покаянию". Последователи Доминика к 1214 году превратились в сплоченную группу, когда Симон де Монфор подарил им доходы от недавно завоеванного города Косней. Год спустя другой сеньор предоставил им три небольших рядом стоящих дома в Тулузе, под сенью замка Нарбоне в южном квартале города. Сам Доминик уехал менее чем через шесть месяцев, чтобы сыграть более значимую роль в Италии и северной Франции. Но его последователи продолжили начатую им деятельность и покрыли Лангедок своими приорствами за одно поколение.

Первые доминиканцы одержали несколько впечатляющих побед, но еще до поражения Амори де Монфора было очевидно, что их влияние на сплоченные ряды катаров было незначительным, гораздо ниже ожиданий первых оптимистов-проповедников. В менее жестокой атмосфере результат мог бы быть совсем другим. Но хотя сам Доминик был способен извлечь уроки из миссионерских успехов катаров, его последователи, в большинстве своем, таковыми не были. Они часто разжигали ту бескомпромиссную ненависть к ереси, которая не оставляла места для примирения и укрепляла подвижные границы зон влияния религиозных сект. Именно "проповедники" весной 1211 года убедили лидеров крестового похода отказаться от всего, что предлагал им Раймунд VI, что вызвало серьезные опасения у некоторых северян и затянуло войну на восемнадцать лет.

Первый совершенный катар был сожжен в Кастре в сентябре 1209 года под личным руководством Симона де Монфора. Уничтожение нераскаявшихся еретиков следовал за каждой победой: 140 при Минерве, 300 при Лаворе, 60 при Ле-Кассе, и бесчисленное множество других, пойманных и сожженных группами, слишком маленькими, чтобы их заметили хронисты крестового похода. Выжившие бежали перед солдатами Симона, как полевые мыши перед жнецами, в постоянно уменьшающийся уголок высокой травы. Первым их побуждением было направиться в недоступные горные замки Корбьера и Монтань-Нуар. В 1209 году сообщалось, что в Рокфоре скрываются 300 еретиков. Но в 1210 и 1211 годах старые владения Транкавелей были основательно колонизированы и заселены, и немногие из тех, кто там остался, выжили. Некоторые бежали в Тулузен, где Симон настиг их в 1211 году. Те, кто укрылись в самой Тулузе, продержались дольше, но единственным спасением было постоянное передвижении. Через тридцать пять лет после начала крестового похода Арнод де Ламот, уроженка Монтобана, поведала тулузскому инквизитору историю своей беспокойной жизни, бегства перед чередой католических армий. В 1209 году она жила в доме совершенных в Вильмюре, небольшом городке на реке Тарн, где она и ее сестра недавно получили consolamentum. Затем, в июне 1209 года, произошла неудачная экспедиция в Керси, возглавляемая архиепископом Бордо. Катары из Вильмюра были охвачены паникой, в то время как крестоносцы были еще в шестидесяти милях от них, и оставили свой город в огне. Они отправились сначала в Рокмор, затем под проливным дождем в Жирусанс и, наконец, в Лавор, где вскоре появился поток беженцев из долины реки Од. Арнод оставалась в Лаворе до осени 1210 года, когда она бежала в Рабастенс, поняв раньше своих товарищей, что крестоносцы, уже захватившие большую часть южного Альбижуа, нанесут следующий удар по Тулузену. Она провела в Рабастансе год, но в мае 1211 года город открыл ворота перед крестоносцами. Арнод успела уехать. После нескольких месяцев скитаний она вернулась в свой родной город Монтобан, где в 1212 году отказалась от своих заблуждений и была примирена с Церковью епископом Каора. Она спокойно жила в Монтобане до 1224 года, когда после окончательного поражения Амори де Монфора услышала проповедь катарского дьякона и решила вернуться к своим старым убеждениям. Когда дьякон покинул Монтобан, он взял Арнод с собой, вместе с ее матерью и сестрой. Они прожили некоторое время в Линаре, а затем перебрались в Лавор, где три женщины снова получили consolamentum. В конце 1224 года они возобновили свои скитания, передвигаясь для безопасности по ночам в сопровождении сочувствующих местных проводников. В следующие два года их можно было встретить в Мозаке, Жюле, Кларете, Ланта и Таравеле, где они редко оставаясь на одном месте более месяца. Наконец, когда Людовик VIII прибыл в Авиньон в 1226 году, они бежали в Тулузу, где поселились под защитой известного дворянина-катара Аламана де Руа.

