Текст книги "Альбигойский крестовый поход (ЛП)"

Автор книги: Джонатан Сампшен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

Вступившему на французский трон Людовику VIII, предстояло многое сделать в Лангедоке за время своего короткого правления. Новый король был маленьким, худым человеком, холодным и безэмоциональным, с довольно хрупким здоровьем и преждевременно постаревшим в свои тридцать шесть лет. Как и его отец, Людовик имел безграничные амбиции в отношении своей династии, но в отличие от Филиппа он был человеком очень глубокой набожности и искреннего ужаса перед ересью. Одним из первых его действий было изъятие 10.000 серебряных марок из суммы, выделенной в завещании Филиппа на благочестивые дела, и отправка их обнищавшему Амори для защиты его немногих оставшихся замков. Но это, как он вежливо объяснил легату Конраду, было все, что он мог сделать, пока не утвердится на своем троне. Смена правителя всегда была деликатным и опасным моментом в истории средневекового государства. Гонорий напомнил Людовику, что предложение Амори отказаться от своих владений в пользу короля все еще в силе, и призвал его без промедления вторгнуться в Лангедок. Но обстоятельства вынудили Людовика отнестись к этим просьбам так, как это сделал его отец. Он выразил свое сожаление, и, вероятно, оно было искренним.

Сожаления Людовика мало чем помогли Амори. 10.000 марок позволили ему выплатить жалование солдатам в течение нескольких недель и отбить решительную атаку графов Тулузы и Фуа на Каркассон. Однако попытка контратаки была менее успешной. Амори ненадолго осадил один из замков Раймунда, но запасы провианта закончились, а непрекращающийся дождь превратил его лагерь в море грязи. Потрепанная армия вернулась в Каркассон, где почти все солдаты Амори дезертировали и бежали на север, пройдя по дороге через войска Раймунда. Амори остался в городе с менее чем сотней рыцарей, большой толпой испуганных женщин и детей и без запасов.

В Нарбоне пять южных прелатов собрались во дворце архиепископа, окруженные враждебно настроенным населением, которое уже вело переговоры с врагом. Епископы надеялись, что к Пасхе король появится в провинции, или, возможно, будет собрана новая армия крестоносцев. Каркассон нужно было удержать до этого времени, но Амори был банкротом, а наемники отказывались служить под обещания. Епископы пошли на отчаянные меры, чтобы собрать деньги. Они заложили свои земли и даже предложили себя в качестве заложников как гарантию погашения долга. Из Рима Гонорий приказал архиепископу Санса занять 5.000 марок и организовал взимание новых налогов с северных аббатств. Сам Амори предложил свою персону и свои родовые владения в Монфор-л'Амори в качестве залога для займа в 3.000 марок. Но все было напрасно. Никто не дал им в долг ни гроша. В цитадели Каркассона Амори умолял своих немногих оставшихся рыцарей принять его северные владения в качестве обеспечения их жалованья до Пасхи. Двадцать из них согласились, включая дядю Амори, Ги де Монфора, и старого маршала Симона, Ги де Лависа. Остальные отказались. В результате, 14 января 1224 года Амори заключил соглашение с графами Тулузы и Фуа. Он сдал Каркассон, Минерв и Пенне-д'Ажене, а взамен графы пообещали, что пять других мест, удерживаемых крестоносцами, не будут атакованы в течение двух месяцев. Амори не отказался от своих притязаний на звание графа Тулузы, но он обязался отступить в северную Францию и до Троицы сообщить, на каких условиях он готов отказаться от титулов, которые его отец завоевал на поле боя. Это была настолько почетная капитуляция, насколько позволяли четыре года унизительных поражений. Виконтства Безье и Каркассона были немедленно переданы шестнадцатилетнему сыну Раймунда-Роже Транкавеля, которому было два года, когда его отец был жестоко лишен титула в 1209 году.

