Текст книги "Трое в новых костюмах"

Автор книги: Джон Бойнтон Пристли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Но тут же кто-то тронул его за рукав. Оказалось – Старый Чарли.

– Такое дело, Эдди. Пришлось мне отойти в сторонку, – сказал он. – Мы с Эрни крепко не терпим друг друга, а я уж давно вышел из того возраста, когда мог постоять за себя кулаками. – Потом он хихикнул: – Здорово ты его отделал, парень, в жизни ничего лучше не видел. Мясную тушенку сварганил из его физии, право слово, мясную тушенку.

Но Эдди не торжествовал.

– Этого быть не должно было, Чарли! – бормотал он. – Нипочем не должно было. Плохо это. Час от часу все хуже и хуже.

– Такое устройство, – мрачно кивнул Чарли. – Оно и впредь так будет, Эдди, покуда не возьмутся за ум и на той и на этой стороне.

– При таком развороте, – рассуждал Эдди, – ведь Паркинсон за мной с ордером явится. Нет, мне надо с кем-то обговорить это дело. А то у меня в голове полная каша.

– Я шепну словечко мастеру Герберту, ежели он только дома нынче, – предложил Чарли.

– Да, пожалуй, – грустно кивнул Эдди. – Но на самом-то деле мне бы надо повидать сержанта Стрита, вот кого.

Вечером, протрезвевший, но сильно помятый и по-прежнему несчастный, Эдди свернул в проулок и пошел по дороге, которая вела в гору к Суонсфорду. И здесь он встретил Герберта Кенфорда.

– Эдди! – окликнул его Герберт. – Что с тобой случилось?

Эдди помотал головой.

– Много чего, Герберт.

– У тебя основательный фонарь под глазом. Эрни Вильямса работка? Мне уже Старый Чарли рассказал.

– Это точно, Эрни Вильямса. Но не в том дело, Герберт, совсем не в том.

Герберт посмотрел на него с заботливым сочувствием.

– А в чем же? Что тебе неймется, старый пень, а?

Эдди еще раз помотал головой.

– Некогда мне сейчас разговаривать, Герберт. Я должен повидать сержанта. Обязательно должен.

– Алана Стрита? Это ты к нему топаешь? А если ты его дома не застанешь, Эдди?

– Авось повезет. Мне вот так надо с ним повидаться. Посоветоваться.

Герберт положил руку ему на плечо.

– Ты никогда раньше так не падал духом, Эдди. Взбодрись, парень, ведь не настолько уж все плохо.

– Плохо, Герберт, и может стать еще гораздо хуже, – понуро сказал Эдди. – Все пошло наперекосяк. Эдак я скоро убью кого-нибудь, ей-богу, вот увидишь.

– Знаешь что, Эдди, я, пожалуй, с тобой пойду.

– Пошли, конечно. Но тебе необязательно, Герберт. То есть понимаешь…

– Нет, – твердо сказал Герберт. – Я иду с тобой, Эдди. Я тоже хочу повидать Алана Стрита. И у меня найдется кое о чем с ним поговорить. Так что, если ты не возражаешь, я пойду с тобой. Ты не против?

Эдди осторожно, криво осклабился – настоящей, широкой улыбки у него на этот раз не получилось.

– Мы с тобой на пару, капрал Кенфорд, явимся к сержанту Стриту и доложим обстановку. Двинули скорее, не то со мной еще какая-нибудь незадача приключится, и я уж тогда не знаю что натворю.

– Что ж, пошли, – сказал Герберт; и они зашагали вдвоем.

Эдди, как бывало, по-медвежьи топал с ним бок о бок. Был погожий, золотой вечер. Проселок вился среди зарослей сирени и ракит. Холмы на фоне заката казались вырезанными из золотисто-зеленого бархата. А над ними, прозрачная, безоблачная, уходила в необъятность сумеречная лазурь. Этот вечер словно принадлежал иной жизни, а не им, какими они оба были сейчас. Он раскинул шатер неземной красоты над их земными огорчениями.

– Совсем как тогда в Сиракузах, – сказал Герберт и, не дождавшись от Эдди ни слова, спросил: – Хочешь, потолкуем сейчас, Эдди? Или тебе лучше отложить до Алана Стрита?

