Текст книги "Короткое правление Пипина IV"

Автор книги: Джон Эрнст Стейнбек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

– Взволнован? Да как я могу оставаться спокойным? Дядюшка, я уверен, во Франции, в каком-нибудь ее закоулке, есть богатые аристократы – но не среди моих придворных. Они выползли из-под мостов, из сточных канав и ночлежек. Я окружен людьми, которые, если бы не их благородные предки, назывались бы отребьем. Правда, величавым отребьем. Как важно они прогуливаются по саду! Как подносят к губам кружевные платки! Говорят языком Корнеля! И крадут. Да, крадут!

– Что ты имеешь в виду?

– Дядюшка, в округе не осталось ни одного не обворованного курятника и крольчатника. Когда фермеры приходят жаловаться, мои придворные мило улыбаются и отмахиваются кружевными платками, украденными в супермаркете «Ту-ту». В каждом парижском супермаркете продавцов предупреждают, чтобы особо следили за придворными. Мне страшно, дядюшка. Говорят, крестьяне уже начинают точить косы.

– Знаешь, мой дорогой племянник, тебе надо кое-что модернизировать. Сейчас самое время покончить с некоторыми наследственными привилегиями твоих придворных. Ты же понимаешь: что для обычных людей воровство, для знати неотъемлемое право… Налить еще? А может, хватит? У тебя лицо покраснело.

– Как, говоришь, это называется?

– Мартини.

– Это по-итальянски?

– Нет, – сказал дядюшка. – Пипин, я не хочу, чтобы ты уходил, но должен предупредить: вот-вот придет Клотильда со своим новым другом. Я для удобства открыл заднюю дверь. Если хочешь уйти незаметно, то…

– Что за друг?

– Американец. Я думаю, его могут заинтересовать кое-какие рисунки.

– Дядюшка!

– Нужно же зарабатывать на жизнь, мой дорогой племянник. Для меня ведь никто не собирает налогов. Кстати, ведется ли сбор королевских налогов?

– Если и ведется, то мне об этом неизвестно. Получен новый американский заем, но королевский совет не дает им пользоваться. Этот совет поразительно похож на прежнее республиканское правительство!

– Еще бы! Люди-то те же самые. Не забудь, через заднюю дверь можно выйти в проулок.

– Ты собираешься использовать свое положение, чтобы надуть этого американца? Дядюшка, это неблагородно!

– Ничего страшного! – отрезал Шарль Мартель. – Я не преувеличиваю и не приукрашиваю. Если кому-то нравится рисунок, он его покупает. Я просто говорю, что это мог бы нарисовать Буше. Все возможно.

– Но ты же дядя короля! Надуть простого человека, да еще и американца, – все равно что стрелять по сидящей дичи! Британцам бы это очень не понравилось.

– У британцев свои способы совмещать благородство с заработком. Конечно, опыта у них побольше, но мы научимся. К слову сказать, что плохого, если мы немного потренируемся на богатом американце?

– Он богат?

– Кошелек у него, как выражаются американцы, «набит под завязку». Его отец – Яичный Король в провинции Петалума.

– Хорошо хоть, что ты обираешь не плебеев.

– Конечно нет, мой мальчик. В Америке плебеями становятся только неплатежеспособные.

– Дядюшка, если ты намерен провернуть еще одну из своих чердачно-художественных афер, я останусь и посмотрю на этого яичного принца. Кстати, у Клотильды это серьезно?

– Надеюсь, – сказал дядюшка. – Его отец X. У. Джонсон – повелитель двухсот тридцати миллионов кур.

– Силы небесные! – вскричал Пипин. – Слава Богу, Клотильда не уподобилась той принцессе, которая влюбилась в простолюдина. Спасибо, дядюшка… Знаешь, а ты молодец. Этот мартини гораздо лучше первого.

У Тода Джонсона было не больше аристократических корней, чем в свое время у Карла Мартелла. В 1932 году бакалейная лавка Джонсонов в Петалуме пала жертвой того, что в масштабах всей страны называлось «Великая депрессия», лавка тихонько прекратила свое существование, а ее владелец X. У. Джонсон, отец Тода, отправился в поисках заработка в федеральное агентство занятости и стал трудиться на дорожном строительстве.

