Текст книги "Дэниел Мартин"

Автор книги: Джон Роберт Фаулз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 58 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]

– Почему же? Конечно, нравишься.

– Чего ж тогда?

– Получится, что пользуюсь безвыходным положением. Твоим. И Мириам.

Она молчала. Рубашка была слишком короткой. Рукава фонариком ей вовсе не шли, как, впрочем, не идут они ни одной женщине, насколько я могу судить. Ноги ее требовали чего-то более простого и изящного.

– А чего вы читаете?

Я не мог не улыбнуться – все было слишком очевидно. Она немедленно приняла обиженный вид:

– Чего, уж и спросить нельзя?

– Я же ей четко сказал – не хочу, чтобы это случилось.

– А она говорит, это вы просто как порядочный хотите быть.

– Надо пытаться, хоть изредка.

Она тряхнула волосами. Стояла опершись о косяк, заложив за спину руки.

– Так чего ж не пытаетесь?

– Не дерзи. – Она снова глядела в пол. – Мне и так хорошо.

– А мне – нет. И ноги у меня до чертиков закоченели. Я стал сдавать позиции.

– Сходи принеси сигареты.

– А можно, я потом останусь?

– Только поговорить. Пока по сигарете выкурим.

Она исчезла, потом вернулась и встала у изножья кровати, зажигая две сигареты. Рубашка ее вовсе не была непрозрачной. Марджори подошла к незанятой стороне кровати и протянула мне мою сигарету.

– А можно, я посижу рядом, Дэн? У меня, по правде, ноги закоченели.

Я вздохнул:

– Пока не скажу «уходи». Тогда сразу уйдешь.

Она забралась в кровать и мрачно уселась в дальнем ее конце. Меня окутало пряное облако духов. Она глянула на книгу в моей руке:

– Поезия небось? – Марджори вытянула шею – посмотреть поближе. – Слушай, почитай мне немножко, а? Как Мириам читаешь.

Я понял, что в моей спальне хранилось гораздо меньше тайн, чем я предполагал. Я читал Булленову антологию любовной лирики семнадцатого века «Speculum Amanti»208208
  «Speculum Amanti» – «Зерцало влюбленных» (лат.).


[Закрыть], и совсем недавно, пару ночей назад, прочел несколько стихов Мириам.

– Не могу. А то ты еще вообразишь бог знает что. Она фыркнула – точно как сестра.

– Спорим, они не грязней, чем этот твой джемпер.

С Мириам я перестал надевать на ночь пижаму и сейчас натянул старый свитер вместо ночной кофты. Марджори подтолкнула меня локтем:

– Ну ладно тебе, будь другом, прочитай хоть одно.

– А я-то думал, у нас будет серьезный разговор.

– Чуток погодя.

Я начал читать. Но к концу первой строфы она примостилась поближе – ей хотелось разглядеть шрифт. Потом потянулась через меня – достать пепельницу – и оказалась совсем близко; через несколько строк она взяла мою правую руку и положила к себе на плечи, а ее голая нога во всю длину прижалась под одеялом к моей. Она оставалась паинькой-девочкой до самого конца этого стихотворения и почти на всем протяжении следующего – более длинного; но затем, погасив сигарету, она повернулась ко мне всем телом и закинула на меня ногу. К третьему стихотворению ее рука проникла под одеяло, а рубашка взъехала так высоко, что оставаться в ней не было никакого смысла. Я захлопнул книгу. Закрыв глаза, она уткнулась лицом мне в плечо. Пробормотала:

– Давай дальше. Мне нравится. Эт' здорово.

На самом деле все это должен был бы произнести я; коротенькие пять секунд я потратил на изучение моральных импликаций того, что должно было вот-вот произойти, потом погасил лампу и погрузился в изучение импликаций физических. Разумеется, она была нисколько не невинней своей сестры и, во всяком случае в темноте, гораздо менее застенчива.

Я пожалел о сдаче позиций на следующее же утро. Марджори ушла из моей спальни рано, из кухни слышались их голоса, и я понимал, что мне предстоит встретиться с ними обеими лицом к лицу, что я и сделал с ироническим, но непритворным смущением. Они сидели за кухонным столом, молча кусая губы. Потом Мириам взглянула на меня искоса:

– Ну дак у кого отметка выше вышла?

– Обе выше.

