Текст книги "Трое в новых костюмах"

Автор книги: Джон Бойнтон Пристли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

– Ничего я не собираюсь у нее спрашивать, – сказал Герберт. – Тем более про тебя. Бог с ней.

– Как хочешь, но я довольно много времени – и денег, я ведь за себя сама плачу – потратила у нее в баре и в других таких местах. Просто убивала вечера. И я говорю, все не так, надо взяться всем вместе и сделать, чтобы стало лучше, это мое убеждение, а что я для этого сделала, кроме разговоров, да раза два выступила на заводских собраниях? И знаю я мало, но не учусь. На заводе, правда, работала хорошо, да это было легко.

– Даже если на заводе легко, – встал на защиту Герберт, – а каково было жить вдали от дома и знать, что там всё разбомбили, и… и про своих братьев, и про все остальное? Забросили сюда, и работай, когда ничего не известно. Нет, Дорис, не могло это быть легко.

– Ты очень славный, Герберт, просто очень. Я даже не думала. Думала, ты надежный… основательный… это – да, но не такой. Вот что! – Она остановилась, обеими руками ухватила его за лацканы и поцеловала, как раньше, на берегу. – Нет, нет, теперь дай мне поговорить. Пока идем. Знаешь, мне уже сколько лет? Двадцать шесть! А тебе сколько?

– Двадцать семь, – сразу ответил Герберт. И засмеялся. – Ты так сказала, как будто тебе пятьдесят.

– Мне иногда и кажется, будто не меньше. Будто вся жизнь прошла, пока я работала в сборочном цехе или лясы точила да пропускала стаканчик за стаканчиком в какой-нибудь «Короне». Кажется, бог весть сколько лет прошло с тех пор, как я жила дома и работала продавщицей. Я тогда ничегошеньки не знала.

– Ты же говорила, что и теперь мало знаешь, – напомнил он.

– Так то совсем другое, глупый. Я мало знаю теперь о том, что нужно знать людям, – о политике, экономике, о таких вещах.

– Да, я тоже. Хотя нам кое-что рассказывали в армии. Но мы можем выучиться.

– Мне бы уже пора было выучиться, – сердито сказала она. – О чем я тебе и толкую. А тогда, давно, я ничего не знала про жизнь. Что люди на самом деле думают, что чувствуют, к чему стремятся, как парни себя ведут, ну и все такое.

– Вот это, про парней, мне не понравилось, – честно признался Герберт. – И ничего смешного…

– Конечно, ничего, Герберт, я просто не удержалась. У тебя это так мрачно прозвучало. Ну вот, здесь я живу, второй дом. Хозяйка – миссис Томпсон. Она сначала меня терпеть не могла, но теперь мы с ней вполне ладим. Люди вообще всегда оказываются не такие уж плохие, если с ними сойтись поближе. Верно? Даже если тебе не по вкусу, как они разговаривают и поступают, ты начинаешь понемногу понимать, отчего это они. Вот миссис Томпсон, например, убеждена, что ей обязательно надо опять выбрать в парламент тори, а иначе поделят все имущество, и одна из ее двух розовых ваз достанется миссис Фланаган, соседке. И бесполезно с ней спорить. Бог с ней, с миссис Томпсон. Давай постоим тут минутку, и я пойду.

Они стояли, и каждый, волнуясь, вглядывался в смутно белеющее незнакомое лицо другого и ждал чуда, чуда понимания и доброты.

– Ну что? – короткий вопрос прозвучал у нее, как вздох.

– Что? – заметно дрогнувшим голосом отозвался он.

После этого они замолчали, по в воздухе между ними дрожали невысказанные вопросы: Кто я? Кто ты? Что ты думаешь обо мне? Как мы будем жить дальше?

Вдруг ее настроение опять резко переменилось, и она уже говорила Герберту, яростно и настойчиво:

– Слушай, Герберт, что бы ни было, только не отступайся от своих теперешних мыслей! Не позволяй превратить себя в благополучного обывателя и не разучись думать. Никогда не верь, будто можно будет и дальше жить по-старому, не болея за других. Мы все между собой связаны, Герберт, хочется нам этого или нет, – такова жизнь – и если мы не будем все вместе работать и думать друг о друге, тогда останется только ненависть, и страдание, и кровь рекой. Честное слово, поверь!