X. У. Джонсон никогда не винил президента Гувера в том, что из-за него потерял лавку, но так и не простил Рузвельта за то, что тот его спас от голодной смерти.

Когда, за неимением морозильников, агентство раздавало живых кур, мистер Джонсон не стал их есть. Его поразило, что глупые птицы могли успешно отыскивать пропитание на заросшем бурьяном клочке земли позади его дома.

Все два года дорожного строительства Хэнк Джонсон размышлял о курах. Когда умерла бабушка, завещав ему три тысячи долларов, он тут же купил десять тысяч цыплят. У большинства из них вскоре стали выпадать перья и чернеть гребешки. Из десяти тысяч выжили немногие, но Джонсон не сдался. Энтузиазм его просыпался трудно, но, проснувшись, удержу не знал. Джонсон выписал из департамента сельского хозяйства брошюрку по куроводству и изучил азы этой науки. Даже не принимая в расчет болезни, куры, пока их меньше пятидесяти тысяч, – напрасный перевод денег. С пятьюдесятью есть шанс свести концы с концами. С сотней тысяч можно отложить кое-что на черный день. Но по-настоящему развернуться можно, только когда кур за полмиллиона. Вряд ли стоит рассказывать в подробностях об ухищрениях и авантюрах мистера Джонсона. Результатом их, как правило, становились мелкие взносы соседей и родственников, рискнувших капиталами ради двух сотен тысяч цыплят. Хотя с двумя сотнями и нельзя было развернуться так, как с полумиллионом, на возвращение долгов с процентами и небольшим барышом мистер Джонсон заработал. И пустился в свободное плавание.

Когда Тоду исполнилось три года, в маленьких клетках с сетчатыми донцами кудахтал уже миллион кур. X. У. к этому времени получил от правительства дотацию на корма и подрядился поставлять яйца и птицу для армии и флота.

В школу Тод пошел муниципальную и, повзрослев, большую часть времени посвятил несушкам. Изучил он их основательно: и повадки, и пристрастия, и болезни. И столь же основательно возненавидел за тупость, вонь и грязь.

Когда он окончил школу, его рабочих рук куриное хозяйство уже не требовало. Корабль семейного бизнеса Джонсонов уже плыл на всех парусах. Ферма превратилась в фабрику, по конвейерам катились миллионы яиц и ощипанных тушек. До офиса самого X. У. уже не доносились ни кудахтанье, ни вонь. Особняк Джонсонов высился на красивом холме рядом с городским клубом, а энергия и гений Джонсона-старшего теперь были направлены на цифры, а не на самих несушек. Единицей счета стала уже не курица, а пятьдесят тысяч кур. Компания превратилась в корпорацию, акции которой принадлежали мистеру X. У. Джонсону, миссис X. У. Джонсон, Тоду Джонсону и юной, очаровательной мисс Хэзел Джонсон, которая за красоту трижды избиралась «Яичной Королевой» на куриной ярмарке в Петалуме.

Семья, как водится в Америке, превращалась в династию.

Когда Тод поступил в Принстонский университет, активы корпорации представляли сто миллионов кур. «Джонсон Инкорпорэйтед» кроме кур поставляла на рынок куриные корма, проволоку для клеток, инкубаторы, морозильники, разделочные станки и прочее оборудование, необходимое начинающим куроводам на пути к банкротству.

X. У. Джонсон носил свой титул Яичного Короля с гордостью и, как всякий магнат, любил вспоминать о своем скромном прошлом. Он выкупил свою бывшую бакалейную лавку и превратил ее в музей. X. У. Джонсон был добродушным, щедрым человеком, понимающим толк в жизни. На газоне «Висты Джонсон» паслись павлины, в искусственном пруду за усадьбой плавали белые утки. Миролюбие Джонсона-старшего не распространялось только на партию демократов. Ненавидел он их люто, и не без основания.

Чтобы иметь достойное образование, Тод прошелся по четырем американским университетам. В Принстоне его научили со вкусом одеваться, в Гарварде – говорить с аристократическим прононсом, в Йеле – смотреть на мир свысока, а в Виргинском университете Тод усвоил хорошие манеры. После этого он был оснащен для жизни почти всем необходимым. Недоставало только познаний в изящных искусствах и заграничного опыта. Чтобы восполнить эти пробелы, в Нью-Йорке он развил вкус к прогрессивному джазу, а затем отправился в тур по Европе во время реставрации во Франции.