Сестры обменялись взглядами, не смогли удержаться от смеха, пришли наконец в себя, и тем дело и закончилось. Как-то так получалось, что в их присутствии неловкость и чувство вины не способны были долго существовать. Мне хватило здравого смысла позволить им устанавливать некоторые правила, соблюдать некоторые табу, какие они сами считали необходимыми. Об «отметках» больше не упоминалось; я никогда не спал с ними «двумями вместе». Днем мне не следовало оказывать предпочтение ни одной из них; впрочем, они и сами избегали какого бы то ни было физического контакта, а порой «делили меня поровну»: я держал за руки обеих, сидя в кино или где-то еще. Если мы смотрели телевизор, они обычно усаживались бок о бок, поодаль от меня, как это делают сестры значительно моложе их по возрасту; впрочем, они ведь прошли жестокую школу, их, совсем маленьких, регулярно оставляли одних по ночам. Несмотря на частые перепалки, они любили чувствовать близость друг друга.

Помню, как-то раз они заговорили о том, как играли одними и теми же игрушками, одними и теми же куклами, как были тогда дружны; тогда я гораздо лучше понял, почему им так легко делить – не завидуя и не ревнуя – взрослую игрушку, которой для них теперь оказался я.

В принципе дело было именно в этом. Наши отношения строились на какой-то смеси любознательности, нежной привязанности и физического наслаждения, но любви в этих отношениях не было и следа. Подозреваю, что и физическое наслаждение испытывал в основном лишь я; каждая в отдельности призналась как-то, что больше всего любит просто лежать рядом в темноте и разговаривать. И обе могли бы проговорить всю ночь, если бы я их не останавливал. Всю жизнь они жаждали исповедаться и до сих пор не встречали человека, чьей профессией было слово, кто мог бы их разговорить, выслушать, исправить ошибки, не обижая, не задевая их самолюбия. Марджори обладала особенно ярким и свежим чувством прошлого, ее воспоминания были прелестны: школьные вылазки на природу, театры, где сестры выступали, типажи из мюзик-холла, родственники, профессиональные трюки… И она была гораздо лучшим мимом, чем Мириам.

Однажды в гостиной они продемонстрировали мне свой прежний номер: очень умело поставленный танец, прекрасная работа ног, но песенка, которую они было начали петь, да тут же, к счастью, прервали… Фальшивили обе страшно, к тому же надо всем этим витал печальный дух умершего искусства, отмирающей формы развлечений. Вдобавок ко всему я теперь ясно осознавал, что на мне лежит ответственность за них обеих. Первый вариант сценария был уже отправлен, сцена, в которой они были заняты – я решил использовать в ней их обеих, – в принципе прошла, но я не мог твердо обещать им получение роли до тех пор, пока не прибудет съемочная группа и не начнутся съемки. Я предупредил сестер об этом, им было вроде бы все равно: не все равно было мне. Их антрепренер настаивал, чтобы они «заполнили паузу» какой-нибудь «старой» работой, но им было неинтересно. Они часто говорили о том, чтобы стать натурщицами, работать в кабаре, обсуждали массу других глупейших проектов, и я все больше и больше сомневался, не следует ли мне поддержать настояния их антрепренера. Где-то в глубине души у обеих крылась неистребимая склонность плыть по течению, какая-то беззаботность, безответственность, а может быть, они обладали тем особым бесстрашием, которое обессмертил Брехт. Покуда есть в кармане мелочь на кино и на пакетик жареного картофеля, пока есть где переночевать, жить можно. Порой это меня раздражало, но я сознавал, что во мне говорит принадлежность к среднему классу и раздражение мое обусловлено именно этим.

Так мы прожили недель семь или восемь. Потом мне понадобилось поехать в Нью-Мехико, где будущий режиссер моего сценария заканчивал какой-то вестерн, чтобы обсудить кое-какие переделки. Я сказал сестренкам, что они могут пожить в моей квартире, пока меня нет, и они сказали, что поживут. Но меня не очень удивило, когда однажды вечером, перед самым отъездом, я вернулся домой и обнаружил, что их нет. Это уже некоторое время носилось в воздухе. На моем бюро был разложен итонский галстук209209
  Итонский галстук – галстук выпускника частной мужской привилегированной школы в Итоне, основанной в 1440 г. (Почти все премьер-министры Великобритании – воспитанники итонской школы.)