– Я думаю, ты права, Дорис. Я, правда, еще толком в этом не разобрался, как-то времени вроде не было, но я начинаю думать так же, как и ты. Но понимаешь, я же только что вернулся…

– Понимаю я, понимаю! – страстным шепотом отозвалась она. – Ты был на войне. Ты воевал. И тебе хочется немного перевести дух, пожить легко и беззаботно. Нет, нет, конечно, ведь это так естественно. Но пока ты будешь прохлаждаться, они вынут у тебя сердце, Герберт. Можешь не думать обо мне, это – как тебе захочется, но ради Господа, не сгибайся перед ними, а пободрствуй и повоюй еще немного – ради всех нас. Тебе, может быть, кажется, что мы этого не стоим, но мы стоим, поверь, потому что мы и ты – одно, у нас общая жизнь, и если ты попробуешь отгородиться, это будет смерть. Так уж устроено, Герберт. Слушай, мне пора.

Он обнял ее за плечи.

– Мне бы не хотелось искать тебя по пивным…

– И не надо, чтобы искал. Теперь ты знаешь, где я живу, вот тут, у миссис Томпсон, дом номер пять. Правда, теперь, наверно, мне тут жить уже недолго.

– Могу я увидеться с тобой завтра? Завтра суббота.

– Нет, – ответила она спокойно и очень серьезно. – Не потому, что я занята завтра или не хочу тебя видеть. Хочу. Но это рано. Ты меня понимаешь, Герберт? Я должна немного о тебе подумать. И хочу, чтобы ты подумал обо мне. Не будем торопиться.

– Да, но ты же сама сказала, что тебе жить здесь недолго. Тогда в воскресенье? В воскресенье днем? Ну, пожалуйста!

– Хорошо, – поколебавшись, сказала она. – После половины третьего, на этом месте. Доброй ночи, Герберт.

– Доброй ночи, Дорис.

Он постоял, пока за ней, щелкнув, закрылась дверь. И пошел домой. Там было всего каких-нибудь две-три мили ходу, он даже и не заметил, как добрался до «Четырех вязов», потому что двигался словно во сне. Но в этом сне он ощущал тоскливое беспокойство, какое испытывает человек, переходящий из одного мира в другой, из темного ночного закоулка, который должен был бы стать его домом, но еще не стал, а был пока только смутно белеющим лицом и тихим шепотом под звездами, – к горящему очагу и уютной постели, которые раньше были его домом, но больше никогда не будут. Молодой человек в сером костюме, только что вернувшийся с войны и уже павший жертвой…

7

Вечером в пятницу, часов около десяти, Эдди Моулд, спотыкаясь, добрел до дверей своего домика. Не пьяный и не трезвый, а просто оглоушенный. Весь день, не заглядывая домой, он бродил где-то за Кроуфилдом, нося в сердце недоумение и обиду, а под конец завернул в мрачную, грязную пивнушку у Банстерской дороги, там выпил несколько кружек пива и затеял многословную путаную ссору с двумя фермерскими работниками; когда же они обозлились, обозлился еще пуще них и позвал их выйти на улицу. Тут вмешалась хозяйка, несимпатичная толстуха, с самого начала кисло смотревшая на Эдди, и велела ему убираться туда, откуда пришел; и все, сколько там было посетителей, держали ее сторону. За Эдди не вступился ни один.

Дома настроение у него не поправилось, не с чего. Наоборот, там все выглядело еще беспросветнее, чем утром, когда он уходил, – тоска и запустение, словно какое-то злое начало, тайное недоброжелательство, непонятно отчего теперь грозившее ему со всех сторон, похозяйничало у него в доме, не оставив и следа от былого уюта. Эдди огляделся с омерзением: это уже был не его дом. Он нашагался и устал, но спать не хотелось. Хотелось одного: поговорить по душам с каким-нибудь хорошим, добрым человеком. Единственно кто пришел в голову, это вдова бедняги Фреда Розберри, она жила поблизости, через несколько домов. На пути сюда он заметил свет у нее в окне и теперь, несмотря на поздний час, решил, что попытает удачи.

Потом, когда она уже вышла на освещенное крыльцо, одетая, спокойная и чуть испуганная, ему подумалось, что, наверно, это было с его стороны неправильно.

– А, это вы, мистер Моулд, – с облегчением произнесла она, когда узнала Эдди. И после маленькой заминки пригласила: – Ну что ж, заходите, пожалуйста.