Его чувства к Клотильде росли, как шампиньоны в парижских подвалах, цвели, как герань в горшках уличных кафе. Клотильда осторожно обхаживала – хрупкое растение его дружбы, не позволяя ему разрастись за пределы квартала, ограниченного улицей Фуке с одной стороны и отелем «Георг Пятый» с другой. В этом квартале костюм от «Брукс Бразерс», в котором щеголял Тод, ни у кого лишних вопросов не вызывал. Да и сама принцесса не боялась случайных встреч, способных вызвать пересуды, – французы сюда не заходили.

Растущее чувство Тода достигло апогея и выплеснулось наружу в «Кафе Селект». Тод, упираясь локтями в стол, с трудом оторвал взгляд от декольте Клотильды и, глядя ей в глаза, хрипло произнес:

– Крошка, ты – супер. Просто супер.

Клотильда расценила это как объяснение в любви. После, изучая свои пышные формы в зеркале, она промурлыкала: «Я – су-упер».

Клотильда представила Тода дядюшке Шарлю как потенциального мужа, дядюшка, в свою очередь, воспринял его как потенциального покупателя.

– Может, вас это заинтересует, – сказал он Тоду. – Мне только что предложили несколько занятных картин. Они отыскались на старом чердаке. Должно быть, их прятали во время оккупации.

– Дядюшка, прошу тебя! – воскликнула Клотильда.

– Я в картинах не разбираюсь, – ответил Тод.

– Так надо разобраться, – сказал дядюшка, лучезарно улыбаясь.

Позднее, позвонив в банк и наведя кое-какие справки, он сказал Клотильде:

– Мне этот молодой человек нравится. У него есть стиль. Ты должна привести его ко мне снова.

– Только обещай, что не будешь продавать ему картины! – взмолилась принцесса.

– Дорогая, – сказал дядюшка, – разве можно лишать такого перспективного молодого человека возможности без лишних трат наслаждаться прекрасным? Ты только подумай! Двести тридцать миллионов кур. Если длина каждой курицы приблизительно сантиметров двадцать, то цепочка из кур составит… хм… ага, сорок шесть миллионов метров, то бишь сорок шесть тысяч километров. Если эти куры встанут друг за дружкой, такая цепочка сможет дважды опоясать земной шар! Только представь себе!

– А зачем опоясывать земной шар? – спросила Клотильда.

– Что?.. Хм. Знаешь, попроси твоего друга показать мне еще раз, как смешивать этот, как его, мартини. Что-то у меня никак не выходит.

Обнаружив отца в задней комнате магазинчика дядюшки Шарля, Клотильда удивилась.

– Сир, – обратилась она к нему, – позвольте представить вам мистера Тода Джонсона. Мистер Тод, это мой отец. – И, покраснев, добавила: – Король.

– Приятно познакомиться, мистер Король, – сказал Тод.

– Не мистер. Сир, – деликатно заметил дядюшка.

– Не понял?

– Его Величество. Августейшее.

– Ни черта себе! – воскликнул Тод.

– Он очень демократичный, – уточнил дядюшка Шарль.

– Я за демократов голосовал, – сказал Тод. – Мой старикан, папаша мой, пристрелил бы меня, если б узнал. Он за Тафта горой.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, – вмешался в беседу Пипин, – но ведь, я слышал, месье Тафт уже умер?

– Для моего папашки это ровно ничего не значит. Но давайте по порядку. Что за король?

– Не совсем понимаю вас, – сказал Пипин.

– Ну, мой папаша – Яичный Король, Бенни Гудмен – Король Свинга, и все такое.

– Вы знакомы с Бенни Гудменом?! – вскричал Пипин.

– Не совсем, но я сидел достаточно близко к его гобою, чтобы он наплевал мне в ухо.

– Потрясающе! – воскликнул король. – У меня есть его записи из Карнеги-холла!

– А по мне, прогрессив круче.