[Закрыть] – должно быть, они увидели его в витрине шикарного магазина мужской одежды и решили, что мне понравится рисунок, – и пара кошмарных двойных запонок. Я не очень многому успел их обучить, но мне было обидно, что девочки не заметили, что запонок я не ношу. Гораздо приятнее оказался букет хризантем, а того приятней – записка, нацарапанная на листке бумаги: «Мы никогда никого не полюбим и вполовину так крепко, как тебя. Ни за что». Я учил их не путать «не» и «ни», а как писать «вполовину» они узнали из моего сценария. Я и сейчас храню эту записку.

Я позвонил в «Угол», но они там не появлялись; их не было там и те два дня, что оставались до моего отъезда в Штаты, когда бы я ни звонил. Их антрепренер тоже не смог мне помочь. Через две недели, вернувшись домой, я опять обратился к нему. К тому времени мне уже удалось «запродать» хотя бы ту идею, что девушкам стоит устроить пробу в присутствии режиссера и продюсера. Однако, к моему ужасу, оказалось, что Мириам и Марджори только что отправились в Германию в составе танцевальной труппы по приглашению какого-то мюнхенского ночного клуба. Антрепренер заверил меня, что клуб «вполне на уровне», что сам он ни за что не стал бы заниматься «экспортом белых рабынь» и что он, разумеется, даст им знать о более определенных возможностях получить роль в моем фильме. Он сообщил мне их адрес, куда я сразу же и написал. Однако ответа от сестер я не получил, и, даже когда начались съемки, их следов так и не удалось обнаружить. Девушки покинули мюнхенскую труппу уже через три дня после того, как были туда приняты. Их мать предполагала, что сестры в Италии, но «они письма-то писать не приучены». Усталые и покорные нотки в ее голосе заставили меня снова ощутить чувство вины: это я помог отлучить их от дома, и теперь мать лишилась последней опоры. Пришлось изменить ту сцену в тексте сценария. С тех пор я больше о них не слышал.

За всю свою жизнь я не встретил ни одного существа женского пола цивилизованнее Мириам и Марджори; представляю себе их фырканье и смех, если когда-нибудь это утверждение попадется им на глаза. Оглядываясь назад, я ясно вижу их поразительную честность, понятливость и такт. Наши отношения вряд ли могли продлиться намного дольше. Но сейчас они вспоминаются мне как промельк идеального мира, может быть, общества будущего; я имею в виду вовсе не шовинистически-мужское представление о сообществе, где будет возможен доступ к нескольким женским телам одновременно, где воплотятся извечные мужские фантазии о гареме; я имею в виду мир, не обремененный болезненными выплесками и отвратительной эгоистичностью романтической любви. Целых два месяца нам удавалось так жить: без озлобленности, без слез, без собственнической жажды обладания; ничто не мешало человечности одерживать верх. И главная заслуга в этом принадлежит им, а не мне.

Со съемочной площадки Дженни однажды притащила довольно глупую игру в психологический тест и заставила меня в нее сыграть. Если нужно выбрать трех партнеров – разделить вечное одиночество на необитаемом острове, – ты выберешь женщин или мужчин? И сколько?

– Трех женщин.

– Так я и знала.

– Тогда нечего было спрашивать.

– Нормальные, уравновешенные мужчины отвечают – «одного мужчину и двух женщин».

– Разумеется, тогда легче меняться партнерами.

– Просто ты не в курсе: ответ – «трех женщин» – означает, что ты ненавидишь женщин. Хочешь понаблюдать, как они уничтожат друг друга.

– Когда-то я знал двух женщин, которые никогда такого не допустили бы. Остается отыскать еще одну.

– На меня не рассчитывай. Ни в коем разе.

– Значит, нам придется отыскать еще двух. Но Дженни не успокаивалась:

– И кто же они такие?

– Ангелы во плоти.

– Ты их просто придумал.

– Когда-нибудь я и тебя придумаю.

– Откуда ты знаешь, что уже сейчас меня не придумал?

– Это против правил.

– Каких еще правил?

– Употребления настоящего времени.

– Свинтус. – Я усмехнулся, но она оставалась серьезной. – Мне все время приходится припоминать, чего же я больше всего в тебе не люблю. Сейчас я прихожу к выводу, что это – твое отвратительное умение воспользоваться игрой другого, чтобы сыграть свою собственную.