– Давай лучше отложим, – ответил Эдди, не сбавляя шаг. – Если его не будет, тогда постараюсь все объяснить тебе. Да только хорошо бы все-таки он оказался дома. Вот уж не думал я, Герберт, что мне еще понадобится обратиться к сержанту Стриту. А вот поди ж ты, понадобилось. Да еще как.

– И со мной, похоже, такая же штука, – задумчиво проговорил Герберт.

– Как? У тебя же все вроде в ажуре, разве нет?

– Да вот сам не знаю, Эдди. Хорошо, однако, что мы с тобою встретились. Я собирался зайти, поглядеть, как твои дела. Слышал, у тебя непорядок кое в чем. Но ведь неизвестно, Алана, может, нет дома, или он занят, или вовсе не захочет нас видеть. Может, ему больше ни к чему с нами знаться.

– Ну, это ведь ты не всерьез так думаешь? – обеспокоенно спросил Эдди.

– Не хотелось бы думать. Да нет, не думаю, конечно. Неприятно было бы, если у Алана Стрита не было бы больше охоты с нами знаться.

– Неприятно! Для меня это прямо не знаю что было бы – я вон как запутался. Весь день себе твержу: «Надо тебе, как бывало, пойти посоветоваться с сержантом Стритом». А больше уж и не знаю, что можно сделать. Либо это, либо я совсем с ума сбрыкну.

В эту минуту они заметили приближающийся автомобиль, и Герберт, разглядев, кто в нем сидит, крикнул и поднял руку.

8

– Что это с тобой сегодня? – утром подозрительно спросила Диана.

Обычный вопрос, Диана постоянно спрашивала, что с ним. Новой – незаслуженной, необычной и убийственной – была подозрительность в ее тоне. Не прежняя сестринская забота, а настороженность, чувство более темное и коренящееся глубже, чем те, что испытывала Ди в прежние времена. Жизнь дала ей Дерека, а потом безжалостно отняла, и теперь она ни на йоту не доверяла жизни. Любой, даже Алан, мог оказаться членом пятой колонны.

– Это с перепою, – шутливо ответил Алан. – От злоупотребления спиртными напитками. Его сиятельство потчевал нас вчера с размахом. Спроси у Джералда, братец тоже накачался дай боже. В девяти случаях из десяти после попойки встаешь просто с головной болью, трезвый и унылый. Но бывает, пожалуй, даже реже, чем один раз из десяти, что просыпаешься, а ты все еще под градусом, во хмелю, и на душе весело. Сегодня вот как раз такой случай. Строго говоря, я просто еще пьян.

– Что-то не верится, – сказала она.

– Уверяю тебя, Ди.

Она испытующе посмотрела на него.

– Как Бетти?

Молодчина старушка Ди, она еще способна иногда влепить прямо в яблочко, подумал про себя Алан. Надо с этим поаккуратнее.

– Милейшая Бетти все так же прекрасна и глупа. Ее посадили за стол рядом со мной, и она рассказывала мне про своего мужа.

– С нее станется.

– Я сегодня еду к ним обедать, – как бы между делом упомянул Алан.

– Мама будет вне себя. Ты уже ей сказал?

Алан отрицательно покачал головой.

– Если она спросит, куда я собрался, тогда скажу. Но если вопрос не поступит, то мы это замнем. И когда я говорю «мы», я имею в виду…

– Да, я знаю, кого ты имеешь в виду, – не без раздражения прервала его Диана.

– Я слышал, как о маме с утра справлялся Джералд после какого-то телефонного разговора. Возможно, у него для нее более интересные новости, и ей будет не до меня.

Диана задержала на нем задумчивый взгляд.

– Мама думает, что ты наймешься на работу к этому чудовищному лорду Дарралду.

– А что, может быть, – легкомысленным тоном ответил Алан. – Я и сам об этом подумываю. Мне дан срок для ответа до исхода сегодняшнего дня.

– Лучше бы тебе сегодня не принимать ответственных решений, – многозначительно произнесла Диана.

– Почему это?

– У тебя сегодня одна дурь на уме. Да, да, Алан, уж я-то тебя знаю.

Вошел Джералд, сияя улыбкой.

– Ишь как вы тут уютно сидите чирикаете над остатками завтрака! Так вот, сегодня днем к нам с кратким визитом пожалует важный гость. По пути на обед к Дарралду. Будущий государственный деятель, а ныне какой-то там помощник министра Имперского Сотрудничества, мой старый однокашник Табби Арнклиф. Вы ведь, по-моему, не знакомы?

