Текст книги "Короткое правление Пипина IV"

Автор книги: Джон Эрнст Стейнбек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

– А как насчет простого здравого смысла? Честности? – не сдавался Пипин.

– Пустые слова. Не хочу вас обидеть, но вспомните свою же историю: Людовик Четырнадцатый был мот и чудовище. Он довел страну до ручки. Воевал все время, выскреб казну и загубил поколение молодежи. И кто он после этого? Король-Солнце. Его обожали, даже когда Францию пинали со всех сторон. А потом был Людовик Шестнадцатый – простодушный, честный. Он старался навести в стране порядок. Созывал ассамблеи, пытался выслушать, понять. А результат? – Тод провел ребром ладони по горлу.

Пипин опустил голову.

– И зачем только меня сделали королем, – сказал он угрюмо.

– Извините, сэр. – Тод посмотрел на часы. – Кажется, от разговоров со мной вам не легче. Но все же: если сидишь на троне, надо этим воспользоваться.

– Я хочу пользоваться только моим телескопом.

– Вам придется воспользоваться властью. Как всем власть имущим приходится… Сэр, простите, я все держу вас тут. Может, прошвырнемся по городу?

– Мне нужно возвращаться.

– Может, вы уже никогда так вот не выберетесь. К тому же разве не долг короля – быть со своим народом?

– Ну, если так…

– Наденьте что-нибудь из моего гардероба. В моей одежде вас никто не узнает.

– Вы не хотите позвонить Клотильде?

– Нет, – ответил Тод. – Устроим холостяцкую гулянку.

В полчетвертого утра лейтенант королевской охраны Эмиль де Самофраки, дежуривший у версальских ворот, услышал странный шум. Присмотревшись, в предрассветном сумраке лейтенант различил двоих мужчин, которые, заботливо поддерживая друг друга, двигались к воротам, распевая:

 
Вперед, сыны Отечества,
Вперед, как долг велит.
На нас все человечество
Восторженно глядит!
Бе-е-е, бе-е-е!
 

Лейтенант де Самофраки прокричал положенное по уставу: «Стой! Кто идет?» – а неизвестные заорали: «Вперед! На Бастилию!» – и бросились на него, размахивая зонтиками.

В рапорте лейтенант записал: «Один из задержанных объявил себя кронпринцем Петалумы, а второй все время блеял: „Бе-е, бе-е!“ Я отконвоировал обоих к коменданту дворца для допроса».

На следующий вечер, заступив на дежурство, лейтенант обнаружил, что его рапорт исчез, а вместо него в журнале дежурств красовалось лаконичное: «Три часа тридцать минут – никаких происшествий». И подпись коменданта.

Лейтенанту показалось, что песня продолжает звучать у него в голове. «Бе-е-е, бе-е-е!»

А тем временем Франция процветала. Дела шли так, что газеты возвестили приход даже не золотого, а платинового века. Нью-йоркская «Дейли ньюс» провозгласила Пипина «Атомным королем». «Ридерз дайджест» перепечатал сразу три статьи о нем: первую из «Сатердей ивнинг пост», озаглавленную «Монархия: новый взгляд», вторую из женского журнала «Домоводство для леди» под заголовком «Славное настоящее» и третью из «Ежемесячника Американского легиона» – «Король против коммунизма».

«Ситроен» объявил о выпуске новой модели.

Кристиан Диор положил начало новой «роялистской» (сокращенно «Р») моде в женском платье – с самой высокой линией талии и самым пышным лифом со времен Монтескье.

Итальянские кутюрье из зависти заявили, что линия «Р» делает бюст похожим на раздутый зоб. Джина Лоллобриджида по дороге в Голливуд заявила, как итальянская патриотка, что с этой новой модой ей и себя не видно. Но все понимали – Францию ругают только из зависти.

Британия хмурилась и выжидала.

Советский «Внешторг» заказал четыре железнодорожных цистерны французских духов.

Америка была в экстазе. Во Всемирном торговом центре целый этаж назвали «королевским».