У Арнод было больше шансов сбежать, чем у руководителей ее Церкви, чьи личности были хорошо известны и которые для своего спасения были вынуждены полагаться на сложную сеть тайных путей и убежищ. Гилаберт де Кастро, который впервые появляется в хрониках как противник в диспуте со Святым Домиником в Монреале в 1207 году, активно действовал на протяжении всей войны, проводя consolamentum и проповедуя широко рассеянной пастве. В 1209 году ему пришлось оставить свою базу в Фанжо и перебраться в более безопасный Монсегюр, но это мешало ему наносить краткие визиты в большинство тулузских городов. Во время долгой осады Кастельнодари в 1220 году он незаметно пробрался через линии армии Амори де Монфора, чтобы продолжить свою миссию в окрестностях. Три года спустя, будучи катарским епископом Тулузы, он смог провести более или менее публичное собрание около сотни видных катаров в Пьёс, всего в двенадцати милях от штаб-квартиры Амори в Каркассоне. Даже в долине реки Од, где Церковь искоренила почти все следы ереси, после ухода Амори катары вернулись вместе с файдитами.

Католические власти в ответ начали с создания примитивной полицейской системы. В 1227 году Собор в Нарбоне приказал епископам назначить в каждом приходе дознавателей (enquirers), которые должны были сообщать о тайных делах своих соседей. Против дисциплинированных и находчивых общин еретиков подобные меры предсказуемо оказались безуспешными. Парижский договор ознаменовал резкое изменение политики, но не произвел особого впечатления на катаров. Раймунду VII предписывалось проводить "тщательные расследования" с целью ареста и наказания еретиков, и Романо Франджипани посетил Тулузу в ноябре 1229 года, чтобы проследить за исполнением этого требования. В результате появился громоздкий сборник правил, регулирующих преследование ереси. Собор епископов решил, что будут составлены списки всего взрослого населения каждого прихода, чтобы требовать клятв в ортодоксальности и отслеживать передвижения лиц скрывающихся от правосудия. Но этот амбициозный план, вероятно, был не под силу административным ресурсам Церкви и в любом случае ничего не добавлял к тому набору полномочий, которыми епископы уже обладали. Проблема заключалась в том, что епископы были не лучшими проводниками систематической кампании репрессий. У них были другие заботы, и они были бессильны за пределами своих епархий. Они были подвержены спорадическим вспышкам рвения, за которыми следовали длительные периоды бездеятельности, и им не хватало продуманной системы шпионажа, с помощью которой инквизиция должна была предотвращать рецидивы "раскаявшихся" еретиков. Раймон дю Фальга, сменивший Фолькета на посту епископа Тулузы в 1231 году, начал свое правление с драматической вылазки в Тулузу, где захватил девятнадцать еретиков, собравшихся ночью в лесу на богослужение. Все они были сожжены. Но на этом его решительные действия по искоренению ереси, похоже, завершились. Хотя Раймон дю Фальга был доминиканцем, он также принадлежал к тулузскому истеблишменту, был другом Раймунда VII и стремился им оставаться. Современник, обвинявший епископа в том, что он меняет курс при каждой перемене ветра, хорошо его знал.