Нет, они не имели чести.

– Кто это? – спросил Алан.

– Табби? Его папаша – лорд Беннервейл. Он – младший сын. Мы с ним вместе учились в школе, а потом в Сандхерсте, [2]2
  В Сандхерсте, графство Беркшир, находится Британское военное училище сухопутных войск.


[Закрыть]так что всю жизнь, можно сказать, бок о бок. Поначалу и служили в одной дивизии, но потом он чем-то заболел, напялил на голову котелок и занялся политикой. Ну, вот, он заедет сегодня пропустить стаканчик. Джин у нас есть?

– Нет. И до конца той недели не будет, – ответила Диана, вставая из-за стола.

– Может, у дяди Роднея найдется припрятанная бутылочка?

– Едва ли, – сказала Диана, захватывая свой поднос. – А если бы и нашлась, не думаю, чтобы он нам отдал. Придется вам удовольствоваться хересом.

– Херес этот никуда не годный, – проворчал Джералд, открывая ей дверь. – Не представляю себе, откуда его теперь привозят. Ну ладно, посмотрим. – Он прикрыл за Дианой дверь и возвратился к столу, озабоченно поглядывая на брата. Алан раскуривал трубку.

– Ты как, старичок, будешь дома, когда заявится Табби?

– Не знаю. Я в начале первого должен уехать. А что?

– Просто, если будешь, ты уж поснисходительней к нему, ладно? Он не слишком-то хорошо соображает, бедный Табби, а мне бы не хотелось, чтобы он составил себе о нашей семье ложное представление.

– Послушай, Джералд, если человек достаточно хорошо соображает, чтобы представлять правительство его величества в таком важном деле, как Имперское Сотрудничество…

– Так-то оно так, старичок, – с сомнением сказал Джералд. – Но то – политика. У них в роду всегда занимались политикой, потому и для Табби нашлось местечко. Вообще-то он малый отличный, безукоризненно честный, и все такое, но вот только насчет умственных способностей у него не блестяще, тут спорить не приходится. Так что ты уж с ним, пожалуйста, поосторожней, старичок. Без разных этих твоих фокусов. Выражайся четко, доходчивыми словами, ну и так далее, идет?

Алан ухмыльнулся, кивнул и вдруг разразился хохотом. Он хохотал неудержимо, из глаз по щекам катились слезы. Следом захохотал и Джералд, его большое, румяное лицо совсем побагровело. И так – минуту или две.

– Сам даже и не знаю, чего мы смеемся, – отдуваясь, проговорил наконец Джералд.

– Я как раз только что пытался объяснить Ди, – сказал Алан, – да она вот не понимает. А все дело в том, что я вчера выпил лишку, и сегодня утром у меня вместо обычного похмелья как бы затянувшееся опьянение – ну знаешь, когда ты чуточку навеселе и в легкомысленном настроении…

– Да, я тебя хорошо понимаю, старичок. Со мной тоже так бывало иногда. Двух-трех глотков достаточно, и ты снова пьян. В этом была беда Джека Стоуэрса, помнишь его? Да нет, конечно, откуда тебе? Бедный старина Джек постоянно из-за этого страдал. Накануне выпьет, а утром еще в таком же виде, как с вечера. Помню, один раз…

Но не успел Джералд углубиться в таинственную сагу о Джеке Стоуэрсе, как раздался звонок почтальона, и Алан пошел его встретить. Прибыл пакет, по-видимому, с пластинками, на имя дяди Роднея. Алан понес его наверх.

Дядя Родней, в поношенном, но великолепном темно-красном шлафроке, показался ему сегодня похожим на пресыщенного жизнью римского императора.

– Тиберий на Капри, – вслух сказал Алан.

– Что насчет него?

– Ты на него похож.

– Очень рад слышать, – сказал дядя Родней. – Если бы у нас был театр для взрослых, кто-нибудь мог бы написать отличную пьесу о Тиберии. Современная точка зрения, будто он поселился на Капри, чтобы предаваться оргиям, – это, конечно же, чепуха. У него была полная возможность при желании до отвала предаваться оргиям в Риме. К тому же я сомневаюсь, чтобы человек в своем уме, хоть однажды участвовавший в оргии, захотел бы предаваться им повторно – дурацкое состояние. Нет, Тиберий оставил Рим потому, что ему там прискучило, и именно этого не могли ему простить напыщенные ослы. – Дядя Родней рассуждал, а сам распаковывал пластинки. – Скрипичный концерт Делиуса. Золотистые сумерки расставания, и все такое. Сейчас мы его поставим. Присядь пока, мой мальчик. Что слышно нынче с утра?