– Конечно, в определенном смысле вы правы. Прогрессивный джаз – это новизна, блеск, но все же согласитесь, месье Яйцо, что Гудмен, особенно когда он в форме, – это высший класс.

– Я гляжу, вы неплохо рубите для…

– Короля? Или вы хотели сказать – «лягушатника»? – Пипин рассмеялся.

– А это, насчет короля, – спросил Тод осторожно, – сэр, так вы не шутите?

– Я – король Франции, – ответил король Франции. – Правда, не по собственной воле.

– Умереть не встать!

– Это верно, – сказал король со вздохом.

– Где вы научились так шпарить по-английски? – осведомился Тод восхищенно.

– Я несколько лет подряд выписывал «Крутой свинг».

– Тогда понятно. – Тод повернулся к Клотильде и добавил: – Крошка, я в отпаде от твоего старика. Ей-богу, крутяк!

Дядюшка Шарль прокашлялся.

– Возможно, месье Тод захочет взглянуть на кое-какие картины из упомянутых мною ранее. По всей видимости, их прятали во время немецкой оккупации. Считается, что две из них принадлежат кисти Буше.

– Что значит – «считается»? Они что, не подписаны?

– В общем, нет. Но есть признаки: палитра, техника исполнения…

– Сэр, давайте начистоту. Я думал о подарке своему папаше. Понимаете, мне хочется еще немного проветриться подальше от семейного бизнеса, и хорошо бы задобрить старика. Шикарный подарок – то, что надо! Может, тогда старик пока обойдется без меня. Он не против надувательства – если игра ведется в открытую.

– Эти картины… – начал было дядюшка.

– Вы сказали, Буше. Что-то такое я припоминаю из краткого курса истории искусств. Знаете, что будет, если я привезу Буше без подписи? Папаша наймет экспертов. Он помешан на экспертах. А знаете, что будет со мной, если этот Буше окажется фальшивкой? Я, выходит, пытался провести своего старика?

– А подпись избавит вас от подобных затруднений?

– Наверное. Хотя трудно сказать. Моего папашу так просто на кривой кобыле не объедешь.

– Может, тогда стоит взглянуть на кое-что еще, – продолжил дядюшка. – Я знаю, как заполучить великолепного Матисса с подписью. А может, вы заинтересуетесь «Головой женщины» Руо – замечательная вещь. Или взглянете на подборку Паске – изысканный вкус. Через несколько лет они будут стоить целое состояние.

– Показывайте всё, – ответил Тод. – Крошка говорит, у вас что-то с мартини не выходит.

– Вкус получается разным.

– А вы хорошо охлаждаете? Маккрендлер как-то сказал мне, что настоящий мартини – холодный мартини. Если вы не против, я вам смешаю. Хотите, сир?

– Спасибо. Мне бы хотелось поговорить о вашем отце, короле…

– Яичном Короле.

– Именно. Давно он король?

– Со времен депрессии. Тогда он и пошел в гору. Еще до моего рождения.

– Свое королевство он создал сам?

– Можно сказать и так, сэр. Ему сейчас никто не указ и не помеха.

– Он единоличный владелец королевства?

– Ну, формально нет, это корпорация, вы понимаете, но это не имеет значения, когда все акции в кармане.

– Мой юный друг, надеюсь, вы навестите меня в самом скором будущем. Мне хотелось бы поговорить с вами о королевских делах.

– А где вы живете, сэр? Крошка мне не говорит. Я думал, она стесняется.

– Думаю, она действительно стесняется, – сказал король. – Я живу в Версальском дворце.

– Ох, ни черта себе! Представляю, что будет, когда об этом узнает мой старикан!

Будто в честь короля, во Францию пришло мягкое, солнечное лето.

Дожди терпеливо ждали, пока ветер стряхнет пыльцу с соцветий винограда, пока набухнут тугие, плотные завязи, и только тогда небесная влага поддержала их, напоила живительным соком. Лозы впитывали из земли силы, купаясь в теплом воздухе. Еще не вызрело ни единой виноградины, а все уже соглашались, что вина этого урожая станут лучшими из лучших – какие вспоминают старики, рассказывая о славных деньках молодости.

