355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джоди Линн Пиколт » Уроки милосердия » Текст книги (страница 1)
Уроки милосердия
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 18:53

Текст книги "Уроки милосердия"


Автор книги: Джоди Линн Пиколт



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Джоди Пиколт
Уроки милосердия

Сюжет романа – художественный вымысел. Исторические события, имена действительно живших людей и названия реально существующих мест упоминаются сознательно. Остальные имена, герои, места и события являются плодом авторского воображения.


Слова благодарности

Толчок к написанию этой книги дал «Подсолнух» Симона Визенталя. Когда Визенталь находился в нацистском концлагере, его привели к кровати умирающего эсэсовца, который хотел исповедаться и получить прощение у еврея. Вставшая перед Визенталем нравственная дилемма послужила началом многочисленных философских и этических размышлений о том, как развиваются отношения между жертвами геноцида и преступниками, – они-то и заставили меня задуматься, что бы произошло, если бы с подобной просьбой много десятилетий спустя обратились к внучке узницы-еврейки.

Создание романа об одном из самых ужасных преступлений против человечества – грандиозная задача, поскольку, даже если произведение является художественным вымыслом, правильно расставить акценты означает отдать дань уважения тем, кто выжил, и почтить память тех, кому выжить не удалось. Я в неоплатном долгу перед людьми, чья неоценимая помощь вдохнула жизнь в сегодняшний мир Сейдж и мир прошлого Минки.

За то, что меня научили печь хлеб, за самое вкусное исследование в своей карьере хочу выразить благодарность Мартину Филиппу. Моя благодарность Элизабет Мартин и книжному магазину One More Page Books в Арлингтоне, штат Вирджиния, за то, что научили меня печь с целью получить выгоду.

За истории из жизни в католической школе хочу поблагодарить Кэйти Десмон. За помощь в написании балетной терминологии, которой пользовалась Дара, спасибо Эллисон Сойер. За объяснение, как проводятся занятия по групповой психотерапии, моя благодарность Сьюзан Карпентер. За консультации, связанные с подготовкой к возбуждению дела, правовые вопросы и вопросы, связанные с военным трибуналом, выражаю благодарность Алексу Уайтингу, Фрэнку Морану и Лайзе Гешейдт.

Во время написания книги я выставила на аукцион имя героя, чтобы помочь собрать деньги в фонд защиты прав геев и лесбиянок. Благодарю Мэри Деанжелис за ее щедрость, за то, что позволила назвать своим именем лучшую подругу Сейдж.

Спасибо Эли Розенбауму, начальнику подразделения стратегии и политики отдела особых преступлений при Министерстве юстиции, настоящему «охотнику за нацистами», который нашел время, чтобы научить меня тому, чем занимается сам, позволил создать героя, основываясь на своем опыте, – он до сих пор способен растопить даже сердце дракона! Я невероятно признательна миру, что есть такие люди, как он, которые неустанно выполняют свою работу. (И я ценю то, что он позволил мне вольность относительно скорости, с которой историки получают информацию из Управления национальных архивов и учетных документов, – в действительности это занимает дни и недели, а не минуты.)

Я благодарна Полю Вайзеру, который преподал мне первый урок истории Третьего рейха, и Штеффи Глейдбеку, который обрисовал перспективы Германии. Я в долгу перед доктором Питером Блэком, старшим научным сотрудником американского Музея холокоста, который отвечал на мои бесконечные вопросы, с неизменным терпением исправлял неточности, помог по крупицам воссоздать принципы воспитания нациста и прочел мою рукопись, чтобы добиться исторической аккуратности. Я не кривлю душой, когда заявляю, что без его участия написание этой книги было бы невозможно.