А во Франции вступала в свои права теплая, добрая осень. Она прокралась вверх по Сене, потом по Луаре, разлилась над Дордонью, затопила холмы Юра и захлестнула предгорья Альп. Пшеница уродилась необыкновенная, виноград зрел сочный, сладкий. Трюфели росли как на дрожжах – черные, круглые, чуть не выпрыгивая из известковой почвы. На севере коровы едва таскали налившееся вымя, а яблок уродилось в кои-то веки столько, что всю Англию можно было залить сидром.

И никогда еще туристы не бывали такими простодушными и щедрыми, а их французские хозяева – такими любезными и степенными.

Международные отношения превратились и братские. Самые-пресамые консервативные крестьяне покупали себе бархатные брюки. Из-под винных прессов текли красные реки «Бордо». У всех овец молоко годилось для сыра.

После каникул партии и фракции съехались в Париж внести свой вклад в работу над «Пипиновым кодексом», который собирались принять в ноябре.

Христианские атеисты наконец протолкнули поправку о взимании с церковных служб налога на зрелища и развлечения, как с кинотеатров и цирков. А христианские христиане подготовили проект закона об обязательном посещении мессы.

Правые и левые центристы дружно шагали в ногу.

Коммунисты и социалисты стали раскланиваться при встрече.

А месье Деклозье, советник по культуре и фактический глава французских коммунистов, наконец облек в слова то, что давно уже бродило в умах членов всех партий. На закрытом секретном собрании он представил проекты интриг и ловушек, изощренных настолько, что любое действие короля могло грозить монархии крахом.

Франция достигла пика благоденствия – с этим соглашались все. Туристы спали на клумбах возле лучших отелей.

На фоне всеобщего благополучия трудно объяснить появление на политическом горизонте в середине сентября небольшого облачка, потемневшего и разросшегося в первые недели октября и к ноябрю нависшего над страной, как грозовая туча.

Историю любят истолковывать, исходя из собственных предпочтений. Экономист усматривает причины событий в экономике, политик – в политике, а биолог – в особых свойствах пыльцы или в глистах. Очень немногие исследователи ищут причины в человеческих настроениях. Но разве не правда, что эра наибольшего процветания Соединенных Штатов была также и временем наибольших опасений и недовольства? И разве не правда, что в те счастливые недели французского процветания среди всех без исключения слоев общества начали расти и укрепляться беспокойство, неуверенность и страх?

Если вам трудно в это поверить, припомните в теплый, солнечный день обязательно найдется сосед, который, вздохнув, скажет вам, что завтра должно быть, пойдет дождь. Промозглой, слякотной зимой всякий верит, что лето непременно окажется жарким и сухим. А любой фермер, глянув на необыкновенно обильный урожай, непременно по жалуется на то, что рынок будет затоварен и продать ничего не удастся. Не думаю, что историкам следует искать подоплеку всего этого. Так уж устроена человеческая натура: мы не доверяем своему счастью. В плохие времена нам не до жалоб: мы заняты выживанием. Выживать мы умеем лучше всего, эволюция прекрасно экипировала нас для выживания. А вот против счастья мы бессильны. Сперва оно нас озадачивает, после пугает, злит и, в конце концов, доводит до ручки. Общечеловеческое мнение о счастье лаконичнее всего сформулировал один неграмотный, но великий бейсболист «На пять фартов всегда семь пролетов».

Крестьянин, подсчитывая возможный барыш, прикидывал, сколько сдерет с него перекупщик. Розничные торговцы плевались и бормотали сквозь зубы проклятия вслед оптовикам.

Личные подозрения быстро перерастали в общественные. К примеру, комитет по иностранным делам при сенате Соединенных Штатов, прослышав о покупке Советами четырех цистерн французских духов, потребовал от разведки добыть образцы и затем передать их ученым-экспертам, чтобы те выяснили, какими поражающими свойствами – разрывными, ядовитыми или гипнотическими – обладают «Полишанель номер тринадцать» или самый новый парфюмерный шедевр «Колон О’Де».

А советская разведка, с другой стороны, тщательно обследовала прибывшую в Париж из США партию пластмассовых игрушечных вертолетов.