15 января Амори покинул великий город-крепость, который в течение четырнадцати лет был штаб-квартирой крестового похода, и вернулся во владения своей семьи в лесу Рамбуйе. Он привез с собой тела своего отца и младшего брата Ги, зашитые в воловьи шкуры. Они были похоронены через несколько недель в церкви при монастыре Верхний Брюйер, который Монфоры основали столетием ранее. У самого Амори не было блестящего будущего, которое предполагал его отец, но он не был забыт. Он отличился на службе короне, став в 1230 году коннетаблем Франции – должность, на которую не хватало скромных доходов с его семейных владений. В 1239 году Церковь выплатила его долги, и он присоединился к злополучной крестоносной экспедиции графа Шампанского. В Палестине Амори сражался с безрассудной храбростью, достойной его отца, что сделало его героем в Европе, но привело к его пленению арабами. После восемнадцати месяцев, проведенных в каирской тюрьме, его здоровье пошатнулось, и он умер в Отранто на обратном пути во Францию в 1241 году. В течение многих лет его гробницу можно было увидеть в соборе Святого Петра в Риме.

Амори был не единственным членом своей замечательной семьи, нашедшим могилу вдали от леса Рамбуйе. Брат Симона Ги вернулся в Лангедок и защищал завоеванные крестоносцами владения до января 1228 года, когда он был убит стрелой у замка Варей. Его потомки были сеньорами Кастра до начала XIV века, но лишь немногие из них проживали там. Сын Ги Филипп, племянник великого "атлета Христа", последовал за Амори в Святую землю в 1239 году, где, в отличие от Амори, сумел обосноваться, женившись на наследнице Торона близ Тира и став одним из самых грозных баронов Утремера. Он был убит агентом султана Бейбарса в 1270 году. Младший сын Симона де Монфора, которого также звали Симон, имел самую ослепительную судьбу из всех своих родственников. В 1231 году он без гроша в кармане добрался до Англии и применил свое мощное обаяние к Генриху III. Вернув себе родовое графство Лестер и женившись на сестре короля, Симон выступил против своего благодетеля и возглавил великое баронское восстание, которое закончилось лишь с его смертью на поле битвы при Ившеме в 1265 году. Два сына Симона, внуки крестоносца, попали при Ившеме в плен, но в 1266 году им удалось бежать и попытать счастья в Италии, где французский принц Карл Анжуйский открыл новое поле деятельности для французских авантюристов. Один из них, Ги, стал губернатором Тосканы и Флоренции и женился на представительнице семьи Альдобрандески. В 1271 году он отомстил за смерть своего отца, убив в церкви в Витербо кузена английского короля Генриха Алеманского. Это событие потрясло Европу и на короткое время привело к заключению Ги в тюрьму. Но он выжил, чтобы сражаться в новых битвах на чужих полях. В 1287 году он был захвачен в море и вскоре после этого умер в сицилийской тюрьме. Через сто лет после его смерти потомки Симона де Монфора потеряли Лангедок, но водрузили свое львиное знамя на башнях замков от Сирии до границ Уэльса, поддерживая авантюрные традиции семьи, которую английский хронист с незаслуженным презрением назвал "расой Ганелона"[30]30
  Roger of Wendover, vol. iii, p. 67 (Ганелон был человеком предавшим Роланда.).


[Закрыть].

XIV. 1224–1229: Крестовый поход Людовика VIII

Я пробудил человека севера, он приходит с востока...

Исайя 41: 25

Перемирие, защищавшее последние замки Амори в Лангедоке, истекло 14 марта 1224 года. 7 апреля, в Вербное воскресенье, чиновники Раймунда овладели Агдом, отметив смену владычества церемонией, которую требовала старая традиция: знамя, поднятое над цитаделью, и крики "Тулуза! Тулуза! Тулуза! Тулуза!" из открытого окна. Сопротивления не последовало. По всему Югу аналогичные церемонии ознаменовали возвращение десятков замков новому поколению файдитов и возвращение южных баронов на позиции 1209 года. В Каркассоне правил Транкавель, а в Памье – граф Фуа. Сыновья сеньора Кабаре обосновались в замке отца. Тулуза восстановили свои виноградники и отстроили мосты. Крестовый поход был несчастьем, которое вскоре забылось.