К 1233 году несостоятельность правил борьбы с ересью, разработанных при участии Романо Франджипани, стала очевидной. Те чиновники, которые пытались их выполнять, часто встречали яростное сопротивление, а один из них был убит недалеко от Кастельнодари через несколько дней после отъезда легата. Профессор-доминиканец из университета Тулузы, утверждавший с кафедры, что еретики имеют возможность спокойно жить под носом у духовенства, был немедленно изгнан консулами. Тем не менее, существовало много доказательств в пользу его мнения. Проповедники катаров выступали перед большими собраниями в нескольких милях от городских ворот, а один из их самых влиятельных защитников, Бернард Отон де Ниор, все еще оставался на свободе через четыре года после того, как против него выдвинули грозный перечень преступлений против веры. Это дело стало унижением для Церкви Юга. Григорий IX лично вмешался в марте 1233 года и приказал арестовать Бернарда Отона и двух его братьев; и Раймунд, опасаясь, что за этим последует еще худшее, сразу же подчинился. Он созвал новый Собор прелатов и баронов, на котором был принят ряд суровых эдиктов против еретиков. Но граф опоздал, чтобы помешать Папе принять более радикальные меры. В тот же день в Риме Григорий приказал провести "всеобщую инквизицию" по всей южной Франции и поручил эту задачу не епископам, а доминиканцам, которые должны были действовать как агенты Святого престола. За исключением короткого промежутка времени в середине века, инквизиция оставалась в их руках до тех пор, пока ее дело не было доведено до победного конца.

Первыми инквизиторами, назначенными в 1234 году, были Пьер Сейла, бывший спутник Святого Доминика, и Гийом Арно, церковный юрист из Монпелье. Эти отцы-основатели папской инквизиции остались темными фигурами, чьи личности неясно вырисовываются из массы скудных юридических документов, которые сегодня являются главным памятником их деятельности. Но их энергия не подлежит сомнению. За первые пять лет миссии их передвижения можно проследить почти в каждой части обширного района Лангедока, находящегося под их надзором. Во время своего первого визита в Муассак они сожгли 210 еретиков. В Тулузе в первые несколько месяцев после решения Григория на костре была сожжена череда видных еретиков, и нескольких драматических актов жестокости оказалось достаточно, чтобы катары впервые после смерти Симона де Монфора перешли к обороне. В праздник святого Доминика в 1235 году епископ лично повел толпу католиков из доминиканского монастыря к особняку престарелой дамы-катарки, которую вытащили из постели, чтобы сжечь на равнине за городскими стенами.

Этот внезапный взрыв религиозной ненависти вызвал яростное негодование не только среди жертв и их покровителей, тех "некоторых состоятельных людей", о которых мрачно упоминал Гийом Пюилоранский. Некоторые методы инквизиторов вызывали глубокое возмущение даже у ортодоксального общественного мнения. Особенно непопулярным было осуждение уже умерших еретиков, поскольку это предполагало шествие с их эксгумированными останками по улицам города, наносившее незаслуженный позор их потомкам. Кроме того, инквизиторы часто проявляли излишнюю нетерпимость к старым местным привилегиям, особенно в крупных городах. В 1233 году жители Корда линчевали двух инквизиторов, посланных в город для дознания. Другой инквизитор, Арно Катала, едва избежал той же участи, когда попытался эксгумировать останки еретика в Альби. Но именно в Тулузе инквизиция столкнулась с единственным серьезным вызовом своей власти. Осенью 1235 года инквизитор вызвал двенадцать видных горожан для ответа на обвинения в ереси, и это было воспринято как оскорбление нанесенное всему городу. Консулы ответили штурмом доминиканского монастыря и выгнали монахов из Тулузы. Когда преемник инквизитора попытался повторить вызов на допрос, монастырь снова подвергся нападению, и все его обитатели были выброшены за ворота. В последовавшей затем оргии антиклерикального насилия епископ был изгнан, а его дворец и конюшня разграблены. Несколько клерков епископального дома были тяжело ранены.