И тут я вспомнил, что как-то сказала мне одна из сестер, не помню уж, которая именно: «Знаешь, мне нравится быть с тобой, потому что у тебя выходит так, вроде все это игра. Вроде все не так важно. Раз все рады и счастливы».

Явный комплимент, во всяком случае, в стенах того аббатства, которое когда-то так восхищало Джейн; но сейчас я вспомнил об этом, потому что был – даже тогда – несколько уязвлен. Огорчение и беспомощность, которые охватили меня, когда сестры исчезли, могло отчасти объясняться неосуществленным великодушием, невозможностью выполнить обещание, которым я в свое время их соблазнил. Время – вполне возможно – сделало так, что воспоминание об этой утрате стало доставлять мне удовольствие, как утверждала потом Дженни. И все же в каком-то смысле эти два образа постоянно преследовали меня, как преследуют нас образы умерших, превращая упущенные возможности в невосполнимую потерю и делая даже это – нынешнее – изгнание бесов посредством изреченного слова бессмысленным и бесполезным. И мне вовсе не жаль, что так было, или – что должно было так кончиться. Жаль только, что они не знают: на самом деле они от меня так и не ушли.

Я снабдил их кое-какими деньгами, дал временное убежище и кое-какие сведения о жизни. Они же дали мне – правда, тогда я этого не понял – непреходящее сознание узости, ограниченности моего класса, моего образования, людей моего типа. Я называл их здесь Мириам и Марджори, но сильно подозреваю, что среди девяти гораздо более знаменитых сестер для них нашлись бы имена и получше: может быть, Клио и Талия210210
  Имеются в виду олимпийские музы (в греческой мифологии – дочери Зевса, богини поэзии, искусств и наук). Классические музы неотделимы от гармонии и упорядоченности олимпийского мира. Они наставляют и утешают людей, наделяют их убедительным словом. Клио – муза истории; Талия – муза комедии.


[Закрыть]?

– Ты что? Хосподи, Дэн, чего ж ты делал всю свою жизнь, а? В твои-то года… и никогда не был на собачках?! – Она корчит рожицу Марджори, выговаривает слова, выпячивая губы, как старая бабка-сплетница с заднего двора. – Эт' все книжки наделали. Он свои книжки прост'-таки обожает. – Марджори беззвучно отвечает ей одними губами. Мириам облокачивается на кухонный стол, поставив локти далеко перед собой. Меня здесь для них больше нет. – Может, сводим его? Для смеха, а? Только пусть слово даст, что говорить по-шикарному не станет. А то его выпрут со стадиона как пить дать. – Марджори фыркает, подавляя смешок. Мириам откидывает назад голову, разглядывает меня с веселым притворным небрежением: – Как думаешь, сможешь нормально-то вести, по-человечески, а, Дэн? Хоть один вечер, а?

Глаза у Мириам серо-голубые, очень ясные. Они поддразнивают, они живут, и я от всей души завидую тому, с кем они сейчас.

Пустые люди

Так мы встретились в ресторане, Барни уже успел залить за галстук, и, если бы у меня оставалась хоть капля здравого смысла, следовало повернуться и уйти, прежде чем тот или другой из нас произнес хоть одно слово. Он улыбался, и на его физиономии было написано нечто печально-ироническое, вполне подобающее случаю, но глаза говорили о другом. Нам предстояла партия в шахматы, и, какие бы кажущиеся жертвы он ни готовился принести, проигрывать он не собирался: его стратегией было добиться хотя бы ничьей. Так что предупреждение я получил сразу же. Он воспользуется любым сколько-нибудь явным проявлением гнева с моей стороны. Словом, играть следовало в английском стиле.

Смерть Энтони облегчила вступительную часть беседы. Прошло всего три дня после откровенного разговора с Каро; во всех газетах появились краткие сообщения о самоубийстве. «Тайме» опубликовала небольшой некролог, да и, помимо всего прочего, Барни не мог не слышать об этом от самой Каро. Газетчик он был достаточно опытный и не мог не догадаться о том, что за всем известными фактами кроется что-то еще; но тут он проявил сверхъестественную сдержанность, подозреваю, что по настоянию Каро. Это должно было быть чертовски неприятно, просто ужасно для меня, он прекрасно представляет, как это меня потрясло… мы заказали еду, и он снова взял двойной джин с тоником.