Алан рассказал ему про Табби Арнклифа и повторил просьбу Джералда быть к Табби поснисходительнее.

– Думаю, он совершенно прав, – сказал дядя Родней. – Юнца этого я не знаю, но знал когда-то его папашу Беннервейла, и на мой взгляд, он был просто слабоумный. Его жена, мать этого юноши, дочь старого лорда Гландестри, питала неумеренную страсть к гвардейцам, выбирала то одного, то другого, то третьего и приводила к себе домой в любое время суток. Должно быть, подхватила эту слабость в младенчестве от кормилицы. Психоаналитических объяснений тогда еще не придумали. Но родным большое неудобство, как ты понимаешь. Так что этому юнцу не в кого иметь маломальские умственные способности. Надо будет мне спуститься взглянуть на него.

– У вас нет джина?

– Немножко найдется. А что?

– Внизу нет ни капли. А херес, по мнению Джералда, никуда не годится. И я тоже с удовольствием бы выпил что-то приличное, даже если этому Табби Арнклифу и безразлично, что пить.

– Последнее весьма вероятно. Но ты свою порцию получишь. А как прошел вечер у Дарралда? Как он тебе показался?

Алан в легкой и веселой манере, отвечавшей вкусам дяди и его собственному настроению, описал вчерашний ужин. Дядя Родней, соскучившийся по светской болтовне, довольно посмеивался.

– Ты сегодня блистаешь остроумием, мой мальчик. Этот вечер явно пошел тебе на пользу.

– А вчера, если помните, вы назвали меня положительным, но скучным.

– Разумеется, помню, – как ни в чем не бывало кивнул дядя Родней. – Это я чтобы немножко задеть тебя за живое, мой милый, подстегнуть твою умственную энергию. Похоже, что не безуспешно. Знаешь ли, я бы взял эти деньги.

– У Дарралда? Согласились бы работать в его газете?

– Да. Тебе придется, конечно, поставлять ему всякую вульгарную чушь, рассчитанную на автомехаников и горничных. Но в конце концов таков мир, в котором тебе предстоит жить, почему бы тебе не заработать на нем немного денег, коль скоро они сами идут в руки? Был бы у тебя какой-то выбор, я бы порекомендовал что-нибудь попристойнее. Но других вариантов просто нет. А если выбирать между гангстерами и обормотами, то уж лучше присоединиться к гангстерам. Я бы так поступил на твоем месте. Хотя благодарю Бога, что я не на твоем месте. Ну, а теперь Делиус, а?

Они проиграли весь Скрипичный концерт. Алан слушал более или менее вполуха. Сегодня у него было неподходящее настроение, и музыка доносилась до него как бы издалека.

– Ну вот пока и все, – проговорил дядя Родней, словно очнувшись. – Через пару дней я уже буду разбираться в этой музыке лучше. Но если я хочу посмотреть на молодого человека, мне пора переодеваться. Будь добр, по пути открой кран в ванной. Старая гадкая лохань наполняется целых полчаса. И не забудь взять джин.

Отчасти чтобы избежать встречи с матерью, Алан вышел пройтись. Утро соответствовало его настроению словно на заказ. Легкий ветерок, сияющее солнце, там и сям положены насыщенные цветные пятна. Будто гуляешь внутри красочного пейзажа на выставке 1912 года: холмы, поля, амбары, живые изгороди, – удачная компановка, гармония тонов, хороший английский импрессионизм, без обмана, – продано в первую же неделю за триста пятьдесят гиней. Алан представил себе, как вместе с автором картины и его друзьями празднует удачу в «Кафе Ройяль», а потом они веселой ватагой переправляются в Дьепп и получают взбучку от сердитого Сиккерта. [3]3
  Сиккерт, Уолтер Ричард (1860–1942) – живописец, представитель английского импрессионизма, жил в начале века в Дьеппе.