Роль Раймунда VII в этих событиях неясна, как, несомненно, он того и хотел. Несколько его ближайших сподвижников были вовлечены в это дело, и он, конечно, не сделал ничего, чтобы их сдержать. Этого было достаточно для инквизитора, который, найдя безопасное убежище в подконтрольном королевской власти Каркассоне, должным образом отлучил графа от Церкви, вместе с консулами. Григорий IX был более сдержан. В 1236 году он вынес графу отеческое порицание, но в то же время его легат во Франции тактично предложил инквизиторам умерить свой пыл. Положение Раймунда было сложным, поскольку он, как и его отец, не мог уничтожить ересь, среди покровителей которой были знатные магнаты его княжества. В то же время он должен был умиротворить Церковь и французскую корону, которые теперь, после Парижского договора, были на Юге могущественны, и находились поблизости. Что касается Григория, то он не видел никакой выгоды в излишнем жесткости по отношению к графу Тулузскому. Папа рассматривал Раймунда, как он однажды объяснил одному из своих легатов, как "молодое растение, которое нужно поливать с заботой и питать молоком Церкви". Кроме того, во всех своих делах с Францией Григорий постоянно оглядывался на Италию, где победы императора Фридриха II над Ломбардской лигой вновь угрожали политическому положению папства и Раймунд, который был имперским вассалом за свои провансальские земли, все еще был достаточно влиятелен, чтобы с ним стоило дружить. Поэтому, когда летом 1237 года граф подал петицию из восемнадцати статей, в которой жаловался, что Церковь подрывает его положение, Папа был склонен отнестись к нему с пониманием. В сентябре Григорий приостановил деятельность инквизиции на три месяца, пока жалобы Раймунда рассматривались специально назначенной следственной комиссией. Расследование оказалось долгим. Три месяца превратились в три года, и в какой-то момент стало казаться, что инквизиция уже доживает свои последние дни.

Раймунд, конечно, надеялся, что ответственность за преследование ереси будет возвращена епископам, чья деятельность, вероятно, будет меньше нарушать мир в его владениях. Но его надежды не оправдались. В этом были виноваты его собственные вспыльчивые союзники. В апреле 1240 года дважды лишенный прав наследник Транкавелей с большим мужеством, но без особого политического мастерства попытался отвоевать свое наследство у оккупационных войск французской короны. В течение нескольких недель большая часть западного Лангедока находилась в его руках, а сам Каркассон был осажден. Но Раймунд VII не пришел ему на помощь, и в октябре 1240 года на Юг прибыла новая королевская армия под командованием Жана де Бомона, чтобы с жестокой эффективностью подавить восстание. Несомненно, отказ Раймунда от вмешательства был мудрым, но подавление восстания значительно усугубило и его проблемы, поскольку восстание было приписано, с некоторой долей справедливости, махинациям катаров. Преследование еретиков сразу же получило новый импульс. В 1241 году Раймунд был вынужден удовлетворить требования о восстановлении инквизиции в Тулузе. Эффект от трехлетнего перерыва в деятельности инквизиции был заметен, но он, конечно, был преувеличен Собором епископов, который позже жаловался на "непоправимый ущерб… от успехов еретиков, чья уверенность возрастала с каждым ударом по морали верующих". За несколько месяцев инквизиторы с лихвой наверстали упущенное за три года. В течение десяти недель в 1241 и 1242 годах один только инквизитор Пьер Сейла наложил взыскания на более чем 732 осужденных еретиков в девяти городах. В 1245 и 1246 годах тулузская инквизиция рассмотрела дела более чем 600 жителей деревень и городов. Беспрецедентный всплеск активности инквизиторов менее чем за десять лет позволил лишить Церковь катаров руководства и превратить ее в малоэффективное тайное общество.