Благодарю команду Джоди Пиколт в издательстве «Emily Bestler Books/Simon & Schuster»: Каролин Рейди, Джудит Курр, Кейт Цетруло, Каролин Портер, Криса Лёреда, Жанну Жи, Гари Урда, Лайзу Кейм, Рэчел Цугшверт, Майкла Селлека и всех остальных, которые помогают моей карьере развиваться. Спасибо классной команде пиарщиков: Дэвиду Брауну, Ариэль Фредман, Камилле Макдаффи и Кэтлин Картер Црелак, которые умеют так же увлечь читателей моей новой книгой, как увлечена ею я. Эмили Бестлер, я ценю твои наставления, твою дружбу, преданность моим произведениям и способность найти самые лучше веб-сайты, продающие книги.

Лаура Гросс, с юбилеем! Спасибо за информацию об Oneg Shabbat («радость субботы»), за то, что позволила Сейдж влезть в твою шкуру, а больше всего за то, что ты мой друг.

Спасибо моему отцу за то, что он читал седер голосом Дональда Дакка, когда мы были детьми, и моей маме. Я знаю, что она невероятная женщина, но когда я только заикнулась о том, что мне нужно найти кого-нибудь из жертв холокоста, через день у меня уже были имена и номера телефонов. Она вымостила мне дорогу, когда я писала книгу. И я безмерно ей благодарна.

Мне трудно выразить благодарность всем людям, перед которыми я в неоплатном долгу. Во время написания романа мне довелось пообщаться с группой удивительных людей – жертв холокоста, чьи воспоминания о войне в деревнях, в городах, о гетто и концлагерях дали пищу моему воображению и позволили создать образ Минки. И хотя Минка пережила те же ужасы, что описывали мне бывшие узники концлагерей и нынешние «охотники за нацистами», ее образ – полностью плод моего воображения, она не списана ни с одного из тех, с кем я встречалась или беседовала. Для меня огромная честь, что эти люди открыли мне свои сердца и двери домов. Спасибо, Герда Вайсман Клейн, за мужество и писательский талант. Спасибо, Берни Шиир, за честность и благородство души, когда делились со мной пережитым. И спасибо вам, Маня Сэлинджер, за смелость, за то, что позволили погрузиться в свою жизнь, за то, что стали мне бесценным другом.

И последнее. Огромная благодарность моей семье: Тиму, Кайлу (который обладал даром предвидения и стал изучать немецкий, пока я писала эту книгу), Джейку и Саманте (которая сочинила для меня пару абзацев о вампирах). Вы четверо – история моей жизни.

Посвящается моей маме, Джейн Пиколт.

За то, что ты научила меня, что в жизни нет ничего дороже семьи.

И потому что спустя двадцать лет опять настала твоя очередь

Отец заранее обсуждал со мной все детали своих похорон.

– Аня, – говорил он, – никакого виски на похоронах. Хочу самое лучшее вино из черной смородины. И запомни, никаких слез. Только танцы. А когда меня опустят в землю, хочу, чтобы трубили фанфары и выпустили белых бабочек.

Вот такой человек мой отец. Он был сельским пекарем, и каждый день помимо буханок хлеба для продажи выпекал одну-единственную булочку для меня – единственную в своем роде и невероятно вкусную: в форме короны принцессы, с корицей и великолепным шоколадом. Он уверял, что секретный ингредиент – это отцовская любовь, поэтому его булочка – самое вкусное, что мне доводилось пробовать.

Мы жили на окраине деревушки настолько маленькой, что все знали друг друга по именам. Стены нашего дома были сложены из речного камня, крыша из соломы, а жара от печи, в которой отец выпекал караваи, хватало, чтобы обогреть весь дом. Я обычно сидела за кухонным столом, чистила горох, который сама же выращивала на небольшом огороде за домом, а отец открывал заслонку каменной печи и засовывал туда пекарскую лопату, чтобы достать круглые хрустящие хлеба. Свет тлеющих красных угольков подчеркивал очертания его крепкой спины под взмокшей от пота рубашкой.