Он вошел следом за нею, ощущая себя огромным, неповоротливым, нечистым. Последний раз брился два дня назад, и новый коричневый костюм, должно быть, имел сейчас такой вид, будто в нем выспались под забором. Миссис Розберри занималась шитьем и слушала радио. Пока она выключала приемник, Эдди осмотрелся: комнатка прибранная, уютная, не то что его холодное, заброшенное жилище.

– Садитесь вон туда, мистер Моулд, – кивнула она, а сама села на прежнее место и взялась за свое рукоделие. Когда они уже сидели друг против друга, она сказала: – Вы, по-видимому, пришли справиться о своей жене?

– Ну да, – пробормотал он неопределенно и робко заглянул в ее бледное, серьезное лицо.

– Она действительно была здесь, – твердо произнесла она и посмотрела на него довольно строго, – но потом, сегодня утром, уехала к матери. Она, могу вам сказать, была ужасно расстроена.

Настоящий разговор как-то не получался, к тому же Эдди сильно устал, отупел – перебрал пива, и в голове у него была каша.

– Я тоже, – невнятно пробормотал он. – Да и вы бы на моем месте так. После всего как она себя вела.

Миссис Розберри отложила шитье.

– Я не говорю, что она права, мистер Моулд. Разумеется, нет. Я ей так и сказала. Здесь многие вели себя так, что стыдно и противно было смотреть. Но ее случай все-таки особенный, мистер Моулд, уверяю вас.

Ее черные глаза засверкали, к щекам прихлынул румянец, – она даже похорошела.

– Чем это? – Он презрительно искривил губы.

Она ответила, хотя и не сразу:

– Ведь она потеряла ребенка. Она мне рассказывала, что после этого все и началось, и я вполне ей верю. Меня, во всяком случае, спасли дети. Если бы мне не приходилось о них заботиться, я не знаю, что бы с собой сделала. Когда у женщины умирает ребенок – а муж находится так далеко, и война все не кончается и не кончается, – она может дойти до крайности. Женщине всегда нужен кто-то – и если у нее никого нет, а случается горе, и ничего не светит впереди, – тогда она способна на что угодно, лишь бы как-то отвлечься. Так что у вашей жены есть смягчающие обстоятельства, мистер Моулд.

Эдди обдумал ее слова; мысли у него работали замедленно.

– Может, и смягчающие – если один раз удариться в загул. А она постоянно так себя вела.

– Откуда вы знаете, что постоянно?

– По бутылкам, – объяснил он. – Да еще от людей наслушался.

– Я бы не советовала вам особенно слушать, что люди говорят. Есть такие, наговорят всякого.

– Что сталось у нас тут с народом? – вспыхнул он. – Из-за их недомолвок да ухмылок еще в тысячу раз хуже. Что я им сделал? Кто из нас изменился, я или они?

Она посмотрела на него сочувственно, но ничего не ответила.

– Вот что я вам скажу, миссис Розберри, – проговорил он, немного успокоившись. – Если бы она хоть ждала меня дома, когда я вернулся, и объяснила бы мне все, как, видать, объяснила вам или как вы сами мне вот сейчас растолковали, – что, мол, настрадалась из-за маленькой, и все такое, а потом бы сказала: «Я неправильно себя вела, Эдди, и очень сожалею», в таком роде, тогда бы, по мне, получилось совсем бы другое дело. Но ее вообще даже дома не было. Распечатала мою телеграмму и снова запечатала – мол, не читала. А потом является с таким видом, будто вообще ничего особенного и не случилось…

– Я знаю, знаю! – взволнованно сказала миссис Розберри. – Это она сделала неправильно, и уже сама понимает.

– Еще бы! – Эдди не мог больше усидеть на стуле. Он поднялся, покачиваясь и глядя в пол, стараясь подобрать подходящие слова. Но обида накипала, и он заметался по комнате, от двери к столу, покуда наконец не остановился снова перед хозяйкой.

– Слышали бы вы наши разговоры на фронте – о том, как все будет, когда мы вернемся. У нас часами могли об этом говорить. С чего ни начнется разговор, обязательно приходит к этому: «Вот ужо, подождите, ребята!» И представьте, я вернулся, на душе радостно, штатский человек опять, и весь свет мне друг и брат, а получилось все не то, все наперекосяк, и я вам честно скажу, миссис Розберри, как подумаю, так прямо, кажется, разнес бы все на куски к чертовой матери!