Пшеница наливалась тяжелым золотом. Масло и молоко впитывали нежность необыкновенно пышных, ароматных трав. Трюфели выдавливали друг дружку из-под земли. Счастливые гуси глотали корм, едва не лопаясь от упитанности. Фермеры, как всегда, жаловались – всякий фермер обязан жаловаться на жизнь, это его общественный долг, – но жалобы их звучали оптимистично и радостно.

Отовсюду нахлынули туристы, и каждый из них оказался добрым и щедрым, так что даже носильщики на вокзалах улыбались – хотите верьте, хотите нет. Таксисты матерились с поразительным добродушием, а кое-кто из них даже признался, что в этом году дела идут неплохо – а от таксиста такое едва ли когда услышишь.

Добродушие овладело даже партийными лидерами, прочно угнездившимися в королевском совете. Все всё видели в радужном свете: христианским христианам казалось, что церкви полны верующих, а христианским атеистам – что пусты. Социалисты с упоением ворковали над своим проектом французской конституции. Коммунисты без устали объясняли друг другу тонкости партийной политики, ведущей от монархии к истинно народной власти. Кремлевские власти не только официально поздравили Францию с реставрацией, но и предложили огромный заем.

В «Правде» появилась написанная Алексеем Крупским статья о гениальном ленинском предвидении: вождь, оказывается, не только предсказал французскую реставрацию, но и одобрил ее как очередной шаг на пути к социалистической революции. Статья заставила французских коммунистов не только терпеть, но и горячо поддержать монархию.

Лига налогонеплательщиков растерянно умолкла под угрозой роспуска: из-за русского и американского займов никто не собирал вообще никаких налогов. Немногочисленные пессимисты угрюмо предрекали неминуемый конец изобилия, но их высмеивала в статьях и карикатурах почти вся французская пресса.

Французский «Ротари-клуб» разросся до таких размеров, что приобрел вес и влиятельность политической партии.

Домовладельцы дружно запросили у правительства субсидии и одновременно подали петицию о повышении квартплаты.

Правые и левые центристы настолько уверовали в безоблачное будущее, что дерзко предложили повысить цены одновременно с понижением зарплат. Предложение прошло, не вызвав ни забастовок, ни бунтов, и все посчитали, что дни коммунистов сочтены.

Америка, умиляясь французской стабильности, предлагала один заем за другим. Наблюдая долларовый дождь по соседству, окрепли и набрались оптимизма роялисты Португалии, Испании и Италии.

Британия хмурилась.

В Версале аристократы с упоением ссорились за право оказаться в почетном списке четырех тысяч наизнатнейших. А тайный дворянский комитет вынашивал планы возвращения французских земель их древним, по-настоящему законным владельцам.

Мадам Мари одной из первых заметила: для всех реставрация свелась к появлению короля. Все только и говорили: король то, король это. И никто, никто не обратил внимания на то, каково приходится королеве. Быть королевой не просто, но разве мужчины способны это понять? У Мари были фрейлины, королева без фрейлин не королева, но попробуйте попросите их о чем-нибудь. И попробуйте дождитесь результата. А эти камергеры, эти постельничие и управители дворцовых покоев – они скорее потратят час на обсуждение своих привилегий, чем смахнут откуда-нибудь пыль, а потом еще жалуются королевскому советнику, который выхлопотал им место.

Вы только представьте себе, сколько пыли скапливается в Версале! Сколько сил надо, чтобы содержать его в чистоте! Бесчисленные залы, лестницы, канделябры, панели, лепнина собирают пыль как магнит. Во дворце ни нормальной канализации, ни водопровода, хотя в парке к фонтанам и прудам проложено огромное количество труб.

Кухни находятся почти в миле от королевских покоев. Попробуй заставь теперешних слуг пронести целую милю поднос в королевскую столовую! В трапезной обедать невозможно – сразу заполучишь две сотни официальных гостей, а королевская семья и так еле сводит концы с концами. При распределении королевских денег никому и в голову не пришло подумать о королеве. Мари суетилась от рассвета до заката и все равно не успевала навести порядок в дворцовом хозяйстве. Да любую нормальную француженку это уже сто раз свело бы с ума!