Взвод французских бойскаутов, отрабатывавших взмах дубинкой, был сфотографирован и той и другой разведками. Фотографии были немедленно разосланы в соответствующие инстанции для изучения и оценки потенциальной угрозы.

Хуже всего пришлось спелеологам – они обнаружили, что за ними наблюдают даже в самых глубоких пещерах.

Тревога и подозрительность росли и во Франции, и за ее пределами. Известие об увеличении армии Люксембурга еще на восемь солдат вызвало приступ нервозности и необходимость созыва срочного секретного совещания на набережной д’Орсэ.

Провинции смотрели на Париж с опаской В Париже шептались, что в провинциях того и гляди начнутся беспорядки.

Участились бандитские нападения. Преступность среди молодежи выросла неимоверно.

Когда семнадцатого сентября полиция обнаружила в парижских катакомбах устроенный революционерами склад оружия, Францию охватил ужас. Правда, полиция не уточнила, что склад принадлежал коммунарам, был устроен в 1871 году и что фузеи и штыки не только безнадежно устарели, но еще и проржавели до полной непригодности.

А что же делал король, пока над Францией собирались и чернели тучи?

По общему мнению, вскоре после коронации король начал меняться. Это не было неожиданностью, перемен ждали.

Почему? Представьте себе какую-нибудь породу охотничьих собак, скажем пойнтеров, которую веками выводили, тренировали и совершенствовали. Теперь представьте осечку в процессе селекции, недосмотр, морганатический брак с дворнягой – и в результате симпатичные щенячьи мордочки, глядящие на вас из витрины зоомагазина. Щенка покупают, поселяют в городской квартире, дважды в день выгуливают на поводке, и чуткий щенячий нос учится различать запах старых покрышек, мусорных баков и пожарного гидранта. Привыкает к дезодорантам, бензину и порошку от блох. Щенячьи когти подстригают, шерсть моют с мылом, пищу дают из консервной банки.

Пес растет, его учат разве что приносить оставленную почтальоном у двери утреннюю газету, сидеть и лежать по хозяйскому приказу, подавать лапу и приносить хозяйские шлепанцы. Он знает, что нельзя воровать ветчину со столика с закусками и мочиться в лифте. Из всех птиц пес знаком лишь с разжиревшими городскими голубями и с суматошной воробьиной братией, любовь он знает только по запаху сердито рычащей сучки-пекинеса, протащенной мимо на поводке.

И вот когда он вырос, нашего пса – наследника великих охотников – берут с собой за город на пикник, на зеленую полянку подле ручья. Люди воюют с песком, с муравьями, с ветром, задирающим края скатерти, и на время совершенно забывают о псе.

Он вдыхает живой запах струящейся воды, бежит к берегу, с наслаждением пьет чистую, не пахнущую хлоркой воду. В груди его воскресает древнее чувство. Он идет по тропинке, нюхает листья, корявые стволы деревьев, траву. Останавливается там, где тропу пересек кроличий след. Свежий ветер ерошит его шкуру.

И вдруг внезапно вызванное из глубины естества знание обрушивается на него. Замирая от восторга, он обоняет неизвестный, упоительный запах, пришедший из памяти. Пес дрожит и поскуливает и нерешительно, шажок за шажком движется к источнику обуявшего его экстаза.

Пес будто под гипнозом: изогнувшись, выпрямляет тонкий хвост, шагает осторожно, неслышно. Шея вытягивается, спина распрямляется, и вот уже все тело от кончика носа до кончика хвоста – безукоризненная прямая линия. Правая лапа замирает в воздухе, дыхание прерывается, пес застывает как изваяние – как стрелка компаса или ствол ружья, указывающий на затаившуюся в кустах стайку куропаток.

В феврале 19** года в небольшом доме на авеню де Мариньи вместе с женой и дочерью жил мягкий, добродушный, пытливый человек, постоянно пропадавший на террасе возле телескопа, не расстававшийся с зонтиком, галошами и потрепанным портфелем. У него был свой дантист, медицинская страховка, небольшой счет в банке «Лионский кредит» и виноградник в Осере.