– Нет, нет! – огорченно вскрикнула она. Она уже тоже поднялась со стула.

– Простите меня за грубое выражение, миссис Розберри, – повинился он. – Я не хотел – сорвалось. Извините.

– Я не об этом, мистер Моулд, – горячо возразила она, глядя на него с состраданием. – Я понимаю ваши чувства, но поверьте, все, что вас мучает, на самом деле – не так плохо, как представляется, право!

Может быть, на него подействовал ее сострадательный взгляд. Или просто сам ее вид, как она стояла перед ним, такая славная и добрая. Только он сделал в направлении к ней несколько шагов и протянул руки, даже не зная, чего ему надо. Но увидел, как она отшатнулась, как в глазах у нее мелькнул испуг – или отвращение? – и остановился.

– Я… я хочу как-нибудь выбрать время и поговорить с вами о Фреде, – запинаясь, сказала она. – Но сейчас уже поздно. По-моему, сейчас вам пора уходить, мистер Моулд, вам не кажется?

– Да, да, мне пора, – пробормотал он, не поднимая глаз. – До свидания.

Эдди добрел до своего дома, страшно подавленный. Что он ни делает, все получается не слава Богу. И некуда от этого укрыться. Любая самая паршивая ночевка вне радиуса действия минометов – все было бы лучше, чем то, что с ним здесь происходит. Ей-же-ей, даже под бруствером в окопе, с трясучкой в брюхе, он не чувствовал себя так погано. Мрачный, растерянный, лег он в постель. Уснуть, скорей бы уснуть! Но сон к нему пришел далеко не сразу.

Субботнее утро, да только какой это праздник? Нечем даже позавтракать, накануне забыл купить. Но идти в деревню смертельно не хотелось, поэтому, несмотря на голод, он обошелся чашкой крепкого чая и сигаретой. А потом хмуро огляделся и решил прибраться в доме. Работал невесело, но тщательно и управился ровно наполовину, когда, как на грех, Бог принес первого гостя: раздался стук в открытую дверь, и вошел мистер Дроден, пастор, сильно поседевший, но по-прежнему румяный и улыбчивый. Уж он-то не остался без завтрака.

– Вот это прекрасно! – весело воскликнул мистер Дроден. – Мы только что вернулись с войны и уже взялись за свою долю домашней работы! Хотя для того, кто служил в армии, это, должно быть, сущие пустяки, а? Ну, как поживаете?

– Да ничего, – буркнул Эдди.

– А миссис Моулд, надо понимать, отправилась за покупками.

– Нет. Она уехала к матери.

Мистер Дроден сел, положил на пухлые колени шляпу, прижал поля мягкими ладонями, согнал с лица улыбку и озабоченно посмотрел на Эдди.

– Мне очень прискорбно это слышать. До меня уже дошли – довольно кружными путями – слухи о том, что вы поссорились, и я отчасти по этой причине и явился. Правда, я надеялся, что мои сведения ложны, – в деревне распространяется много глупых сплетен, – но, как видно, так оно и есть?

– Все так, – подтвердил Эдди, напрягая скулы.

Мистер Дроден снова украсился улыбкой.

– Может быть, мы с вами раскурим трубки и все тихо-мирно обсудим?

– Вы раскуривайте, если хотите, – сухо ответил Эдди. – У меня трубки нету.

– Сигарету, в таком случае? У меня есть с собой.

– Да нет, спасибо. Не тянет сейчас курить.

И разговаривать тоже не тянет – подразумевал его неприветливый тон.

Мистер Дроден, разговаривая, принялся возиться с кисетом и трубкой, будто показывал и пояснял, как ими пользоваться.

– Сейчас такие времена, что… надо все тщательно обдумывать… и советоваться. Из-за войны у всех нас получился как бы перерыв в жизни…

– Не у всех, однако же.

– В каком смысле? Я вас не совсем понял, Моулд.

– У многих парней, которых я знал, с которыми служил вместе, получился не перерыв, а конец жизни.

– Я не согласен, что это конец их жизни… и сожалею, что таково ваше мнение… но теперь я понял, что вы имели в виду. И все-таки для большинства из нас, как я уже сказал, из-за войны получился в жизни довольно долгий перерыв.