Кроме того, во дворце жила так называемая знать. От их поклонов, расшаркиваний, их церемонных жестов Мари тошнило. Они всегда осведомлялись о том, каково ее мнение, и переставали слушать, едва она открывала рот – особенно когда о чем-то просила, а ведь просила она по-хорошему. И просила всего-то навсего выключить свет, когда выходишь из комнаты, убрать за собой грязное белье и сполоснуть после себя ванну. Более того. Несмотря на ее протесты, цвет французского дворянства продолжал ломать мебель, жечь ее в каминах и выплескивать содержимое ночных горшков на газоны. Мари не понимала, как можно так себя вести и как эти люди могли жить, когда никто не убирал за ними.

А разве король прислушивался к ее словам? О, король есть король. Он витал в облаках – еще выше, чем во времена забав с телескопом. Тогда он всего-то воображал себя профессиональным астрономом.

От Клотильды тоже не было никакого проку. Она влюбилась, и не как приличная, воспитанная французская девушка, а как сопливая американская студентка из Сорбонны. Она стала такой рассеянной и так вошла в роль принцессы, что перестала заправлять кровать и даже забывала стирать свое белье!

Наконец, бедняжке Мари даже не с кем было поговорить. Некому пожаловаться и не с кем посплетничать.

Не секрет – женщины не могут существовать друг без друга. Быть женщиной в одиночестве практически невыносимо. Мужчина всегда может выпустить пар: пойти на охоту и прикончить пару-тройку зверушек или поорать в восторге, глядя, как боксеры на ринге разбивают друг дружке носы. Мужчина может найти убежище в фантазиях и мечтах, в работе, в конце концов. А куда деваться домохозяйке? Можно пойти в церковь, можно излить душу на исповеди, но разве этого достаточно?

Женщине нужно общение с другой женщиной. Мари нужно было с кем-то поговорить. Не с фрейлинами, упаси Боже, и не с прилипчивой стаей расфуфыренных придворных. И не со старыми приятельницами по авеню де Мариньи – они не преминули бы использовать ее доверительность в интересах своих мужей.

Покопавшись в памяти, королева Мари в конце концов поняла, кому можно довериться: только старой школьной подруге Сюзанне Леско.

Сестра Гиацинта оказалась для королевы идеальной конфиденткой. Ее орден пошел на уступки и разрешил ей покинуть монастырь, понимая почетность и выгоды королевского предложения. Кроме того, приятно сознавать, что дражайшая королева – в надежных руках. Сестра Гиацинта переехала в Версаль, где ей выделили уютную комнатку с видом на клумбы и прудик с карпами – в нескольких шагах от королевских апартаментов.

Вряд ли кто-нибудь доподлинно узнает, насколько Франция обязана сестре Гиацинте миром и спокойствием. Вот пример того, с чем сестре приходилось справляться чуть ли не каждый день.

Королева плотно прикрыла за собой дверь, уперла руки в бока и сказала, едва сдерживая накипающее бешенство:

– Сюзанна, терпеть герцогиню П… терпеть эту – эту грязную, паскудную, склочную суку я больше не намерена! Знаешь, что она мне сказала?

– Успокойся, Мари, дорогая, – сказала сестра Гиацинта.

– Как я могу успокоиться? Мне что, терпеть ее грязные…

– Конечно нет. Об этом и речи быть не может… У тебя сигаретки не найдется?

– Что же мне делать?! – вскричала королева.

Сестра Гиацинта, чтобы уберечь пальцы от табачных пятен, зажала сигарету шпилькой, сложила губы сердечком и выдула колечко дыма.

– Спроси герцогиню, когда Гоги последний раз писал ей.

– Кто?

– Гоги. Нервный был мужчина. Очень симпатичный, но нервный. Как и все художники.

– Ага! – воскликнула Мари. – Я все поняла! Уж я спрошу, не сомневайся. Посмотрим тогда, как перекосится ее смазливое подтянутое личико.

– Ты имеешь в виду ее шрамы? Нет, дорогая, это не от подтяжек. Гоги был очень нервный мужчина.

Мари кинулась к дверям, сверкая глазами. Она рыскала по залам и бормотала сквозь зубы: «Ах, моя дорогая герцогиня, давно ли Гоги писал вам?»