[Закрыть]

За этими фантазиями Алан приятно провел время прогулки и мог не думать о своих делах – лучше, он чувствовал, чтобы они пока росли и зрели сами собой, как получится. Пусть беззаботное солнечное утро расцветает свободно, и вечернее золото не будем подсчитывать, покуда оно не упадет в ладони.

У крыльца – автомобиль ответственного вида. Голоса – не откуда-нибудь, а из парадной гостиной. То-то сегодня с утра там спешно наводили порядок по случаю приезда Табби! Алан скромно переступил порог продолговатой комнаты, вполне красивой, хотя и населенной призраками прошлого. Мать поздоровалась с ним светским тоном хозяйки салона. Здесь же находился и дядя Родней, любезный и тучный, типичный видный дипломат в отставке. Дианы не было, зато были Джералд и Энн, оба крупные, в центре внимания, точно хозяева офицерской вечеринки в отдаленном гарнизоне среди гор Востока. И гость, мужественно попивающий херес.

Младший помощник министра Имперского Сотрудничества, меньшой сын графа Беннервейла, консервативный член палаты от избирательного округа Сладберри и тем самым не только мудрый представитель интересов встревоженных жителей Сладберри, но также и заступник – или, по крайней мере, помощник заступника – миллионов канарцев, австралийцев, новозеландцев, южноафриканцев и прочих, оказался довольно рослым, довольно упитанным и розовато-золотистым; и на первый взгляд, держался вполне непринужденно, но при повторном взгляде стало очевидно, что он только-только опомнился от глубокого потрясения. Он явно очень хотел бы понравиться, но не совсем понимал, что для этого нужно.

– Мой младший брат Алан, – провозгласил церемониймейстер Джералд. – Только что из армии. Джина с тоником, старичок?

– Да, спасибо, – поспешил ответить Алан. Джералд, никогда не страдавший скупостью, налил ему щедрую порцию джина. Очень мило с его стороны.

– Слышал, разумеется, о вас от Джералда, – медленно и внятно произнес Табби, словно его словам внимали все владения Короны. – Мы с ним, знаете ли, однокашники. Вы, говорят, вчера ужинали у лорда Дарралда?

– Да, – ответил Алан. – Ваше здоровье.

– Дарралд приглашает его на работу в один из своих жалких ежедневных листков, – сказал дядя Родней.

– Но… послушайте, – возразил Табби, впрочем, извиняющимся голосом, дядя Родней определенно внушал ему трепет, – разве его газеты уж такие жалкие?

– Безусловно, – свирепо ответил дядя Родней. – Сплошное подсматривание в комнату горничной.

– А вы откуда знаете? – сразу же парировала Энн в своей лучшей колониальной манере.

Леди Стрит бросила вокруг торопливый взгляд и подчеркнула рассеянной улыбкой, что не берет на себя ответственности за происходящий разговор, ибо он принял, как она считает, нежелательный характер.

– По воображению, – ответил дядя Родней. – Впрочем, я, кажется, несправедлив к горничным, они не привлекают меня – в том смысле, на который здесь сделан намек, – но и не внушают особого отвращения. А вот газеты лорда Дарралда, что же они такое, если не жалкие листки?

– Самые могущественные и влиятельные образчики нашей замечательной свободной Прессы! – в пародийно-ораторском стиле провозгласил Алан. Он одним духом осушил половину своей порции джина и уже чувствовал его действие.

– В каком-то смысле, знаете ли, вы даже и правы, – с запинкой произнес Табби. – Они действительно пользуются… э-э… очень большим влиянием. Для нас они были… – он замычал с видом Флобера, нащупывающего единственное точное слово, – чрезвычайно полезны. И сам Дарралд тоже. Он очень, я бы сказал, склонен к сотрудничеству.

– И у вас там, конечно, имеются всякие планы и наметки, а, старина? – поспешил ввернуть Джералд, весь сияя интересом.

– Ваша работа, должно быть, очень увлекательна, – подхватила леди Стрит.

– Да, ничего себе, – согласился Табби. – Наша цель, так сказать, – сближение с доминионами.

– А как же, а как же, – сказала Энн, а может быть, это был Джералд, или леди Стрит, или они втроем в один голос.

– Зачем? – спросил Алан.

– Налить тебе еще, старичок? – засуетился Джералд.

– Спасибо, Джералд, с удовольствием, – обрадованно ответил Алан.