– И потом еще, – упрямо продолжал спорить Эдди, – вроде считалось, что после войны мы начнем жить по-новому.

– О, да-да, разумеется, – сердечно закивал мистер Дроден. – Мы все надеемся, что это удастся осуществить в какой-то мере. Правительство разработало план. Вы наверняка слышали об этом.

– Слышать-то слышал…

– Но сейчас мы говорим о делах более личных, – поспешно продолжал мистер Дроден, словно бы недовольный сомнением в голосе Эдди… – У вас тут произошла ссора, но я надеюсь, что очень скоро нам удастся все уладить. Чуточку терпимости, – жизнерадостно порекомендовал он, – больше понимания бед и трудностей друг друга, в духе христианского милосердия и прощения и с той и с другой стороны. Ну, как?

Эдди молчал. Мистер Дроден заполнил неловкую паузу новой серией приемов раскуривания трубки.

– Мы смотрим на вас, молодежь, – с натужной улыбкой вновь заговорил мистер Дроден, – на вернувшихся с войны героев-победителей…

– Никакие мы вам не герои-победители! – вскинулся Эдди. – Я лично не герой. И никогда не метил в герои.

– Вот это верно. Это по-британски…

– Не в том дело, мистер Дроден. По-британски или там еще по-каковски, – нет особой разницы. Все парни как парни – кроме наци, понятно, но у этих просто-напросто мозги набекрень. Я не герой. А самый обыкновенный парень. Пришел с войны, где одно дерьмо, и кровь, и убивают людей. Я видал такие разрушения, что не поймешь, это ратуша была или свинарник. Видал людей, сгоревших заживо. Этого быть не должно было.

– Ну конечно, не должно, – согласился мистер Дроден. – Но вы ведь понимаете, нацисты…

– Знаю. Все это я слышал! – горячился Эдди. – И нацистов видел своими глазами. Они психованные. Но я вот не пойму, кому это раньше было не ясно? Кто их напустил на людей? И дал им такое преимущество на старте? Почему всех этих типов. Гитлеров всяких и Гимлеров, давным-давно не заперли в дурдом, не вздернули на виселицу как кровавых убийц? Кто это так все устроил, что мне пришлось несколько лет своей жизни потратить на то, чтобы их выловить?

– Ну, это вопрос политический, – сказал мистер Дроден. – Мы, разумеется, допустили ошибки…

– Что-то я не слышал, чтобы хоть кто из наших руководителей признался, что допустил ошибки. Этот старикашка, как там его, наш премьер, не идет ко мне и не говорит: «Слушай, Эдди Моулд, я тут наделал ошибок, ты уж прости». Как бы не так! Но вы говорите, что с этим покончено и мы начинаем новую жизнь. Кто же это ее начинает, хотелось бы знать? Назовите хоть несколько имен у нас в Кроуфилде. Что они затеяли, как взялись за дело? Я бы вот мог кое-кого назвать, да только ничего нового они не начинают. А разговаривают и смотрят так, что можно подумать, я с отсидки вернулся, а не с войны. Но этого тоже не должно быть, как крови и дерьма там, откуда мы вернулись. Что нам нужно, что лично мне нужно…

Он замолчал, ища подходящие слова, чтобы выразить мысль.

И в эту минуту на пороге появился сержант Паркинсон из Бэнфордской полиции. Когда Эдди уходил в армию, Паркинсон был рядовым констеблем, но с тех пор получил повышение. Эдди знал его издавна и порядком недолюбливал. Берт Паркинсон и рядовым-то вечно придирался и лез не в свое дело, а уж теперь от него и подавно ничего хорошего ждать не приходилось. К тому же он сейчас прервал Эдди, когда тот пытался сказать что-то важное.

– Проходите, не стесняйтесь, – саркастически пригласил его Эдди.

– А что, дверь открыта, – оправдываясь, заметил сержант Паркинсон. – О, с добрым утром, мистер Дроден. Не знал, что вы здесь.

– Ясно, не знали, – огрызнулся Эдди, с ненавистью глядя в обветренное лицо полицейского. – Некогда было поинтересоваться. Ну, чего вам?

Сержант, почтительно поглядев на пастора, который не выказывал намерения уходить, ответил:

– Ничего срочного. Зайду в другой раз.