– Не хочу, чтобы меня хоронили летом, Аня, – говорил он. – Сделай так, чтобы я умер, когда похолодает и будет дуть приятный ветерок. До того как птицы улетят на юг, чтобы они могли спеть для меня.

Я делала вид, что записываю все его пожелания. И меня совершенно не смущали разговоры о смерти: для меня отец был таким сильным и крепким, что не верилось, что когда-либо придется исполнить хотя бы один из его заветов. Некоторые жители деревушки находили наши отношения с отцом странными: разве можно шутить такими вещами! Но мама моя умерла, когда я была еще крохой, и мы с папой остались одни.

Неприятности начались, когда мне исполнилось восемнадцать. Сперва стали поступать жалобы от фермеров: они приходили покормить цыплят, а обнаруживали только окровавленные перья либо теленка со вспоротым брюхом, вокруг туши которого уже роились мухи.

– Лиса, – сказал Барух Бейлер, сборщик податей, который жил у деревенской площади в особняке, походившем на драгоценный камень на шее у королевской особы. – Или дикая кошка. Платите, сколько должны, в обмен будете в безопасности.

Однажды он пришел в наш дом, когда мы его совсем не ждали, – я хочу сказать, что мы не успели забаррикадировать дверь, потушить огонь и сделать вид, что нас нет дома. Мой отец делал хлеб в форме сердца, как всегда в мой день рождения, поэтому весь поселок знал, что сегодня особенный день. Барух Бейлер величаво зашел в кухню, поднял свою трость с золотым набалдашником и стукнул ею по столу. Поднялось облако мучной пыли, а когда пыль улеглась, я посмотрела на тесто в папиных руках, на это разбитое сердце.

– Пожалуйста, – произнес отец, который никогда никого не просил. – Я знаю, что обещал. Но дела идут неважно. Если вы дадите мне немного времени…

– Ты не выполняешь своих обязательств, Эмиль, – ответил Бейлер. – Я накладываю арест на эту конуру. – Он нагнулся ближе. Впервые в жизни мне перестало казаться, что отец несокрушим. – Но поскольку я щедрый и великодушный человек, то даю тебе сроку до конца этой недели. Если не принесешь денег… даже не знаю, что будет. – Он поднял трость и обхватил ее руками, как оружие. – В последнее время происходит столько… несчастий.

– Вот поэтому у нас так мало покупателей, – негромко сказала я. – Люди боятся ходить на рынок из-за обитающего в окрестностях зверя.

Барух Бейлер повернулся, как будто только сейчас заметил мое присутствие. Взглядом ощупал меня с ног до головы – от черных волос, заплетенных в косичку, до кожаных ботинок, дыры на которых были залатаны толстой фланелью. От его взгляда по моему телу пробежала дрожь, совсем не похожая на ту, которая охватывала меня под взглядом Дамиана, капитана караула, когда он смотрел, как я иду по сельской площади, – как кот на сметану. Нет, в этом взгляде читалась корысть. Складывалось впечатление, что Барух Бейлер пытается прикинуть, сколько за меня можно выручить.

Он протянул руку поверх моего плеча к решетке, где остывал недавно испеченный хлеб, выдернул одну буханку в форме сердца и сунул себе подмышку.

– Залог, – сказал он и вышел из дома, оставив дверь широко распахнутой просто потому, что мог себе это позволить.

Отец посмотрел ему вслед. Пожал плечами. Взял очередной комок теста и принялся лепить.

– Не обращай внимания. Он лишь маленький человечишка, который отбрасывает большую тень. Однажды я станцую джигу на его могиле. – Отец повернулся ко мне, его лицо смягчила улыбка. – Он натолкнул меня на мысль, Аня. Я хочу, чтобы на моих похоронах была процессия. Сначала дети, разбрасывающие лепестки роз. Потом самые красивые девушки с зонтиками, похожими на оранжерейные цветы. Потом, разумеется, мой катафалк, запряженный четырьмя – нет! – пятью белоснежными лошадьми. И наконец, мне хотелось бы, чтобы процессию замыкал Барух Бейлер и убирал навоз. – Он запрокинул голову и засмеялся. – Если, конечно же, он первым не умрет. И чем скорее, тем лучше.