Однако Амори ничего не забыл. Его первой целью по возвращении на север было найти спонсора, чтобы отомстить за проигранный крестовый поход. Король Франции был единственным возможным выбором. Теперь, когда Людовик VIII прочно обосновался на французском троне, у него нашлось время понять то, что проигнорировал его отец: новые возможности Капетингской монархии лежат не на севере, а а на юге, с его богатой торговлей и политической слабостью, а также стратегическим положением, которое однажды позволит его преемникам свергнуть владычество Плантагенетов. В феврале Амори повторил свое предложение передать свои права в Лангедоке короне, и Людовик его принял. Сотрудничество Папы было необходимо, но никаких трудностей на этот счет не предвиделось; Гонорий уже несколько месяцев почти истерически убеждал его вторгнуться в Лангедок. Три французских епископа уже были отправлены в Рим со списком условий Людовика. По сути, король требовал у Гонория предоставить в его распоряжение богатство и моральный авторитет Церкви. Король и его армия должны были пользоваться индульгенциями крестоносцев. Его враги должны были быть отлучены от Церкви, как и те его собственные вассалы, которые не пойдут с ним в поход или не пришлют за себя замену. Людовик отметил, что расходы будут большими, и Церковь должна будет внести свой вклад в это дело; была названа сумма в 60.000 ливров в год в течение десяти лет. Ожидая положительного ответа, Людовик приступил к подготовке экспедиции. Он написал жителям Нарбона, призывая их продержаться против Раймунда VII еще несколько месяцев и обещая, что помощь не заставит себя долго ждать. Король ожидал, что армия вторжения соберется в мае.

Однако Людовик был поражен и смущен, получив в конце апреля письмо от Папы, в котором тот отвергал его условия и объявлял о резком изменении плана. Это волевое решение понтифика не было совершенно неожиданным. За последний год мысли Гонория о Лангедоке метались из одной крайности в другую, а продолжение крестового похода после унизительного поражения Амори де Монфора начинало казаться все более бессмысленным. Оставался еще вопрос о ближневосточном крестовом походе, который император Фридрих II неоднократно обещал возглавить и неоднократно откладывал. Теперь же было объявлено, что его отъезд неизбежен. В конце марта Гонорий принял решение. Он отозвал легата Конрада, который как раз собирался отправиться во Францию, и дал ему новые инструкции. Вместо того чтобы согласиться на все, о чем просил Людовик, Папа объявил, что Альбигойский крестовый поход придется отложить. Но, добавил Гонорий с необыкновенной наивностью, он надеялся, что король будет сохранять свою угрожающую позицию как можно дольше, чтобы побудить Раймунда VII подчиниться условиям Церкви. Людовик был в ярости. 5 мая, в день, назначенный для отправки экспедиции, он вызвал Конрада на собрание прелатов и баронов в Париже и публично умыл руки. Никогда больше, сказал он остолбеневшему легату, эта тема не должна упоминаться в его присутствии.