– Да ладно, – сказал Эдди. – Выкладывайте.

– Может быть, вам лучше без меня? – Мистер Дроден стал подниматься.

– Честно сказать, я со своей стороны буду только рад вашему присутствию, мистер Дроден, – сказал сержант Паркинсон.

– Ну… в таком случае… – улыбнулся мистер Дроден.

Эдди перевел раздраженный взгляд с одного своего гостя на другого. Ишь как спелись, ну прямо душа в душу. Непонятно только, что им надо от него?

Сержант Паркинсон откашлялся, устремил на Эдди суровый взгляд и официальным тоном проговорил:

– Я получил на вас несколько жалоб, Эдди Моулд. Одна – в связи с вашим поведением в питейном заведении «Солнце». Грубо выражался и грозил побоями. Ну ладно, я посмотрел сквозь пальцы. Но вот опять поступила жалоба. Вчера вечером в «Колоколе». Нарекания те же.

– Вот именно. И я еще кой-чего могу от себя добавить, – раздалось с порога у Эдди за спиной. Это была миссис Могсон.

– А ну, проваливай отсюда! – заорал на нее Эдди. Она напугала его, подойдя сзади, и он вконец разозлился. – Вон!

– Вот видите! – воззвала старуха к государству и к церкви. – А у меня тоже жалоба. Кричат тут, ругаются по-всякому и до глубокой ночи дочке моей спать не дают. Возмутительно. То одно тут было безобразие, теперь другое.

Тут Эдди рванулся к ней, она завизжала и отскочила от порога. На самом деле он хотел просто захлопнуть дверь перед ее наглым носом, но она подняла крик, будто он бросился на нее с кулаками. Сержант Паркинсон поспешил ему наперерез, однако Эдди все-таки успел закрыться от вредной старухи.

– Вот и все, – отдуваясь, проговорил Эдди. – Пусть не лезет. Разоралась старая чертовка на чужом пороге. Пакостница!

– Тут вы, может, и правы, – строго сказал сержант. – Однако же это еще одна жалоба. Ведь верно, мистер Дроден?

– Да, да, – поспешно подтвердил мистер Дроден. – Прискорбно. Очень, очень прискорбно. Так что же вы хотели сказать, сержант?

– Я вот что как раз собирался ему сказать, – начал сержант Паркинсон, будто Эдди вообще тут и не было.

– А собирались, так и говорите! – не стерпел Эдди. – Да поживее, и катитесь к чертовой матери!

– Опять грубые выражения. Совсем распоясался. И при ком! – Сержант осуждающе покачал головой. – А собирался я сказать вот что. Вы тут не в армии, Эдди Моулд. Вы гражданское лицо и будьте добры вести себя по-граждански. Иначе у вас будут неприятности – серьезные неприятности. Не воображайте, что раз вы вернулись, то можете делать тут что вам нравится.

– Что мне нравится? – возмутился Эдди. – Нравится? Да я ничего и не сделал еще, чего хотел!

Мистер Дроден поднял большую белую ладонь, призывая к спокойствию и Эдди, и рвущегося в бой Паркинсона.

– Нет, нет! Только не будем выходить из себя. Сержант Паркинсон о вас же заботится, его слова – чисто дружеское предостережение…

– И пусть убирается со своими дружескими предостережениями! – орет Эдди. – Я не обязан терпеть, чтобы полицейские сержанты врывались в мой дом. И пасторы, между прочим, тоже…

– Ну, довольно, хватит. – Мистер Дроден величественно поднимается и обращается к сержанту: – Тут имели место кое-какие семейные неприятности, и я надеялся, что, выкурив трубку-другую и поговорив как мужчина с мужчиной…

– А я не желаю выкуривать трубку и говорить как мужчина с мужчиной! – раздается глас Эдди, вопиющего в пустыне раздражения и безысходности.

– Одно дело – что вы желаете или не желаете, и совсем другое – что вам следует делать, – наставительно произносит сержант Паркинсон. – Вы вот мистера Дродена слушать отказываетесь. Меня слушать отказываетесь…

– Так точно. И миссис Могсон тоже отказываюсь. Это уже трое. И еще наберется немало, кого я слушать не собираюсь. Так что двигайте отсюда! – Он свирепо смотрит на них, не произнося больше ни слова. Но потом в душе у него происходит как бы всплеск горечи. – Что это с вами со всеми? С ума, что ли, посходили, или это я не в себе? Потому что я, ей-богу, не понимаю, где я очутился. Если и дальше так пойдет, я не знаю, что могу с кем-нибудь сделать.