Отец обсуждал со мной детали своих похорон… но в конечном счете я опоздала.


Часть І

Трудно представить, что кто-то вдруг перестал считать другого человека человеком. Это значило бы лишь то, что он сам перестал быть человеком.

Симон Визенталь. Подсолнух


Сейдж

Во второй четверг месяца миссис Домбровская приносит на занятия по групповой терапии своего усопшего мужа.

Еще только начало четвертого, и большинство из нас как раз наполняют картонные стаканчики плохим кофе. Я принесла целое блюдо выпечки – на прошлой неделе Стюарт признался мне, что продолжает ходить в «Руку помощи» не ради сеансов терапии, а ради моих кексов с ирисом и орехами, – и как раз ставлю угощение на стол, когда миссис Домбровская робко кивает на урну, которую держит в руках.

– Это Херб, – говорит она мне. – Херб, познакомься с Сейдж. Я тебе о ней рассказывала. Она пекарь.

Я замираю, наклоняю голову к плечу, как делаю обычно, чтобы волосы упали на левую половину лица. Уверена, что существует некий протокол знакомства с супругом, которого уже кремировали, но я пребываю в полной растерянности. Я должна поздороваться? Пожать ручку урны?

– Ого, – наконец произношу я, поскольку в нашей группе правил мало, но те, что есть, незыблемы: быть благодарным слушателем, никого не судить, не ограничивать стремление другого быть несчастным. Мне ли не знать этих правил? В конце концов, я уже три года посещаю эти занятия.

– Что ты принесла? – спрашивает миссис Домбровская, и я понимаю, почему она держит урну с прахом своего усопшего мужа. На последнем занятии наш куратор, Мардж, предложила поделиться воспоминаниями о том, что мы потеряли. Я вижу, что Шайла так крепко вцепилась в пару вязаных розовых носочков, что костяшки пальцев побелели. Этель держит пульт от телевизора. Стюарт принес – в очередной раз! – бронзовую маску, сделанную со слепка лица его первой, умершей, жены. Маска уже несколько раз появлялась на наших занятиях, и до сего момента мне казалось, что это самая жуткая вещь, которую мне доводилось видеть, – пока миссис Домбровская не принесла с собой Херба.

Я не успеваю ничего пролепетать в ответ, потому что Мардж просит нас рассесться. Мы ставим складные стулья в круг, достаточно близко друг от друга, чтобы похлопать по плечу соседа или протянуть руку помощи. В центре стоит коробка с салфетками – Мардж приносит их каждый раз, так, на всякий случай.

Обычно Мардж начинает с глобального вопроса «Где ты был 11 сентября 2001 года?». Люди начинают говорить о всеобщей трагедии, иногда после этого им становится проще поделиться собственной бедой. Но, несмотря на это, есть те, которые молчат. Иногда проходит несколько месяцев, прежде чем я узнаю, как вообще звучит голос нового участника наших занятий.

Однако сегодня Мардж сразу спрашивает о вещах, которые мы принесли с собой. Руку поднимает Этель.

– Это пульт Бернарда, – говорит она, потирая большим пальцем пульт от телевизора. – Я хотела, чтобы он исчез, – одному Богу известно, сколько раз я пыталась его отобрать. У меня и телевизора-то больше нет, к которому подходил этот пульт. Но, похоже, я не могу его выбросить.

Муж Этель жив, но страдает болезнью Альцгеймера и понятия не имеет, кто она. Люди переживают разные утраты – от маленьких до больших. Можно потерять ключи, очки, девственность. Можно потерять голову, сердце, разум. Можно остаться без дома и переехать в дом престарелых, или ребенок может переехать за море, или у тебя на глазах вторая половинка может тонуть в бездне слабоумия. Утрата – нечто большее, чем просто смерть, а горе придает эмоциям сероватый оттенок.