Решение Папы стало жестоким разочарованием для Амори. Поскольку запланированный крестовый поход не состоялся, он получил право возобновить свои претензии на графство Тулуза, и в течение лета предпринимал упорные попытки саботировать переговоры Раймунда VII с Церковью. Горечь и обида, безусловно, сыграли свою роль в поведении Амори, но даже он не мог рассчитывать на возвращение завоеваний своего отца на гребне новой волны крестоносного энтузиазма. Мало сомнений в том, что он действовал в интересах французского короля, который, несмотря на свои гневные слова, не собирался лишаться своей добычи. В июле он обратился с письмом к южным епископам, собравшимся в Монпелье, и самым решительным образом призвал их не заключать мира с Раймундом VII. Когда епископы проигнорировали его требование и составили временный договор с Раймундом, Амори направил свои протесты в Рим. В конце года в Латеран было отправлено королевское посольство в состав которого входил дядя Амори, Ги де Монфор. Посольство произвело нужный эффект на колеблющегося старого Папу, и в декабре английские послы при папском дворе отметили, что все срочные дела откладываются, пока коллегия кардиналов ведет дебаты. Что думало большинство кардиналов, неизвестно, но у двух английских агентов сложилось впечатление, что sanior pars (здравомыслящая часть) кардиналов благоволит Раймунду VII, и это впечатление, которое если и было верным, то к началу нового года, безусловно, перестало быть таковым. Аргументация коллегии была несколько спорной даже в то время, но, судя по всему, изменение ее мнения было делом рук ярого меньшинства южных епископов. Они решительно возражали против примирения Раймунда с Церковью, как кажется, главным образом потому, что боялись потерять обширные владения, которые они приобрели в результате крестового похода. Они утверждали, что Раймунд не прекратил преследовать духовенство и присваивать церковное имущество. Распространились скандальные памфлеты, в которых архиепископ Арля, главный защитник Раймунда среди южных епископов, обвинялся в получении взяток. Поскольку архиепископ вместе с другими эмиссарами графа был вынужден покинуть Рим в декабре после двух безрезультатных месяцев пребывания в городе, опровергнуть эту клевету было некому. К февралю настроение Гонория вернулось к тому, что было в начале 1224 года. Год был потерян, но еще не поздно было возобновить проект, столь явно дорогой сердцу французского короля.

Поскольку Конрад фон Урах находился в Германии, требовалось назначить нового легата. В феврале 1225 года выбор Гонория пал на Романо Франджипани, кардинала Сант-Анджело, "человека высокого происхождения и честности, добросовестного и настойчивого… в котором мы полностью уверены". Мнение Папы было справедливым, но Романо не был миротворцем. В отличие от своих предшественников, которые часто были бюрократами или юристами, он был членом одной из великих дворянских семей Рима, церковным гранд-сеньором с суровыми, авторитарными манерами. Уже через несколько недель после своего прибытия во Францию он спровоцировал серьезные беспорядки в Париже, собственными руками сломав печать университета, руководители которого были ему неприятны. Однако, несмотря на свою удивительную способность наживать врагов, Романо оказался бесценным помощником Людовика VIII. Он стал почетным членом королевской семьи, следовал за королем в его путешествиях, принимал активное участие в политических делах монархии и приобрел значительное влияние. В Риме его убедительный голос привлек двух Пап подряд в союзники Капетингов против Плантагенетов. Этому волевому человеку не потребовалось много времени, чтобы решить, что Лангедок должен быть присоединен к французской короне.

Осенью 1225 года Романо призвал Амори и Раймунда VII предстать перед поместным Собором в Бурже 30 ноября. Шесть архиепископов, а также епископы и аббаты из девяти провинций собрались в надежде увидеть решительное разрешение спора, и они не были разочарованы. Раймунд выступил первым. Он пообещал удовлетворить все претензии духовенства и вернуть все то, что отнял у Церкви; ересь будет выкорчевана из его владений, а авторитет Церкви восстановлен повсюду. Более того, он готов был принять любые условия, которые Папа может предъявить ему, если Собор согласится на его примирение с Церковью. В ответ Амори предъявил декреты Латеранского Собора и письма, в которых Иннокентий III и Филипп Август признавали его отца графом Тулузы. Последовали ожесточенные дебаты между приверженцами той и другой стороны. Затем каждый член Собора представил свое мнение в письменном виде, и легат, после длительного изучения их советов, объявил, что Собор вынес решение против Раймунда, так как тот "не повиновался приказам Церкви так, как от него ожидали". Найдя нужный ему юридический предлог, Романо во главе делегации прелатов предложил королю привлекательные условия для руководства вторжением в Лангедок: индульгенции лично для него и всех его сторонников, перемирие с Англией, подкрепленное церковными санкциями, и десятину из доходов Церкви. 28 января 1226 года легат публично подтвердил отлучение Раймунда от Церкви на королевском Совете в Париже, и Амори де Монфор безоговорочно передал все свои права в Лангедоке королю. Два дня спустя Людовик принял крест. Из Рима Гонорий прислал свои поздравления: "Слава Господу Иисусу Христу, который воспламенил души нашего сына Людовика, епископов и баронов его королевства пылкой верой; теперь мы можем надеяться, что вероломство и упрямство еретиков будут посрамлены".