– Ничего вы ни с кем не сделаете, – произнес сержант Паркинсон, распахивая дверь перед мистером Дроденом. – И имейте в виду, что я больше вас предупреждать не буду. Прошу вас, мистер Дроден.

Мистер Дроден обернулся напоследок и бросил на Эдди укоризненный взгляд.

– Постарайтесь успокоиться и немного подумать. Помните о своих новых обязательствах, Моулд. И в любое время, если вам…

– Всего хорошего!

Эдди отвернулся от двери. Он был очень зол, в особенности на Паркинсона; но зол он был и на себя. Он знал, что вел себя неправильно, но правильно себя вести у него никак не получалось, словно существовал какой-то таинственный широкий заговор, цель которого – навлечь на него, Эдди, всеобщее осуждение, в том числе и его собственное.

Поразмышляв на эту мрачную тему, он вернулся к уборке. Все-таки какое-то занятие. Если он не может навести порядок в собственных тоскливых мыслях, зато хоть наведет порядок у себя на кухне. Вскоре он сделал открытие: в чулане, позади двух бидонов нашлась бутылка виски в форме плоской фляги, почти полная. Сначала Эдди понюхал, действительно ли это виски? Потом сделал глоток, удостоверился: виски, притом высшего качества. А раз виски, значит, его можно выпить. И Эдди принялся пить. Он выпил всю бутылку большими, огненными глотками.

Люди оборачивались, когда он брел по улице в пивную «Руно» прикупить пару кружек пива – от выпитого виски у него разыгралась невыносимая жажда – и мясного пирога или бутербродов, что там найдется подходящего. Ну и пусть глазеют. В «Руно» на него тоже косились. И на здоровье. Ему ни до кого дела нет, и пусть к нему тоже не лезут. А если кому охота выяснить отношения, он отлынивать не станет, черт бы их всех побрал. Он так и сказал двоим в пивной, и они ответили, что им ничего выяснять не охота. Потом они ушли. Там в баре их было еще несколько, но те помалкивали, только глаза на него пялили. Ну, он тоже на них взглянул разок-другой. Сволочи.

А потом он разглядел среди прочих лицо друга. По крайней мере, так ему показалось. Лицо было старческое, в морщинах, с ухмылкой. Эдди знал его всю жизнь, только вот сейчас забыл, чье оно.

– Вроде знакомый, а? – с трудом промямлил он. Язык плохо слушался. И скулы затекли, намолчался в этой паршивой дыре.

– Как же, как же, Эдди! – отозвался старый, еще больше обнажив голые десны. – Чарли я, Чарли Шатл с фермы «Четыре вяза». Вот с эдаких пор тебя знаю, парень.

– А, ну да, – кивнул Эдди. – Старый Чарли. Старый миляга Чарли. Выпьем со мной, Чарли?

– А чего, спасибо, – закивал старик. – Не откажусь пропустить стаканчик горького.

– Получите пинту! – Эдди кричит: – Эй, налейте Старому Чарли пинту горького! Живо!

Это не понравилось. На него снова посмотрели искоса – но пинту подали.

– Наилучшего здоровьица! – произнес Старый Чарли. – А ты как поживаешь, Эдди, в наши беспокойные времена?

– Да не знаю, – пожал плечами Эдди. – Я только что вернулся, понимаете? И как поживаю, сам не знаю. Не так чтобы особо хорошо, пожалуй, – нет, хрен его дери, не так чтобы особо хорошо!

Старик подмигнул.

– Нагрузился нынче, парень, как я посмотрю, а? Накачался малость?

– Ваша правда, Чарли. Но не пьян, нет. И не думайте даже говорить, что, мол, я пьян.

– Да нет, что ты. – Старик захихикал. – В самый раз, вот что скажу. В самую меру.

Эдди не очень понял смысл его слов, но спорить не стал. Старый Чарли не внушал ему ни беспокойства, ни подозрений. Старый миляга Чарли. И тут Эдди вспомнил про Старого Чарли нечто существенное.

– Слушайте, Чарли! – закричал он. – Вы же работаете у Кенфордов, точно? Всю жизнь у них! А я и забыл. Ну, как там Герберт?