А вот еще пример.

– Сюзанна, король опять заупрямился. Королевский совет обратился ко мне. Как быть с королевской любовницей? Ты не могла бы поговорить с ним об этом?

– У меня на примете есть идеальная кандидатура, – сказала сестра Гиацинта. – Внучатая племянница нашей настоятельницы. Спокойная, из хорошей семьи, слегка полновата, но, Мари, как она вышивает! Увидишь, она тебе понравится.

– Он и думать об этом не хочет, не то что говорить.

– Да ему и видеть-то ее не обязательно. Даже лучше, если он ее никогда не увидит.

Или:

– Не знаю, что делать с Клотильдой. Она все время в слезах и такая рассеянная. Одежду за собой не убирает. Эгоистка! И слушать ничего не хочет.

– В нашем монастыре такое случается. Особенно с молодыми послушницами, которые путают любовь к Богу с чувствами иного рода.

– И что тогда?

– Я спокойно подхожу и щелкаю по носу.

– Помогает?

– Да, прогнать рассеянность.

Королева ни на минуту не пожалела о том, что пригласила в Версаль старую подругу. И сварливая придворная братия занервничала, ощутив присутствие у трона железной, непреклонной воли, влияние, которое оказалось невозможным ни проигнорировать, ни высмеять.

На день рождения Мари сделала подруге королевский подарок: пригласила лучшего парижского массажиста, и он каждый день мял и растирал ей ноги. Заказала Мари и высокий экран с двумя отверстиями снизу, сквозь которые Сюзанна могла просовывать наружу ноги до колен.

– Не знаю, что бы я без нее делала, – говорила королева.

– Что? – рассеянно спрашивал король.

После неожиданного превращения в короля Пипин долго не мог опомниться. Он говорил себе, удивляясь и ужасаясь: «Я – король, а ведь я не имею представления о том, каким должен быть король». Он читал историю своих предшественников и не находил ответа. «Они хотели быть королями, – рассуждал он, – По крайней мере большинство из них. А некоторые хотели даже большего. В том-то и дело. Если бы я только сумел найти смысл своего призвания, ощутить, ради какой высшей цели надевают корону».

Во время очередного визита к дядюшке он спросил:

– Поправь меня, если я ошибаюсь: не будь ты в родстве со мной, ты чувствовал бы себя гораздо лучше?

– Ты преувеличиваешь, – ответил дядюшка Шарль.

– Ты уходишь от ответа.

– Да. Извини. Вы знаете, сир, я – ваш верноподданный.

– А если вдруг случится бунт? Переворот?

– Тебе нужна правда или верноподданничество?

– Не знаю. И то и другое, наверное.

– Не скрою, родство с тобой – существенная поддержка для моего скромного бизнеса. Дела у меня идут прекрасно, особенно с туристами.

– Значит, твоя верность питается твоими доходами. А если бы твои дела пошатнулись?

Дядюшка скрылся за ширмой и вернулся с бутылкой коньяка.

– Разбавить? – спросил он.

– А коньяк хороший?

– Хороший я бы не предложил разбавить… Ты хочешь перевернуть камень и посмотреть на ползучих тварей под ним. Ну что ж. Человек всегда надеется оказаться в трудную минуту сильным и честным. А когда эта трудная минута настает… Я надеюсь быть бок о бок с тобой до конца. Но и также надеюсь примкнуть к оппозиции за несколько мгновений до того, как станет очевидна ее победа.

– Спасибо за откровенность, дядюшка.

– Так будь и ты откровенным. Что тебя тревожит?

Пипин, потягивая разбавленный коньяк из бокала, сказал нерешительно:

– Король должен править. Чтобы править, нужно иметь власть. А чтобы иметь власть, нужно ее взять.

– Продолжай, мой мальчик.

– Люди, напялившие на меня корону, отдавать ничего не хотят.

– Ага, я вижу, ты учишься! Становишься, как говорят напуганные повседневной реальностью, циником. Чувствуешь себя пятым колесом в телеге Франции?

– Что-то в этом роде. Король без власти – абсурд, самоотрицание. А король с настоящей властью – чудовище.

– Извини, – прервал его дядюшка, – мышки спешат в мышеловку.