Я опять попытался взглянуть на него глазами Каро, то есть попытался не замечать, как он ненавязчиво приветствует то одного, то другого посетителя, слегка приподнимая руку, как болтает с метрдотелем; не обращать внимания на царящую в ресторане специфическую атмосферу: здесь не скупятся на расходы – ведь расплачиваться по счетам будет работодатель. Совсем ни к чему было нам тут встречаться, это место выглядело ненужной тавтологией. Что за необходимость напоминать, какой преуспевающей «значительной фигурой» стал теперь Барни?

Наконец он все-таки решился заговорить о главном, хотя взгляд его был устремлен не на меня, а на бокал с джином. Мы сидели бок о бок на диванчике у стены.

– Надеюсь, Каро передала тебе, как мне неприятно, что я ничего не сказал тогда, в самолете, Дэн. Если честно – просто не знал, как заговорить об этом.

– Не мне тебя винить за это.

Он улыбнулся прежней кривой улыбкой:

– Но ты же винишь меня все-таки.

– А ты бы не стал?

– Может быть. – Неловкая пауза. – Я никогда не занимал первого места в твоем списке фаворитов. Это я понимаю. – Я не откликнулся на предложение опровергнуть сказанное. Барни снова отхлебнул из бокала. – Слушай, Дэн, я вот почему считал, что нам надо поговорить…

Официант принес заказанную мной лососину – Барни говорил, что пытается худеть, – так что ему пришлось на некоторое время прервать свою речь. Казалось, зал полон таких же, как мы, людей: группки мужчин, совсем немного женщин, обсуждали свои дела, заключали сделки. По соседству с нами, с моей стороны, какой-то человек – явно издатель – беседовал с одним из авторов: речь шла о неудавшейся продаже книги в Америке. По «их» вине, автор тут ни при чем… книга просто много выше этих заокеанских лбов. По напыщенной, округлой речи издателя ясно было, что он не способен распознать «заокеанский лоб», даже если бы ему подали этот «лоб» на блюдечке с золотой каемочкой, но писатель, казалось, радостно впитывает сомнительный издательский елей.

– Дэн, совершенно категорически – это вовсе не интрижка на стороне… Каро… это самое лучшее, что случилось со мной за многие годы. – Я с силой выжал лимон на розовую лососиную плоть, надеясь, что Барни отметит параллель. – Я действительно так считаю. Вполне серьезно.

– Знаешь, мне было бы гораздо легче, если бы это была просто интрижка на стороне.

Он на миг замолк. Издатель вещал о весьма оптимистических перспективах книги в Германии. Я принялся за лососину.

– Но ведь это было бы несправедливо по отношению к Каро, разве нет?

– Я не хочу, чтобы ей причинили боль, только и всего. Она ведь гораздо наивнее и неопытнее, чем порой старается показать.

– Я не любил бы ее так, если бы не видел этого.

– Тогда ты понимаешь, что я хочу сказать.

– Я говорил ей. Как только она захочет забыть и наплевать, пусть только скажет. Она же понимает, какой я на самом деле, Дэн.

Меня раздражал этот постоянный и вкрадчивый, словно плеск волны о скалу, повтор моего, ко мне же обращенного, имени, и Барни, должно быть, почувствовал это.

– Может, даже лучше, чем ты, – сказал он. – Под всем этим дерьмом.

– Да милый ты мой, меня вовсе не тревожит, какой ты на самом деле. Меня тревожит, что будет с ней.

– Ты вроде бы не сомневаешься, что от меня ей только вред.

Принесли вино. Он нетерпеливо попробовал его и одобрил.

Вино разлили по бокалам, бутылку опустили в ведерко со льдом. Я решил двинуть в ход слона:

– Тебе, разумеется, известно, что я недавно завел себе подружку чуть старше Каро. Так что, Барни, у меня и самого рыльце в пушку. Только тебе меня на этом не подловить. Я четко знаю, что нас-то с тобой эти девчонки любят вовсе не за молодость и не за голубые глаза. В этих отношениях есть что-то нездоровое. Во всяком случае, с их стороны.

– Вряд ли у них не было выбора, а?

– Ла не в этом дело.

Обоим не хотелось быть услышанными за соседними столиками, так что эта часть беседы велась словно бы двумя заговорщиками.

– Ты забываешь, что у меня большой опыт по части нездоровых отношений: всю чертову жизнь только этим и занимаюсь.