Чарли поднял умудренные глаза над пивной кружкой.

– Был у меня с ним разговор… об теперешнем военном времени и по прочим вопросам… и теперь он размышляет, по лицу видать, что я его заставил задуматься.

Старик самодовольно хихикнул.

– А то он без вас мало думал, – заспорил Эдди. – Мы с ним вместе служили, понятно? Уж кто-кто, а я его знаю хорошо. Лучший капрал на свете, Герберт Кенфорд!

– Хороший парень, смирный, – кивнул Старый Чарли. – Мы с ним о чем, бывало, ни толковали. Не то что его брат, с этим не поговоришь, с мастером Артуром, он все сам знает. Он тебя и слушать не станет. А вот мастер Герберт, он слушает. И на заметку берег.

– Да и не в том только дело, – подхватил Эдди, взволнованный неясной мыслью, не вслушиваясь в слова Старого Чарли. – Тут такого насмотришься, что каждый задумается. Я вот, например, стал думать.

– О чем же, Эдди?

Эдди нахмурился. Вопрос был преждевременный, над ним еще нужно было поломать голову.

– Да вот, понимаете, обо всем, – пробормотал он. – Много чего надо обмозговать, Чарли. Разложить по полкам… и то и се… – задумчиво протянул он.

И как на грех, именно в этот неудачный момент должен был вмешаться в разговор возчик Эрни Вильямс, самая луженая глотка в Кроуфилде.

– Эй, да ты, я вижу, вернулся, Эдди! Ну как жизнь, в порядке? Ишь у тебя какой костюм новенький, ты смотри поаккуратнее с ним. А что это Старый Чарли тебе рассказывает?

Старый Чарли Эрни Вильямса недолюбливал, он втянул голову в плечи и предоставил отвечать своему собеседнику.

– У нас серьезный разговор, – буркнул Эдди, раздосадованный вмешательством.

– У вас и вид такой. Серьезный.

– Не все тебе равно, какой у нас вид? Ты и сам не ахти как выглядишь, черт бы тебя драл! Удались.

– Э, э! Ты здесь не хозяин. Понятно?

– И ты не хозяин.

Два здоровяка стояли лицом к лицу, испепеляя друг друга взглядами. Старый Чарли решил потихоньку ретироваться.

– Ну, ну, к чему ссориться, ребятки? – попробовал было он их образумить, но никто не обратил на него внимания.

По правде сказать, Эдди тоже недолюбливал Эрни Вильямса, между ними и в прежние годы случались стычки. Правда и то, что было у него такое предчувствие: этот день непременно кончится для него отчаянной дракой. Но все-таки, когда они стояли вот так, дыша враждой и выжидая, кто первым сделает следующий ход, в его затуманенной голове еще мелькнула мысль, что это все – бессмыслица, что это – одна большая необъяснимая неправильность, обложившая его со всех сторон.

Но Эрни Вильямс отступил на шаг, допил свое пиво и поставил стакан на стойку. Эдди тоже допил пиво из своей пинтовой кружки и поставил ее на ближайший столик. Обернулся – Эрни Вильямс уже был наготове. И тут Эдди забыл, что все это – бессмыслица. А только видел перед собой ненавистную, мясистую рожу Эрни Вильямса.

– Заруби на носу, – произнес Эрни. – В других местах у тебя, может, и получается командовать, но здесь, при мне, – не выйдет! Ясно?.. Ах нет?

– Нет!

Разозленный не столько словами, сколько презрительной гримасой Эрни Вильямса, Эдди ринулся на него, ничего перед собой не разбирая, но был остановлен и отброшен свирепым ударом в грудь. От этого туман у него в голове сразу рассеялся, прошло ощущение, будто он говорит и действует сквозь сон, и накатило бешенство.

Хозяйка пивной на пару с дочкой пронзительно завопили; посетители, обступив дерущихся кольцом, пытались их разнять; Эрни Вильямс исхитрился провести несколько ударов; но Эдди наседал, мелькали тяжелые кулаки, били, крушили, и скоро окровавленный, пыхтящий Вильямс был повержен. А Эдди под всеобщий гам на подкашивающихся ногах вышел за дверь, прижимая платок к глазу, который к утру заплывет синяком. И, слепо спотыкаясь, направился домой.