Внезапно этого маленького человека сделали королем. И кто же из нас, простых смертных, в чьих жилах не течет королевская кровь, способен понять, что именно произошло в Реймсе, когда на макушку этого человека легла королевская корона? Разве Париж может королю казаться таким же, каким виделся астроному-любителю? Разве можем мы знать, как слово «Франция» звучит для короля? И что для него значит слово «народ»?

Древняя память не могла не проснуться. Может, король и сам не понимал, что с ним происходит. Может, он, как пойнтер, откликнулся на забытый голос своей крови. Бесспорно одно: королевство, возникнув, пробудило и создало для себя короля.

А как только король становится королем, он становится одиноким – стоя надо всеми, чужой для всех. Таков удел королей.

Дядюшка Шарль посетил Версаль всего раз в жизни, в детстве, и произошло это по приказу министра народного просвещения. Втиснутый в черный сюртучок с белым воротничком, дядюшка промаршировал в неровной шеренге одетых в сюртучки мальчишек сквозь спальни, гостиные, кладовые и бальные залы национального достояния.

Ужас и внутреннее отторжение оказались настолько сильными, что с тех пор он ни разу не бывал в Версале. Скрипучий паркет, страшные размалеванные панели на стенах, бархатные веревки, сквозняки в пыльных залах – они с детства кошмарами приходили в дядюшкины сны.

Поэтому король очень удивился, когда дядюшка явился на аудиенцию в Версаль. Еще более король был поражен, увидев Шарля Мартеля в сопровождении Тода Джонсона.

Дядюшкиному взору предстала комната с раскрашенными стенами. Паркет болезненно взвизгивал под дядюшкиной стопой. В огромном камине тлели поленья, на окнах, загораживая комнату от осеннего ветра, вместо штор висели одеяла. На мраморных столах стояли позолоченные часы, а у стены, точно так же, как в дядюшкином кошмаре, стояли жесткие неудобные кресла.

– Я должен поговорить с тобой, мой мальчик, – нерешительно сказал Шарль Мартель.

– Сэр, в парижском выпуске «Гаральд трибьюн» написали, что у вас появилась любовница. Ссылаются на фельетониста Арта Бухвальда, – вмешался Тод.

Король посмотрел на гостей удивленно.

– Я учу Тода бизнесу, – торопливо сказал дядюшка. – Он открывает филиал в Беверли Хиллз.

– Если заломить достаточно дорого, можно продать что угодно, – сказал Тод. – Где вы держите любовницу, сэр?

– Мне пришлось пойти на уступки, – ответил король. – Слишком уж народ ждал этого. Мне говорили, она милая, скромная женщина. Хорошо справляется со своей ролью.

– Вам говорили? Вы что, не видели ее?

– Нет, не видел. Королева настаивает, чтобы я как-нибудь пригласил ее на аперитив. Буквально все уверяют: она очень милая, чудесно одевается, благовоспитанная. Конечно, это формальность, но в моем деле формальности важны, особенно если строишь обширные планы на будущее.

– Вот оно что, – сказал дядюшка. – Именно этого я и боялся. Потому и пришел к тебе.

– Что ты имеешь в виду? – спросил король.

– Слушай, мой мальчик, неужели ты и вправду считаешь, что твои секреты остаются секретами? Да о них знает весь Париж, нет, вся Франция!

– Какие секреты?

– Дорогой мой племянник, ты думаешь, заношенный свитер и фальшивые усы кого-нибудь введут в заблуждение? Когда ты нанимался на работу на «Ситроен» и целый день торчал у ворот, болтая с рабочими, думаешь, тебя так никто и не узнал? А когда лазал по старой застройке на левом берегу, изображая инспектора, простукивая стены, заглядывая в сточные трубы, думаешь, хоть кто-то поверил в твое инспекторство?

– Поразительно. Я же был в фуражке и с табличкой на груди!

– И если бы только это! – вскричал дядюшка. – На винодельне ты изображал дегустатора. На рынке ты замучил торговцев своими расспросами… «Сколько вы платите за морковь? Почем ее продаете? А сколько скупщик платит фермерам?..» Черт побери! У рабочих ты выспрашиваешь о ренте, о зарплате, о профсоюзных взносах и гарантиях, о всякой дребедени вроде расходов на пропитание и плате за квартиру в их трущобах. Бог мой, ты прикидывался репортером коммунистической «Юманите»!