Вид Табби выразил облегчение, но оно оказалось преждевременным.

– Я нахожу вопрос вполне уместным, – сказал дядя Родней. – Действительно, зачем?

– Н-ну, это, я бы сказал, вроде как очевидно, сэр, разве нет? То есть, мы тесно сотрудничали во время войны, большинство доминионов отлично себя показали, и… вот теперь нам надо наладить сотрудничество в мирное время. Во благо империи, знаете ли, ну и так далее, – промямлил Табби.

– Вот именно! – подхватил Алан, готовый сейчас поддержать любое мнение. Тут он встретился взглядом с дядей Роднеем. – Вы, дядя, по-моему, не болеете за благо империи.

– Ну что ты такое говоришь, Алан? – упрекнула его мать. Она чувствовала, что с минуты на минуту может произойти большая неловкость, и поэтому, бросив Алану предостерегающий взгляд, обратилась к Табби: – Но конечно, на ваши плечи ложится большая нагрузка?

Однако было уже поздно.

– Разумеется, не болею, – начал дядя Родней пространную речь. – Всякий раз, когда мне говорят о благе империи и о нашем долге отстаивать его, я убеждаюсь, что говорящий имеет тут свою корысть. Но я лицо заведомо незаинтересованное, и для меня проблема встает в совершенно ином свете. Существование заморских владений – или доминионов, как вы выражаетесь, – на мой взгляд, имеет единственную цель: увековечить наихудшие черты английского характера и уклада – манеру наедаться в пять часов и носить шерстяное белье, торгашеский и постный дух, недостаток остроумия, жизнерадостности и подлинного изящества, ханжество и притворство. А так как я не употребляю мороженую баранину, искусственное бургундское и прочие отвратительные продукты, у меня их коммерческая предприимчивость не вызывает ни малейшего восторга. Возможно, впрочем, что они и слали нам товары высокого качества и превосходного вкуса, а мне просто не довелось их отведать. Что же до жителей, то, за исключением некоей прелестной вдовушки из Ванкувера, с которой я как-то познакомился на Антибе, все остальные, с кем сводила меня судьба, были, помнится, как на подбор бесцветными ничтожествами либо же вообще производили отталкивающее впечатление. Так что боюсь, Арнклиф, – заключил он любезно и покровительственно, – вы стараетесь совершенно напрасно. Еще стаканчик хереса?

Речь его повлекла за собой протестующие возгласы и возмущенные взгляды. Бедняга Табби, уже не розоватый, а пунцовый, растерянно бормотал:

– Право же, сэр… вы это, я уверен, не всерьез. Ну, то есть, конечно, некоторые из них действительно люди невозможные… но дело ведь не в этом, вы согласны?.. Нам просто необходимо сплотиться, и не важно, как мы к ним относимся, я сам присутствовал при том, как премьер-министр говорил…

Но дальше Алан уже не слушал. Ему пора было собираться, тем более что до Саутхемов предстояло идти пешком. От двух щедрых порций джина и всего этого дурацкого маленького раута, на котором каждый играл свою комедийную роль, настроение у него сделалось еще легкомысленнее, чем с утра, достигнув высшей точки безответственного веселья. Он казался самому себе похожим на кого-то из героев (если это слово здесь подходит) знаменитых довоенных романов, эдакого обаятельного и умного молодого человека, тонкого, но надежно защищенного броней равнодушия и безответственности и прогуливающегося с приема на прием, от одной любви до другой, поплевывая на все, как заезжий инопланетянин. Может быть, только так и мыслимо прожить на этом свете: вообразить себя гостем с иной планеты, попавшим на этот огромный сине-зеленый шар, который сверкает и переливается радужными пустяками, предназначенными в награду для тех, кто чуть менее глуп, чем другие.

– Я должен идти, – провозгласил он без подготовки и пожал руку Табби, еще вскинутую в жесте протеста. – Сердечно рад был с вами познакомиться, сердечно рад, – произнес он при этом отчасти даже искренно. Он успел удалиться, прежде чем были заданы вопросы. И зашагал по дороге на Кроуфилд.

– У тебя необычный вид, – сказала Бетти.

– У меня и состояние необычное, – ответил Алан. – Я выпил две великанские порции джина в честь Джералдова однокашника Табби Арнклифа, который в настоящее время является членом правительства ее величества, да поможет правительству Бог! Я пришагал сюда на полной скорости, дабы не опоздать. Да еще я вижу тебя. Вот и сложи.