Сбор армии был назначен на 17 мая в Бурже. Проповедь крестового похода началась немедленно, но армия, собравшаяся для вторжения в Лангедок, не была крестоносным войском в том смысле, в каком им было войско 1209 года. Это была королевская армия на службе Церкви. Права короля на получение феодальной военной службы от вассалов были соблюдены до пределов юридического прецедента, и те, кто не мог или не хотел лично явиться, были вынуждены платить наемникам, чтобы те сражались вместо них. Размеры армии Людовика впечатляли, но истины в замечании о том, что ее собрал страх перед королем, а не вера в Бога, было больше, чем в язвительности франкофоба из английской хроники. Прибыли Бушар де Марли и Савари де Молеон, которые сражались на противоположных сторонах при Кастельнодари в 1211 году. Были конечно же Ги и Амори де Монфор. Графы Бретани и Шампани приехали поздно и уехали, как только позволили приличия. Толпа епископов и аббатов, всегда большая в подобных экспедициях, разрослась до неконтролируемого размера из-за предложения освобождения от уплаты десятины, которое было сделано, возможно, неразумно, тем, кто явился лично. Вместе с остальными пришли хромые, немощные и слепые, а также целая армия женщин и детей. Их влекла старая традиция, которая превращала крестовый поход в форму массового паломничества, и они надеялись получить индульгенцию в качестве обслуги лагеря. Но легат освободил их от обета и отправил по домам.

На Юге Раймунд VII занимал деньги, а коммуна Тулузы учреждала вечные лампады в святилище Святого Экзюпери. Но ни святой, ни грешник не могли сравниться с ресурсами Капетингской монархии, и граф начал переговоры об английской помощи еще до того, как услышал решение Собора в Бурже. Английский король, Генрих III, отнесся к этому с пониманием. Он недавно потерял Пуату и Ла-Рошель оккупированные войсками Людовика VIII, и его опьяняла перспектива вернуть их, в то время как французский король будет втянут в Лангедокскую неразбериху. Летом 1225 года был составлен секретный договор. Состоялся обмен послами, и брат Генриха, Ричард Корнуольский, был отправлен в Гасконь с войском. Гонорий был встревожен. Когда до сбора армии в Бурже оставалось всего несколько дней, он направил Генриху III строгое письмо, в котором напомнил ему о его долге избегать любых действий, ставящих под угрозу успех крестового похода, который был священной войной, ведущейся по приказу Церкви против отлученного от Церкви и известного покровителя еретиков. На самого Генриха это послание не произвело никакого впечатления, и он "страстно желал пересечь море в силе". Но его Совет был более осторожен и, возможно, более уважителен к церковной власти. Воодушевленный не слишком оптимистичным докладом Ричарда Корнуольского, Совет решил, что экспедиция из Англии не своевременна и неразумна. Была проведена консультация с придворным астрологом и по его предсказанию выходило, что если оставить его крестовый поход в покое, то Людовик умрет во время этой экспедиции и оставит свое королевство в полном хаосе. Генриха, тоже ожидала подобная перспектива, и он согласился оставить Раймунда разбираться со своими проблемами самому.