– У меня журналистская карточка была, – сказал король виновато.

– Пипин! – воскликнул дядюшка Шарль. – Что ты затеял? Предупреждаю, народ волнуется!

Король попытался пройтись по комнате, но пронзительный визг паркета остановил его. Он, нахмурившись, снял пенсне, покачал его на указательном пальце левой руки.

– Я пытаюсь узнать, – сказал он. – Понять. Столько всего нужно сделать. Исправить. Ты знаешь, что двадцать процентов доходных домов в Париже в аварийном состоянии? На прошлой неделе одну семью на Монмартре чуть не убило обвалившейся с потолка штукатуркой. Тебе известно, что из каждого франка, заплаченного за морковь, ты почти треть отдаешь скупщику, а две пятых – торговцу на рынке? И что остается вырастившему эту морковь фермеру?

– Стоп! – закричал дядюшка. – Остановись немедленно! Ты играешь с огнем! Ты хочешь баррикад на улицах? Поджогов? С чего тебе взбрело в голову сокращать число старших офицеров полиции?

– Девять десятых из них ничего не делали, – ответил король.

– Ох, бедный мой, запутавшийся мальчик. Ты снова хочешь попасть в старую ловушку. Посмотри на соседей. На Великобританию. Когда теперешний герцог Виндзорский был королем, он как-то вздумал спуститься в угольную шахту. В результате парламент чуть не вынес вотум недоверия премьер-министру. Пипин, мой мальчик, ради всего святого, прошу тебя, приказываю тебе, остановись!

Король опустился в кресло, и кресло это вдруг показалось и дядюшке, и Тоду троном.

– Я не просил делать меня королем, – сказал король. – Но теперь я – король, и я знаю, что мою Францию, богатую, плодородную Францию жадно рвут на части, ею торгуют, ее обманывают. Я узнал, что есть шестьсот способов избежать налогов. Способов, доступных только богатым. Узнал, что есть шестьдесят пять способов повысить плату за квартиры в тех районах, где закон это делать запрещает. Богатства Франции не распределяются – разворовываются. Все грабят всех – вплоть до того уровня, где красть уже нечего. Старые дома разваливаются, новых не строят. Нашу страну облепили гнусные паразиты.

– Пипин, прекрати!

– Я – король, дядя. Не забывай. Я теперь знаю, почему парламентская чехарда не прекращается, а поощряется. Я понял. В суматохе и чехарде легче уйти от ответов и ответственности. Знаете, как французский рабочий или крестьянин зовет правительство? «Они». «Они» сделали то-то и то-то. «Они» приказали, «они» постановили. «Они, они, они». Нечто далекое, безымянное, неопределенное – и потому неуязвимое. Гнев превращается в брюзжание. Невозможно требовать ответа от того, что не существует… А возьмите интеллектуалов, этих жалких сушеных червей! Когда-то французские литераторы вписали имя «Франция» золотыми буквами в историю мировой культуры. Вы знаете, чем они занимаются сейчас? Они упиваются собственным ничтожеством, философией отчаяния. А художники? За редким исключением они рисуют апатию и ревнивую анархию.

Дядюшка присел на краешек обтянутого парчой кресла, уткнул подбородок в ладони и стал покачиваться из стороны в сторону, будто плакальщица на похоронах.

Тод Джонсон, стоявший у камина и гревший спину, спросил спокойно:

– У вас есть капитал и организация, чтобы все это изменить?

– У него ничего нет! – простонал дядюшка. – Нет ни единого человека и ни единого су!

– У меня есть корона! – отрезал король.

– Они повезут тебя на телеге! Не думай, что гильотина вышла из употребления. Ты потерпишь крах, еще не начав действовать. Они уничтожат тебя!

– Ты сам как те крестьяне. «Они, они, они». Безликие «они». Мне кажется, даже если король знает, что потерпит крах, он обязан попытаться.