– Не хочешь выпить еще? К сожалению, льда нет. Как я сегодня выгляжу?

Она была в зеленом, с высокой прической.

– Очень экзотично. Белокурая восточная красавица. Изысканное сокровище, завезенное Кубла-ханом, сенсация Ксанаду. [4]4
  Сказочный город, где находится «Дворец удовольствий» Кубла-хана, героя одноименной неоконченной поэмы С. Колриджа (1772–1834).


[Закрыть]С другой стороны, что-то подводное, – продолжал он, рассматривая свою собеседницу. – Таинственная женщина со дна морского. А в терминах «Аналитической психологии» Юнга – фигура «Анима».

– Милый, – очень довольная, проговорила Бетти. – Это все совершенно непонятно. Но звучит потрясающе.

– Это и вправду потрясающая вещь.

– Не то что обед, который нас с тобой ждет. Предупреждаю заранее, что он страшно плохой. Ужасный здесь дом, правда?

Алан огляделся.

– Очень похож на наш. Раньше мне бы это никогда в голову не пришло, но теперь, возвратившись после долгого отсутствия, вижу, что ваш дом от нашего почти ничем не отличается. И тот и этот свое уже отжили, как говорится, и перед ними никакого будущего, только свалка.

– Ну, так уж прямо и свалка, – не поняв, возразила она.

– Не в том смысле. – Алан еще раз посмотрел вокруг. – Тут есть очень красивые вещи. У нас, кстати сказать, тоже. Но все равно это уже не дома, а довольно жалкие реликвии.

– Тебе надо посмотреть мой домик – у меня ведь есть свой домик, и очень даже миленький.

– Согласен. Пригласи меня, Бетти.

– Ты приглашен, милый.

Их взгляды встретились, и она медленно, многозначительно улыбнулась. Он мог болтать любую чепуху, называть ее экзотической, таинственной, юнговским образом, но все равно факт оставался фактом: Бетти при случае бывала очень соблазнительной. Сейчас он это ясно чувствовал.

– Допивай, и пошли, обед ждет, какой ни на есть, – оживленно позвала она.

Столовая была темная и небольшая, изобиловавшая следами жизни старого полковника Саутхема и других, прежних, Саутхемов, ослепительная Бетти выглядела здесь совершенно не к месту. Обед подавала пожилая прислуга – видно было, что она давно уже не выносит молодую хозяйку и поэтому к ее гостю тоже относится неодобрительно. Бетти очень скоро отослала ее.

– Я тебя предупреждала, что еда будет никуда не годная, – говорила Бетти. – Это я виновата. Собиралась сама для тебя кое-что приготовить – ты, может быть, не поверишь, но я совсем недурно умею готовить – и представляешь, забыла, проспала. Кажется, я вчера вечером была немного пьяна.

– Я и сейчас немного пьян, – сказал Алан.

– Тебе это к лицу. Некоторые мужчины становятся лучше, когда они слегка под градусом, и ты – из таких. Что ты делаешь сегодня днем?

– Все мои дела на сегодня – это звонок Маркинчу – помнишь того типа вчера у Дарралда? – надо ответить, согласен ли я на их предложение насчет работы. Он покривился, даже когда я попросил один день на размышление, так что позвонить надо непременно.

– Позвонить можно и отсюда.

– С удовольствием, Бетти, если позволишь.

– Ты, само собой разумеется, согласен. Расскажи мне, что они хотят.

Он объяснил, о какой работе идет речь и сколько ему за нее сулят, и заключил:

– Вчера еще это далеко не разумелось само собой. Я очень даже сомневался. Но сегодня склонен согласиться.

– Будешь оболтус, милый, если не согласишься.

– Если Табби может служить вторым помощником министра Имперского Сотрудничества, то самое малое, чем способен я содействовать комическому эффекту, это писать всякий бред в Дарралдову газету. Если уж мы все валяем дурака, то по крайней мере я на этом что-то заработаю. Глядишь, еще со временем пробью себе дорогу из заднего ряда массовки на авансцену, где главные комики. Что это за напиток, душа моя?

– Много джина и капелька синтетической апельсиновой эссенции. Можешь пить и не беспокоиться. А что ты будешь делать после того, как поговоришь по телефону?