Брошенный на произвол судьбы, Раймунд намеревался сопротивляться до последнего. Но его подданные не сопротивлялись. Они устали от бесконечной войны и не желали губить себя в безнадежном деле. Тулуза и Ажен были верны, как и граф Фуа. Остальные покинули его с неприличной поспешностью. "Мы жаждем покоиться под Вашим надежным крылом и жить под Вашим мудрым правлением", – сообщил Людовику сеньор де Лорак более чем за две недели до того, как армия покинула Бурж. И он был далеко не единственным. С начала марта множество мелких городов и сеньоров направили королю смиренные письма о покорности, а к началу мая к ним присоединились многие крупные магнаты и города, которые должны были стать естественными союзниками Раймунда. Среди них были и жители Авиньона, некогда самые решительные союзники Раймунда и владельцы единственного моста через нижнюю Рону. Их единственным желанием было уберечь себя от честолюбивого короля и его недисциплинированной армии, и для этого они были готовы позволить Людовику свободно перейти Рону при условии, что главная армия не пройдет через сам город. Сам же Людовик мог войти в город с небольшой свитой. Остальные должны были обойти стены. Стремясь умиротворить короля, авиньонцы отправили второе посольство во главе со своим главным магистратом, чтобы встретить Людовика в Монпелье, и третье – чтобы приветствовать его в Пон-де-Сорг. Здесь они передали заложников за свое хорошее поведение и сдали Бокер, который Раймунд заложил коммуне для получения крупного займа. Но Людовику не удалось пересечь Рону без сопротивления. Не успел он проехать последние шесть миль от Пон-де-Сорг до Авиньона, как по какому-то недоразумению экстравагантная покорность горожан превратилась в вооруженное неповиновение.

Последовательность событий вызывает много споров. Но ясно то, что горожане не были готовы позволить основной армии пересечь знаменитый каменный мост Сен-Бенезе, поскольку к нему можно было подойти только через сам город. Поэтому они построили временный наплавной мост выше по течению и предложили французам пройти по нему. Передовой отряд так и сделал. Но когда, с развевающимися знаменами, подошла следующая колонна под командованием Готье д'Авена, авиньонцы внезапно с криками и богохульствами выскочили из ворот и обрушились на нее, осыпали стрелами и убили нескольких человек. Обнаружив, что путь к отступлению отрезан, оставшиеся в живых побежали к мосту, тем самым фактически разрезав королевскую армию надвое. Людовик был возмущен,  потребовал объяснений и призвал горожан выполнить свои обещания. Горожане отпустили некоторых пленных, которых они захватили, но они настаивали на том, что Людовик сам нарушил договор, и запретили ему проход через Рону. Провизия, которую поставщики Людовика уже закупили в Авиньоне, была удержаны вместе с деньгами за покупку. Причина этой внезапной перемены настроения нам не известна. Возможно, горожане приняли колонну Готье д'Авена за штурмовой отряд и решили, что их обманули. Но, по словам крестоносцев, которые обратились с подробным оправдательным письмом к императору Фридриху II как сюзерену Прованса, авиньонских заложников оказалось меньше, чем было оговорено, а их статус недостаточно высок; горожане же, как утверждалось, без предупреждения или серьезной причины закрыли ворота перед Людовиком. Более дикие слухи приписывали авиньонцам заговор с целью убийства Людовика и легата, когда они с небольшой свитой проходили по улицам города. Эта версия, хотя, вероятно, самая популярная, является единственной, которую можно смело отбросить, поскольку авиньонцы не сдали бы Бокер армии, лидеров которой они собирались убить. Она также не согласуется с тем любопытным фактом, что переговоры между двумя сторонами продолжались в течение трех дней после нападения на Готье д'Авена. Скорее всего, спор шел о маршруте, по которому Людовик и его личная свита должны были пересечь город. Горожане настаивали на том, чтобы королевская свита выехала через малые ворота, а к наплавному мосту подошла по узкой тропинке, проходящей прямо под скальной стеной со стороны Роны. Людовик считал это недостойным и опасным. Несомненно, были и другие спорные моменты, но события, которые были достаточно туманны в то время, остаются таковыми и через семь веков. Достоверно известно лишь то, что 10 июня 1226 года Людовик осадил город и поклялся не отступать, пока он не будет завоеван.