– Да нет же, мой мальчик. Многие короли просто сидели на троне.

– He верю, – сказал король. – Я знаю, они пытались, каждый из них пытался что-то сделать.

– А как насчет войны? – спросил Шарль.

Король засмеялся:

– Ты всегда от души заботился обо мне, дорогой дядюшка.

– Пошли отсюда, Тод, – сказал Шарль Мартель. – Нам тут делать нечего!

– Я хотел бы еще поговорить с Тодом, – сказал король. – Доброй ночи, дорогой дядюшка. Спустись вон по той лестнице в углу и постарайся не встречаться с придворными. Попробуй прокрасться через сад. Угости охранника сигареткой.

Когда дядюшка Шарль ушел, Пипин приподнял край одеяла и выглянул в окно. В ночной темноте квакали лягушки. В прудах плескались карпы. Несчастного дядюшку тащил по дорожке, схватив под локоть, престарелый маркиз, во весь голос оравший что-то дядюшке в ухо.

Король, вздохнув, опустил край одеяла и повернулся к Тоду:

– Жуткий пессимист. Представляете, он так и не женился. Говорит, всякий раз, когда уже знал женщину достаточно хорошо, чтобы на ней жениться, понимал, что жениться уже, собственно, незачем.

– Он хитрец, ваш дядюшка. Но он на самом деле не хочет разворачивать бизнес. Пришлось обещать ему, что всю работу возьму на себя, а его, Боже упаси, не буду трогать и тревожить

Король поправил край одеяла, висевшего на окне.

– Рамы старые, рассохлись. Дует. Мари одеял на окнах не терпит, а я все время мерзну.

– Советую использовать пластик. Есть такая замазка, под дерево, отличная вещь.

– Новая замазка в старом доме… Кстати, это одна из причин, в силу которых я попросил вас задержаться. Знаете, я как-то смутно помню нашу последнюю встречу.

– Но, сэр…

– Мне было очень приятно. И даже полезно. Если не ошибаюсь, вы прочли мне лекцию об американских корпорациях.

– Сэр, я в этом не очень смыслю, но наша семья, так сказать, и есть корпорация.

– Понимаю. Ваше правительство, ваша демократия – это, по сути, система сдержек и противовесов. Так?

– В общем, да.

– А внутри этой структуры существуют ваши гигантские корпорации, которые тоже фактически являются частью правительства. Не так ли?

– Я не совсем про это говорил, но, если по думать, так оно и есть. Вы, вижу, зря времени не теряли.

– Спасибо. Я действительно стараюсь даром времени не тратить. Ваши корпорации придают правительству, если так можно выразиться, гибкость, способность быстро приспосабливаться, верно? Я имею в виду, что политику корпорации можно быстро менять, скажем, по приказу главы совета директоров корпорации, не консультируясь со всеми держателями акций, – если подразумевается, что приказ этот отдан ради блага и прибыли акционеров?

Тод удивленно посмотрел на короля:

– Теперь понимаю, к чему вы клоните, сэр.

– И каким образом глава может отдать такой приказ и добиться его исполнения?

– Думаете, у вас получится лучше, если изберете карьеру главы корпорации вместо королевской?

– Возможно. Так какова же процедура?

– Погодите малость, дайте-ка подумать… Когда планируются большие перемены, глава должен заручиться согласием членов совета. Если совет не согласен, приходится собирать акционеров.

– С согласием у нас плохо. Если хоть у кого-то мнения совпадают, это уже достижение, – сказал король.

– Понимаете, сэр, каждый член совета представляет столько-то процентов акций. Акционеры дают ему доверенности на право голосовать вместо них. Если миром договориться не удастся, совет голосует по доверенностям от акционеров. За кем больше акций, тот и выигрывает. Если дело касается профсоюзов, то их голос тоже приходится принимать в расчет.

– М-да. И это даже если предложение сулит явный выигрыш?

– Да, сэр. Можно сказать, в этом случае – особенно.

Король вздохнул:

– Все-таки ваши корпорации слишком похожи на обычное правительство.

– Я все же сказал бы, сэр, не совсем. Кто держит акции, тот и музыку заказывает. У нас все они в семье. Помните наш разговор о про даже титулов в Америку?