У инквизиторов было мало полномочий, которыми до этого не пользовались епископы. Но их методы были разительным отступлением от существовавших традиций. Старая обвинительная система возлагала обнаружение и арест преступников на истца, обычно пострадавшую сторону, которая затем должна была доказать свою правоту или заплатить неустойку. Инквизитор же был одновременно дознавателем, прокурором и судьей. В первые десять лет он и его коллеги регулярно ездили по провинции, проводя дознания на месте. Лишь позднее, после того как несколько инквизиторов были убиты во время своих поездок, они стали вести свои дела из скромного офиса в Тулузе, недалеко от замка Нарбоне, где постоянно работал небольшой штат юристов и делопроизводителей. В этот переполненный штаб, свидетели и подозреваемые вызывались со всех уголков Тулузской епархии. Процедура дознания развивалась по ходу деятельности инквизиции, но она мало изменилась после окончательных решений четырех Соборов в Нарбоне (1243), Безье (1246), Валансе (1248) и Альби (1254). Ее целью всегда было добиться признания в ереси, более полезное, чем осуждение на основании улик, поскольку оно могло указать на других еретиков, которых не смогли обнаружить тщательные поиски инквизиторов. Поэтому процедура инквизиции начиналась с проповеди, на которую созывалось местное население. Объявлялся период благодати, в течение которого любой еретик мог сделать полное признание и обличить своих собратьев с обещанием мягкого отношения к себе. Лишь в очень редких случаях это не приводило к желаемому результату. Во время одной из первых поездок по Тулузену в 1235 году инквизиторы столкнулись с заговорами молчания в Кастельнодари и Сен-Феликсе и даже десять лет спустя все жители деревни Камбьяк заранее договорились о том, чтобы запутать инквизиторов, используя вымышленные имена. Но эти договоры почти никогда не были успешными. Достаточно было одному католику донести на своего соседа, чтобы заговор распался в результате взаимных доносов испуганных подозреваемых.

По окончании периода благодати те, чьи имена были донесены инквизитору, представали перед трибуналом в виде объявлений, зачитываемых по три воскресенья подряд с кафедры приходских церквей. В это время ничто не могло помешать подозреваемому скрыться, кроме угрозы отлучения от Церкви. Но отлучение от Церкви влекло за собой конфискацию имущества. Те, кто обладал богатством и наследниками, которые должны были его унаследовать, обычно являлись по первому требованию и были главной целью инквизиторов. Судебный процесс не был публичным и проходил тайно, в присутствии обвиняемого, инквизитора и нотариуса. Теоретически инквизитор разрешал обвиняемому иметь официального защитника, но советы Валанса и Альби фактически отстранили адвокатов от дел инквизиции, постановив, что они должны рассматриваться как соучастники и нести наказание вместе со своими клиентами. Поэтому адвокаты на процессах присутствовали редко, и разве что для того, чтобы убедить своего клиента признаться. В ходе своей деятельности инквизиторы приобрели значительные знания о тонкостях еретической догмы, и им часто удавалось заманить подозреваемых в ловушку, чтобы заставить их признать свои заблуждения, тем более что ложь была отвратительна как для катаров, так и для вальденсов, даже на допросе в инквизиции. Могли применяться и пытки, но они использовались редко, во всяком случае, в первые годы, и пыточным дел мастерам было специально предписано не подвергать опасности жизнь подследственных. Только если ни один из этих методов не помогал добиться признания, можно было прибегнуть к показаниям свидетелей. Имена свидетелей и характер их показаний от обвиняемых скрывались на том основании, что, по решению Собора в Нарбоне, любой другой подход угрожал бы их жизни. Собор предписал инквизиторам тщательно проверять благонадежность свидетелей, прежде чем полагаться на их показания; но в принципе, как было заявлено, они могут быть лжесвидетелями, преступниками, отлученными от Церкви или другими еретиками, и привлекаться только по усмотрению трибунала. Исключение составляли только "смертельные" враги, список которых обвиняемый должен был составить заранее. На практике свидетели часто были шпионами или агентами-провокаторами, постоянно работавшими на инквизицию. Чаще же всего доказательства состояли из признаний других еретиков. Раймунд Грос, совершенный с двадцатидвухлетним стажем, сдавшийся инквизиции Тулузы в апреле 1236 года, вероятно, был ответственен за самую большую череду осуждений, которые когда-либо выносил трибунал инквизиции. Его откровения, на запись которых ушло несколько дней, привели к смерти или пожизненному заключению по меньшей мере нескольких видных тулузских катаров и бегству многих других. Там, где нельзя было принять меры немедленно, такие признания тщательно подшивались в постоянно пополняющийся архив инквизиции. Неудивительно, что целью большинства серьезных бунтов против инквизиции было уничтожение документов трибунала. В 1246 году клерк и посыльный были схвачены и убиты, когда несли инквизиторские книги записей по улицам Нарбона, а сами книги были сожжены. И это не было единичным случаем.