Людовик осаждал Авиньон как крестоносец, а не как король Франции, поскольку город был частью имперского графства Прованс, а его верховным сюзереном был император Фридрих II, с которым Людовик находился в сердечных отношениях. Однако власть императора над городом была практически номинальной, как и власть Раймунда VII. На практике Авиньон был независимой городской республикой, которая управлялась по ярко выраженным итальянским принципам с помощью подесты, нанятого в Болонье, Милане, Павии или Генуе. У него даже был скромный контадо[31]31
  Подеста – военачальник, главный магистрат и городской чиновник вместе взятые, который назначался (обычно на год) итальянскими городскими республиками для управления их делами; обычно это был профессиональный администратор, выбранный из другого города, чтобы он стоял выше внутренних фракционных конфликтов. Контадо – сельский округ (обычно соответствующий епархии), который большинство итальянских городских республик себе подчинили.


[Закрыть]. Авиньонцев в Провансе недолюбливали, и многие их враги активно помогали французской армии. Но город был достаточно богат, чтобы содержать значительный наемный гарнизон и двойной обвод стен, две большие надвратные башни которых, Quiquenparle и Quiquengrogne, гордо красовались на печати коммуны. Такой город нельзя было взять штурмом и Людовик решил заставить его сдаться голодом. Вокруг стен были вырыты траншеи, а войска разместились на обоих берегах Роны, соединенных между собой наплавным мостом.

Это решение Людовика обрекло основную часть армии на лето, проведенное в беспросветной скуке. Только осадные инженеры были заняты делом. По Роне на баржах были доставлены осадные машины, но даже постоянный обстрел с нескольких сторон не смог произвести заметного эффекта на городские стены. Авиньонцам удалось сжечь несколько машин, а главный инженер Людовика, Амори Копо, был убит на ранней стадии осады точно попавшим в него камнем. Внутри города продовольствие было дорогим, но в лагере Людовика оно было еще дороже, так как Раймунд VII заранее опустошил большую часть окрестных земель, и припасы приходилось доставлять по реке с огромными затратами. Лето же было особенно жарким. Зерно сгорело на полях, и урожай оказался катастрофичным. Дизентерия, распространяемая огромными черными мухами, унесла жизни многих людей в армии Людовика, тела которых гнили в открытых ямах, пока король не приказал сбросить трупы в Рону. Недовольство в королевской армии нарастало, и это добавляло Людовику еще больше беспокойства. Прошло более половины сезона кампании, Ричард Корнуольский напал на Ла-Рошель, а несколько баронов в лагере подозревались в заговоре против короля. 8 августа Людовика убедили отдать приказ о штурме. Но он оказался неудачным. Штурмовой отряд, который с большим мужеством возглавлял граф де Сен-Поль, подвергся убийственному перекрестному обстрелу с башен, а сам граф был убит камнем. Поражение, как следовало ожидать, приписали предательству некоторых баронов, в частности Тибо, графа Шампанского, того самого квиетиста, который мог возглавить крестовый поход в 1219 году, но в 1226 году, присоединился к крестовому походу только по принуждению. У него были родственники в Авиньоне, и, судя по всему, он поддерживал с ними постоянный контакт на протяжении всей осады. Когда штурм 8 августа провалился, Тибо самовольно покинул осадный лагерь и вернулся в Шампань. Моральный дух армии не мог быть ниже.