– Смутно.

– Вот где деньги! – воскликнул Тод. – Сэр, вот возможность решить проблему доверенностей и голосов! Положитесь на меня! Да за рыцарское звание я добуду не меньше сотни тысяч зеленых. Готов поспорить: за герцогский титул можно просить сколько угодно, оторвут с руками!

Король предостерегающе поднял палец.

– Погодите, сэр, – взмолился Тод. – Вы только послушайте: я впишу в патент, что доверенность остается за вами. Это ж куда лучше, чем делить акции. Продавцы роскоши «Нейман – Маркус» за нас с вами станут горой, ручаюсь вам. Наши титулы потянут больше, чем все «Оскары» и «Мисс Америки» вместе взятые.

– А вы не боитесь, что это, как бы сказать, разбазаривание активов?

– Да нет же! Не разбазаривание, наоборот! Это вроде повторной эмиссии акций. Доверим промоушен кому-нибудь типа Билли Роуза, он как раз ищет проект пограндиознее.

Король задумался. Потом вдруг рассмеялся:

– Да уж! Подумать только: я, Божьей милостью Пипин Четвертый, король Франции, могу нормально поговорить только с богатым мальчишкой-туристом и монахиней, проведшей полжизни на сцене варьете.

– Сэр, – спросил Тод осторожно, – ваш дядя Шарль говорил, что вы ходили по городу переодетым. Это правда?

– Это было ошибкой, – ответил король. – Когда я приезжал к вам, меня никто не узнал. А когда стал надевать кепи, клеить усы, нацепил табличку… это было ошибкой.

– Зачем же вы это делали, сэр?

– Я думал, неплохо было бы получше узнать Францию… Вы заметили, сейчас к реставрации относятся уже далеко не так, как раньше.

– Вроде да. Я слышал, что говорят в кафе.

– Я тоже.

– Знаете, сэр, – вдруг сказал Тод, – меня тревожит мой старик. Очень тревожит.

– Он что, заболел?

– В некотором роде. У него титульная лихорадка. И кто бы мог подумать!

– Против нее иммунитета нет ни у кого. Ни у вас, ни у меня.

– Вы не понимаете. Мой отец – и титул герцога Пенталумского! Это же…

– Мне кажется, я очень хорошо его понимаю, – сказал король.

Осенние дни становились все короче, а у короля просили, а иногда даже требовали от него все больше и больше частных аудиенций. Обычно он сидел за письменным столом в комнате, отделанной когда-то для другого короля, и слушал двоих-троих представителей какой-нибудь партии или фракции. Каждая партия и фракция была уверена, что король именно на их стороне, и ни на чьей другой. Представители никогда не являлись поодиночке. Пипин подозревал, что никто из них друг другу не доверяет. Бесспорно, каждая партия в конечном счете хотела блага для Франции, но ведь бесспорно и то, что благо всей Франции начинается с блага каждой ее партии и каждого их члена. И партии об этом не забывали ни на минуту. Зато король узнал в подробностях о планах всех противоборствующих группировок. Он молча сидел и слушал, как социалисты обосновывали необходимость запрещения компартий, а центристы доказывали, что они – становой хребет нации и никто, кроме них, не обеспечит благосостояние низших классов.

Богоборцы и христиане приводили неоспоримые взаимоисключающие аргументы в споре друг с другом.

А король слушал и молчал. И с каждым приходом очередной делегации его настроение ухудшалось.

Он часто вспоминал свою террасу и телескоп на авеню де Мариньи. Темное безмолвное небо и далекие манящие туманности.

Внешне он оставался спокойным и дружелюбным. Слушая, время от времени кивал. Делегаты принимали это за знак согласия – король же кивал потому, что узнавал новое о власти и людях.

Он смирился с одиночеством и продолжал искать выход, способ выжить. Но не находил.

На смену делегациям приходили послы. Сидя в разубранном королевском кабинете, Пипин вежливо выслушивал изящные, обтекаемые фразы послов, стремившихся использовать сложности Франции в интересах своих стран. Пипин кивал, а в душе его росло черное, безысходное отчаяние.