– Семейную жизнь? Барни глубоко вздохнул:

– Некоторые так это и называют. Я расправлялся с лососиной.

– Но ведь что-то помогало эту семью сохранить?

– Банальная смесь садизма и мазохизма. В удачных пропорциях.

– Да брось ты. Он помолчал.

– Тебе крупно повезло, Дэн. Ты сумел всего этого избежать.

– Чего «этого»?

– Когда устаешь ненавидеть, живешь по инерции. Когда оба так часто, образно говоря, трахали друг друга в зад, что это стало привычным образом жизни. – Я ничего не ответил, и он сделал еще одну попытку объяснить – чуть более честно: – Из-за детей. Ты же понимаешь. Она хотя бы никогда не пыталась на них отыграться. Мы с ней вроде сделку заключили. Плата за позволение идти своим собственным греховным путем. Да я, в общем, не жалуюсь.

– Я забыл, сколько твоему младшему?

– Двенадцать. Так что я пока не вполне свободен, если ты это имеешь в виду. – Он бросил на меня взгляд исподтишка. – Я все это объяснил Каро. Может, это и смешно, но раз Маргарет требует неукоснительного выполнения сделки, я не думаю, что смог бы натянуть ей нос.

Абсурд какой-то: теперь он пытался отстоять свою честь – честь подонка!

– Я не испытываю ни малейшего желания, чтобы в отношении Каро ты вдруг поступил «как честный человек».

– Ни минуты в этом не сомневался, мой милый. Просто пытался обрисовать ситуацию.

– Жена твоя в курсе?

– Эта сторона моей жизни – мое личное дело. Один из пунктов договора. – Он оглядел зал и откинулся на спинку Дивана: решил пожертвовать еще несколько фигур. – В Оксфорде интеллектуальные бабы мне просто в печенки въелись. А тебе я завидовал. Всей твоей компании. Так никогда и не смог с вами компанию водить. С Маргарет связался вроде как бы из чувства протеста. Булю бы и вправду поверил, что с умными – скука смертная. А на самом-то деле мне их вот как не хватало. Отец-то мой был железнодорожник, не знаю, ты помнишь или нет.

– Смутно.

На самом деле я это помнил. Барни довольно некстати упомянул об этом в одном из виденных мною телеинтервью.

– Вся эта методистская галиматья. Отпечаток накладывает на всю твою жизнь. Миф о миленькой маленькой женщине. – Он тихонько фыркнул. – Только я не усвоил оборотной стороны притчи: мужчина тоже должен быть таким же миленьким и маленьким.

Я доел лососину и тоже откинулся на спинку дивана. Как и он, принялся рассматривать переполненный зал.

– Вряд ли Каро привлекла тебя своим интеллектом.

– Интеллектуалок у меня с тех пор было предостаточно. Сплошные извилины, серое вещество. – Он помолчал. – Не хочу, чтобы это прозвучало обидно, но, Боже ты мой, как все мы вечно ноем, вечно недовольны своими детьми. А Каро вовсе не дурочка. Ну хорошо, ты разочарован, что она не могла бы вытянуть университет. Но у нее же просто дар Божий – как она в людях разбирается. Кто чего стоит – сразу вычислит. Без калькулятора.

– Рад слышать.

Радости в моем голосе не было, и он опять помолчал.

– Не знаю, она тебе говорила или нет, только поначалу она совсем растерялась тут, в конторе. Мне хотелось помочь ей разобраться, почву под ногами обрести. – Я молча ждал. – Знаешь, я никогда не любил играть в эти редакционные игры а la Флит-стрит: droit-du-seigneur211211
  Droit-du-seigneur – право феодального сеньора (фр.).


[Закрыть] и всякое такое. Все получилось совершенно иначе. Хочу, чтобы ты поверил. Я… я тоже был захвачен врасплох. Прекрасно понимаю, как все это выглядит… на первый взгляд. – Он искоса посмотрел на меня, пытаясь понять, какой сейчас у меня взгляд. – Прекрасно понимаю, что тебе все это нужно как дырка в голове. Но мои отношения с Каро… Она мне очень много дает, Дэн. Надеюсь, что и мне, в свою очередь, удается кое-что дать ей. А я-то, между прочим, считал, что все это давным-давно во мне умерло. Ему опять пришлось прервать свою речь: подали заказанную нами дуврскую камбалу, разложили по тарелкам.