– Если ты меня не выставишь, усядусь тут где-нибудь поудобнее и буду восторгаться тобой, сравнивать тебя с летним днем, и тому подобное.

– Хорошо, я тебя не выставлю. Пудинга положить? Я его в рот не беру. Сейчас покурю, чтобы не курить потом, когда я буду как летний день, и тому подобное. А что такое фигура «Анима»?

– Довольно сложная вещь, с пудингом не идет, – ответил Алан.

– Ну ладно, не трудись, расскажешь потом, я хочу знать. Не думай, что я уж такая дурочка. Ленивая до жути – это да, но не безмозглая. Ты ведь никогда и не обращался со мной как с дурочкой. Это мне, кстати, в тебе и нравится, помимо прочего. Ты не сюсюкаешь. А кроме того, Алан, – она посмотрела на него через стол, странные ее глаза потемнели, – теперь, когда ты стал взрослее и немного заматерел, ты выглядишь гораздо привлекательнее. Ты знаешь?

– Не знал. Но рад слышать, – сказал Алан, и вправду ощущая радость. Он смотрел на Бетти с улыбкой. Как он когда-то мучился из-за нее, когда был молод и раним. (Сейчас, в эту минуту, он чувствовал себя толстокожим и старым.) – Ты ведь знаешь моего дядю Роднея? Вот кто тебя бы оценил.

И он стал рассказывать ей про дядю Роднея.

Она поднялась, проговорила:

– Тебе, по-моему, пора подумать о телефонном разговоре.

– Да, – ответил он и пошел к ней вокруг стола. Она ждала, благосклонно, широко распахнув глаза. Он обнял ее с еще более восхитительной легкостью, чем накануне, и почувствовал, как под его губами приоткрылись ее губы. Но она отклонилась и мягко разжала его руки.

– Ступай лучше позвони по телефону.

– У меня сейчас нетелефонное настроение.

– Так надо, милый. И потом, здесь нельзя любезничать, это небезопасно. У меня, кстати, есть одна блестящая идея.

– Какая? – Он был изрядно пьян.

– Потом скажу, – весело откликнулась она на ходу. – Телефон вон там. А я пока приготовлю кофе, тот, что варят на кухне, – невыносимая бурда.

У лорда Дарралда было сначала занято – должно быть, все еще шли разговоры с Парижем, Римом и Вашингтоном. Что ж, скоро, возможно, и он будет названивать в разные города. Сегодня у него было к этим людям и их действиям совсем другое отношение, почти уже свойское. Когда смотришь со стороны, бегаешь куда пошлют и выполняешь что прикажут, ты испытываешь глубочайшее почтение. Но он теперь знает, как это все делается в действительности. Проще простого – все равно что целоваться с Бетти, коль скоро это уже не всерьез и не причиняет муки. Дозвонившись наконец до Маркинча, Алан объявил ему коротко и развязно:

– Говорит Алан Стрит. Насчет работы, что вы вчера предложили. Помните?

– Угу. Берете?

Алан чуть было тоже не сказал ему в ответ: «Угу».

– О’кей, Стрит. Платим вам тридцать пять в неделю плюс издержки в разумных границах. Контракт на двенадцать недель, и материалы подписные. Во вторник или среду спросите в редакции Фарли. Давайте лучше во вторник. О’кей?

– О’кей, – ответил Алан, решив, что пора осваивать их язык. – Буду во вторник.

– Чудно. Вчера после вашего ухода босс шел на пари, что вы откажетесь. – Маркинч хмыкнул. – Моя взяла. Слушайтесь Фарли – хотя вас, наверно, потянет дать ему пинок в зад. Он знает работу и вас может научить. Увидимся в Лондоне, Стрит.

Только и всего. Пара рекомендаций от соответствующих лиц, разговорчик-другой за стаканчиком-другим – и ты принят, ты свой. Возвращаясь к Бетти, Алан вдруг ощутил досадливое презрение ко всем безликим миллионам глазеющих со стороны и выжидающих, как распорядятся их жизнями.

– Отличный кофе, – похвалил он Бетти.

– Я же сказала. Ты вот не веришь, а я и вправду умею неплохо делать все по дому, когда хочу. Поневоле научилась во время войны. С работой все в порядке? Когда приступаешь?