Пятнадцатого ноября партии, чьи представители были избраны в Конституционное собрание, подали королю петицию с требованием назначить собрание на пятое декабря. Король милостиво согласился.

Вечерами Пипин принялся делать записи в маленьких линованных блокнотах, где раньше документировал свои наблюдения за небом.

Мадам Мари тревожилась.

– Он такой беспокойный, – жаловалась она сестре Гиацинте, – такой замкнутый! Раньше этого не было. Вчера он спросил меня, нравится ли мне быть королевой!

– И что ты сказала? – спросила монахиня.

– Правду: что я об этом не думала. Нравится не нравится – приходится делать свою работу.

– Тогда вспомни прежние времена. Нравилось тебе не быть королевой?

– Было легче, – ответила королева. – Хотя ненамного. Чистота и порядок есть чистота и порядок, и муж есть муж – король он или астроном. Но мне кажется, месье Пипину сейчас очень скверно.

Хотя днем еще пригревало солнце, по утрам холод пробирал до костей. С каштанов осыпались листья, и на улицах шуршали дворницкие метлы.

Король вернулся к своей первой маске – к самому себе. В вельветовой куртке и сандалетах он разъезжал по стране на мотороллере. Пару раз упав, он обзавелся мотоциклетным шлемом.

Как-то раз он приехал в маленький городок Гамбе, знаменитый прекрасным, хотя и полуразрушенным замком де Невиллей. Пипин устроился перекусить рядом с заросшим парковым рвом и, жуя бутерброды, наблюдал за стариком, который шарил в тине длинным багром.

Наконец старик нащупал что-то тяжелое и твердое и вытащил на берег. Это оказался позеленевший бюст Пана, с гирляндами на шее, с торчащими надо лбом рожками. Когда старик попытался взгромоздить бюст на пьедестал возле рва, король подошел и стал ему помогать. Вдвоем они водрузили тяжелый бюст на пьедестал, отошли немного, чтобы издали полюбоваться результатом своих трудов, вытирая перепачканные скользкой тиной пальцы о штаны.

– Пускай он смотрит на восток, – сказал старик.

Вдвоем они повернули бюст. Пипин носовым платком протирал покрытое слоем тины лицо бога, пока не стали различимы чувственные, полные губы и похотливые, лукавые глазки.

– Как он попал в ров? – спросил король.

– Столкнул кто-то. Это постоянно случается, иногда по три раза в год.

– Но почему?

Старик развел руками:

– Не знаю. Просто есть люди, которым нравится сталкивать статуи в ров. Тяжелая, между прочим, работа. Но им нравится, они приходят и сталкивают. Видите, вон еще пьедесталы? Там должны стоять мраморная ваза, мальчик с раковиной и Леда. Всё сейчас в канаве.

– Интересно, что движет этими людьми? Злость?

– Бог их знает. Приходят ночью и сталкивают.

– И вы всегда вытаскиваете?

– В этом году припозднился. Столько работы было, а тут еще этот чертов ревматизм.

– А почему бы вам не привинтить статуи к пьедесталам?

– Потому что тогда они спихнут и пьедесталы, – терпеливо объяснил старик. – И я не смогу их вытащить из канавы.

– Вы хозяин замка? – спросил король.

– Да нет, – ответил старик. – Я живу тут по соседству.

– Тогда почему вы их вытаскиваете?

– Да не знаю. – Старик посмотрел на него озадаченно. – Должен же кто-то вытаскивать статуи из канавы. Вот я и вытаскиваю.

Король посмотрел на покрытого зеленой слизью Пана.

– Для всякого дела должен найтись человек, – развел руками старик. – Думаю, только так дела и делаются.

– И хорошие, и плохие? – спросил король.

– Всякие, – сказал старик, пожимая плечами. – Люди – они и хорошее, и плохое творят. Дело житейское.

Король частенько захаживал к сестре Гиацинте, иногда чтобы поговорить о делах, иногда просто посидеть в тишине. А сестра, более искушенная в жизни, чем Мари, знала, когда помогают слова, а когда – молчание.