Он откинул занавес и вышел в магазин.

– Да? – услышал Пипин. – Да-да, она прелестна. Я подозреваю, чья это работа… да, может быть, его. Но должен предупредить вас: я в этом не уверен. Хотя, конечно, стиль, мазки… Взгляните, например, вот сюда – какая устремленность ввысь! Какой размах кисти! А костюмы… Сколько? Да пустяк! Ее нашли среди мусора в подвале старого замка. Я пока не изучал ее как следует. Конечно, вы можете купить, но стоит ли торопиться?… Эксперты? Услуги экспертов плюс очистки обойдутся в двести тысяч франков. Нет-нет, подумайте. У меня есть настоящий, несомненный Руо…

Тут собеседники перешли на шепот, а через пару минут послышался умоляющий голос дядюшки Шарля:

– Но вы хоть позвольте мне стереть с нее пыль! Говорю вам, я даже не изучил ее как следует!

Дядюшка вернулся, потирая руки.

– Мне стыдно за тебя, – сказал король.

Дядюшка подошел к наваленной в углу груде грязных, выдранных из рам полотен.

– Надо это перенести куда-нибудь. Из кожи вон лезу, чтобы разубедить их. Наверное, мучился бы угрызениями совести, если бы не знал они-то думают, что надувают меня.

Он понес пыльные полотна за полог.

– А, Клотильда! Заходи, отец здесь… – И крикнул: – Тут твоя дочь с яичным принцем!

Все трое появились из-за занавеса, подняв облачко пыли.

– Добрый вечер, сэр, – сказал Тод. – Ваш дядя учит меня бизнесу. Мы собираемся открыть галереи в Далласе, Цинциннати и Беверли-Хиллз.

– Мне стыдно за него!

– Я изо всех сил пытаюсь их разубедить, – начал было дядюшка Шарль.

– Очень ловко, – сказал король. – Но не ты ли сам внушаешь им то, в чем их разубеждаешь?

– Сэр, тут все по-честному, – сказал Тод. – Первое дело в бизнесе – создать спрос. Подумайте, сколько вещей людям и в голову не взбрело бы покупать, если бы их не убедили, что им это надо. Всякие средства от прыщей, косметика, дезодоранты. Я бы сказал, сэр, и автомобиль-то, по большому счету, без надобности – он заставляет людей ехать куда-то, куда им совсем не нужно. Но ведь желающим купить авто такого не скажешь.

– Во всем есть свой смысл, – сказал Пипин. – Нам мой милый дядюшка не рассказывал, почему украли «Мону Лизу»?

– Погоди-погоди, дражайший племянник! – возмущенно воскликнул дядюшка.

– Обычно он начинает эту историю так: я не могу назвать имен, но я слышал… М-да, он слышал…

– Никогда не мог понять, – вмешался Тод. – Ее украли из Лувра. И через год вернули. Так что, вернули подделку?

– Вовсе нет, – ответил король. – В Лувр вернули настоящую «Мону Лизу».

– Может, мы наконец поговорим о делах? – обиженно спросила Клотильда.

– Подожди, Крошка, я хочу послушать.

– Продолжай, дядюшка, – сказал король, – раз это твоя история. Верно?

– Не могу сказать, что мне она нравится, – заметил дядюшка. – Но ведь ни один честный человек не пострадал.

– Рассказывайте скорее, и покончим с этим, – сказала Клотильда нетерпеливо.

– Хорошо. Я, конечно, не могу назвать имен, но пока «Мона Лиза» отсутствовала, восемь ее копий купили очень богатые люди.

– И откуда были эти люди?

– Откуда обычно появляются богатые люди? Из Бразилии, Аргентины, Техаса, Нью-Йорка, Голливуда…

– Но почему вернули оригинал?

– Когда нашли картину, перестали искать вора

– Ага! – воскликнул Тод. – А как насчет купивших подделки?

– Покупка краденого шедевра – преступление, – сказал дядюшка веско. – А эти люди, судя по всему, умеют скрываться и скрывать. Когда обнаружилось, что купленное – это, мягко говоря, копия, никто не захотел поднимать шум. Полагаю, не ошибусь, если замечу, что никому не хочется выставлять себя дураком.