К счастью для Людовика, авиньонцы не понимали, насколько тяжелым стало его положение. Они тоже страдали от голода и в конце августа запросили условия капитуляции. Переговоры затянулись – явное свидетельство того, что авиньонцы сил не жалели. Но 9 сентября они сдали город французскому королю и выдали 150 заложников. Папский легат вошел в ворота и щедро раздавал отпущения грехов на улицах, которые большую часть последнего десятилетия находились под интердиктом; а коммуна уничтожила свою репутацию защитника ереси, пообещав оплатить расходы тридцати крестоносцев в Святой земле. Авиньон был избавлен от ужасов разграбления, но на него обрушились все остальные унижения. Людовик забрал себе все оружие и осадные машины, а также затребовал репарацию в размере 6.000 серебряных марок. Знаменитые городские укрепления были сровнены с землей, а на французской стороне Роны, над аббатством Сент-Андре, за счет города была построена огромная королевская крепость. Через две недели после отъезда Людовика горожане с горечью наблюдали, как река Дюранс затопила место осадного лагеря, и осознали, как близко они были к победе над королем.

Однако авиньонцы спасли Раймунда VII от гибели, несмотря на предательство его собственных вассалов. Дворяне Лангедока непрерывным потоком прибывали в лагерь Людовика с изъявлением покорности, больше похожим на раболепие. Сикар де Пюилоран, бывший файдит, который сражался против Симона де Монфора при Кастельнодари и защищал Тулузу от самого Людовика в 1219 году, теперь заявил, что был "опьянен восторгом" от прибытия короля. Он был "готов валялся в грязи, чтобы поцеловать палец ноги Вашего славного Величества. Мы омываем Ваши ноги нашими слезами, славный господин, и мы жаждем привилегии быть принятыми в качестве рабов под Вашу королевскую мантию". Подобные выражения позволяют лучше оценить численность армии Людовика, чем расчеты хронистов-современников или генералов XIX века. Большая часть Лангедока покорилась еще до падения Авиньона. Ним готовился к сопротивлению, но фактически сдался в начале июня. Молодой граф Комменжа, сын самого верного союзника Раймунда, обещал предоставить все свои войска в распоряжение короля. К потоку перебежчиков попытался присоединиться даже Журден де Кабаре, но он имел несчастье попасть в руки Раймунда, когда направлялся лично приветствовать Людовика, и провел оставшиеся два года своей жизни в тюрьме. Эти люди были сломлены внезапным возобновлением войны после двух лет относительного мира. Они не были готовы снова стать файдитами, и даже если бы они ими стали, их вассалы, вероятно, покинули бы их. Гарнизон Каркассона сдал крепость в июне, несмотря на упреки Роже-Бернарда де Фуа, который держал ее как опекун молодого Транкавеля. Покинутому своими людьми, Роже-Бернарду пришлось последовать их примеру. Он прибыл в лагерь Людовика в Авиньоне, предложил своего сына в качестве заложника и оставался с королевской армией до конца осады; но Людовик не принял его покорности, и граф бежал так ничего и не добившись.

Поход Людовика по Лангедоку был триумфальным. Арно-Амори, теперь уже очень старый и несколько смягчившийся человек, ехал впереди армии, принимая капитуляции. Короля чествовали в Безье и Каркассоне, а в Памье приветствовали мясом, хлебом и вином, присланным епископом Тулузы. Сопротивление испарилось. Граф Фуа оставался в Лиму до конца сентября, а Раймунд VII, хотя его передвижения невозможно точно проследить, похоже, затворился в Тулузе. Людовик привез осадные машины из Авиньона с намерением осадить Тулузу, но приближение зимы (это был конец октября) заставило его передумать, и осада была отложена до весны. После чего он отправился в Памье, где собралась ассамблея прелатов и баронов, чтобы рассмотреть вопрос об управлении завоеванными территориями. Людовик назначил сенешаля для Бокера и, вероятно, еще одного сенешаля для Каркассона. Под их началом иерархия чиновников должна была управлять обширными землями, которые Людовик конфисковал у новых файдитов, и обеспечивать соблюдение десятков тривиальных юридических прав, которые все вместе составляли основу королевской власти. В последних числах октября королевская армия двинулась на север, проходя мимо Кастельнодари и Лавора – полей сражений, на которых Симон де Монфор заложил реальные основы капетингского правления.