– Ну лишь бы ты не стремился распространить свое «право владения» на всю ее оставшуюся жизнь.

– Ты ведь сам сказал – мы с тобой вроде бы в одной лодке. Попробуй хотя бы поверить, что я пусть и в меньшей степени, но способен испытывать те же чувства, что и ты. – В голосе его зазвучали более резкие ноты.

– Ладно, Барни.

– Да дело даже не в этом. Только бы до тебя дошло, что я считаю – она потрясающая девочка, она дала мне такое счастье! Меньше всего я хотел бы причинить ей боль. Пойми ты: я не приставал к ней. Это произошло неожиданно, как гром с ясного неба. Это – обоюдное.

Против собственной воли я почувствовал: то, что он пытается сказать, – правда, хотя бы в том, что касается неожиданности происшедшего. Возможно, в глубине его существа, под маской закаленного циника, всегда крылась какая-то аномалия, нечто атавистическое… Я понимал, что прочность его брака, должно быть, объясняется чем-то более глубоким, чем «сделка» и «договор», как бы пренебрежительно он ни говорил об этом. И здесь между нами тоже можно было провести параллель: он вырос в религиозной методистской семье, я – в англиканской. Мы оба восстали против нашего воспитания, оба хранили в глубине души неизбывное чувство вины, от которого не могли избавить ни доводы логики, ни здравый смысл; теперь я испытывал неловкость, словно оказался в одной камере – и по обвинению в одном и том же преступлении – с человеком, который во всех других отношениях для меня совершенно неприемлем. Я взялся за нож и вилку.

– Может, на этом и покончим?

– А что, Каро предложила какой-то другой выход?

– Нет. – Я принялся расчленять камбалу.

– Спасибо, что согласился прийти. Представляю, как тебе этого не хотелось.

– Противно выступать в роли викторианского папаши. В нашей с тобой ситуации это абсурдно вдвойне.

– А все милые Эвмениды212212
  Эвмениды – в греческой мифологии добрые силы земли, посылающие плодородие; их, однако, часто путают с Эриниями (Фуриями) – духами возмездия, осуществляющими наказание преступников.


[Закрыть] отечественного производства.

– Что ж, можно и так сказать.

Он все курил, потягивал из бокала вино, равнодушно ковырял вилкой еду в своей тарелке, но пристально следил, как опустошается моя.

– Она просто в ужасе, что заставляет тебя страдать, ты это знаешь?

– Ничего, выдержу, лишь бы ей было хорошо. Иначе к этому относиться я просто права не имею. Пытался ей это объяснить.

Тут я почувствовал, что он хотел бы продолжить разговор, а тогда пришлось бы говорить о том, как Каро относится к Нэлл, ко мне самому… Возможно, он догадался, что я этого не допущу.

– Ну, как камбала?

– Замечательно вкусно.

– Они тут стараются. О многих других местах этого сегодня не скажешь.

Он взялся за еду, и мы принялись обсуждать американские рестораны, оставив Каро за скобками: матч должным образом свелся к ничьей. Я был подавлен, втайне сердит на самого себя – не смог как следует обозлиться, слишком твердо держался решения не дать ему возможности атаковать, обсуждать мои отцовские качества. Кроме того, я вдруг увидел себя на месте отца Дженни: Дженни была поздним и самым младшим ребенком в семье; обоим ее родителям – отец работал врачом в Чешире – было теперь за шестьдесят. Правда, мы с ней никогда на эту тему всерьез не говорили. Родители знали о наших отношениях; Дженни уверяла, что они достаточно широко мыслят, хотят, чтобы она сама строила свою жизнь…

Кто-то задержался у нашего столика, направляясь к выходу из зала: еще одно лицо с телеэкрана, хотя хозяин этого лица был более известен как фельетонист. Утром я как раз прочел одно из его творений, полное сарказма; язвительность была его фирменным знаком, но и причиной провала. Слишком долго и слишком часто он разыгрывал клоунаду, чтобы теперь его saeva indignatio213213
  Saeva indignatio – лютое возмущение (лат.).


[Закрыть] можно было принимать всерьез. Я был ему представлен, последовал небольшой обмен колкостями между ним и Барни – иным, гораздо более реальным Барни-профессионалом: всегда настороже, всегда в боевой форме, с опущенным забралом. Было ясно, что он собирается интервьюировать фельетониста в одной из своих ближайших телепрограмм: фехтовали они в основном на эту тему. Когда тот ушел, Барни спросил, что я о нем думаю. Я ответил, что вроде бы он уже израсходовал свой ресурс: потенциальный Юний214214
  Юний – псевдоним неизвестного автора серии писем, публиковавшихся в английском журнале «Public Advertiser» с 1769 по 1772 г. Письма с яростным сарказмом обличали высшую знать и самого короля Георга III, выражая взгляды партии вигов. Личные нападки на конкретных представителей знати звучали довольно дешево, но политический анализ ситуации свидетельствовал о проницательности и широкой эрудиции автора.


[Закрыть], распродавший свой дар по мелочам.

– Хочу как следует потрясти его на эту тему.

– Не предупредив заранее?

– Он знает, что достаточно хорош, чтобы ожидать вопроса, почему он не стремится быть еще лучше, – сухо отозвался Барни. Потом пожал плечами: – Впрочем, откуда взяться Юнию в культуре, отвыкшей читать?

– Но ему не так уж худо в этой культуре живется?

– Еще бы. – В его голосе снова зазвучала сухая ирония: – Ведь это – лучшее, что мы имеем.

Я усмехнулся и тут же подумал: эта только что обретенная Барни манера снижать образ, как снижает образ негодного премьер-министра завистливый соперник, не есть ли типичнейшая английская манера послевоенных лет? Не это ли кроется за всеми нашими рассуждениями, в святая святых нашей политики? Во всех наших неудачах виноваты не столько люди, сколько климат; не столько члены сообщества, сколько сама среда, и особенно та, в которой обретались мы сами; именно сегодня и именно эту среду и следовало винить более всего. В этом зале, за столиками, другие люди, так похожие на нас – и действительно казалось, хотя это, несомненно, было лишь поверхностным впечатлением, что здесь не было лиц моложе или старше наших, – другие, такие же немолодые люди подгоняли, подталкивали друг друга, понуждая принять решение или готовясь вот так же подгонять и подталкивать весь мир за этими стенами, в предательском единении чиновников от журналистики.

Дэн понимал, что не вправе судить со стороны, поскольку коммерческое кино тоже манипулирует массовой аудиторией, как и средства массовой информации; и все же он испытывал тошноту. Скольких выпускников Оксфордского университета засосал этот мир, искушая иллюзией власти: одни ушли в политику, другие – на телевидение или на Флит-стрит, стали винтиками в информационной машине, задушив в себе все прежние убеждения ради карьеры, ради доходов газетного магната. Барни все говорил; теперь он упомянул одного их сокурсника, который снимал комнату в том же доме, что и они, и был значительно левее их всех по своим взглядам: последние пятнадцать лет он провел в империи Бивербрука…215215
  Империя Бивербрука – «Бивербрук пресс», крупный газетный концерн, созданный в 20-х гг. лордом Бивербруком; через контролируемые компании издает такие газеты, как «Дейли экспресс», «Санди экспресс», «Ивнинг стандард»; в 1977 г. был приобретен компанией «Трафальгар Хаус инвестментс».


[Закрыть] но в душе остался социалистом, утверждал Барни. Дэн прекрасно его помнил – этакий персонаж из Оруэлла216216
  Джордж Оруэлл(Э. А. Блэр, 1903-1950) – английский писатель, автор романов «Ферма зверей» (1945), «1984» (1949) и мн. др.


[Закрыть], аскетичный и саркастический юноша, «третий лишний», презиравший и Дэна, и Барни. Меж собой они звали его «крупский любимчик», столько радости доставлял он их домохозяйке. Все дело в том, какое купе удается занять, пояснил Барни.

– Единственная компания, в которой следует получать полную ставку, если хочешь остаться на Флит-стрит, это Объединенная ассоциация шизофреников.

– Но он же никогда не разделял взглядов «Бивербрук пресс».

– Он все еще считает, что ему удается донести до читателя свои идеи.

– На их бумаге?

– Очень просто. Надо только убедить себя, что твои друзья-единомышленники уловят малейший нюанс, поймут, что ты хотел сказать, раздраконят вдоль и поперек и разнесут по всей округе. – Барни бросил на меня взгляд искоса. – И не надо недооценивать роль профессионализма. Я знаю одну газетку, где в курс подготовки завотделами в прошлом году включили анализ блестящих работ Геббельса тридцатых годов. Милый друг Геббельс!