– Мой муж не выпускает из рук пульт управления телевизором, – говорит Шайла. – Уверяет, что поступает так потому, что женщины уже прибрали к рукам все остальное.

– На самом деле это инстинкт, – возражает Стюарт. – Часть мозга, отвечающая за территориальное деление, у мужчин больше, чем у женщин. Я слышал это в передаче Джоша Теша.

– И поэтому это высказывание становится нерушимой аксиомой? – Джоселин закатывает глаза. Как и мне, ей нет и тридцати. Но в отличие от меня, ей не хватает терпения при общении с теми, кому за сорок.

– Спасибо, что поделилась своими воспоминаниями, – говорит Мардж, тут же вмешиваясь в спор. – Сейдж, а ты что сегодня принесла?

Я чувствую, как горит щека, когда взгляды присутствующих обращаются ко мне. Несмотря на то что я знаю всех в группе, несмотря на то что мы создали круг доверия, для меня все еще мучительно открываться под их испытующими взглядами. Кожа на моем шраме – морская звезда на левом веке и щеке – натягивается сильнее, чем обычно.

Я встряхиваю волосами, чтобы они упали налево, и достаю из-за пазухи цепочку, на которой висит мамино обручальное кольцо.

Конечно, я знаю почему – спустя три года после маминой смерти! – каждый раз, когда я вспоминаю ее, словно меч вонзается между ребер. Именно поэтому я единственная из первого состава группы продолжаю посещать сеансы терапии. Если большинство людей приходят за терапией, я пришла за наказанием.

Руку поднимает Джоселин.

– Это меня напрягает.

Я становлюсь пунцовой, думая, что это обо мне, но потом понимаю, что она не сводит глаз с урны на коленях миссис Домбровской.

– Это омерзительно! – восклицает Джоселин. – Предполагалось, что мы принесем с собой воспоминание, а не что-то мертвое.

– Он не что-то, а кто-то, – поправляет миссис Домбровская.

– Не хочу, чтобы меня кремировали, – задумчиво произносит Стюарт. – Меня мучают кошмары, как будто я погибаю в огне.

– Экстренное сообщение: ты уже будешь мертв, когда окажешься в огне, – говорит Джоселин, и миссис Домбровская тут же заливается слезами.

Я протягиваю руку к коробке с салфетками и даю их ей. Пока Мардж напоминает Джоселин о правилах группы, вежливо, но твердо, я направляюсь в расположенный дальше по коридору туалет.

Я выросла с мыслью о том, что в утратах есть свои положительные стороны. Мама, бывало, говорила, что именно поэтому она и встретила любовь всей своей жизни. Она забыла в ресторане сумочку, а помощник шеф-повара нашел ее и выяснил, кто хозяйка. Он позвонил ей, а мамы дома не было, и сообщение записала ее соседка по комнате. Когда мама перезвонила, трубку взяла женщина и позвала к телефону моего отца. Когда они встретились, чтобы он смог отдать маме сумочку, она поняла, что он – воплощение ее мечты… Но еще она по своему первому звонку знала, что он живет с женщиной.

Которая оказалась просто его сестрой.

Папа умер от сердечного приступа, когда мне исполнилось всего девятнадцать, и через три года, когда умерла мама, я не сошла с ума только потому, что убеждала себя: мои родители опять вместе.

В туалетной комнате я убираю с лица волосы.

Шрам сейчас серебристый, сморщенный, пересекающий мою бровь и щеку, как шнурок на шелковой сумочке. Если не считать того, что, когда веко опускается, кожа слишком сильно натягивается, с первого взгляда даже не понять, что у меня что-то не как у других – по крайней мере, так уверяет моя подруга Мэри. Но люди все равно замечают. Зачастую они слишком хорошо воспитаны, чтобы что-то сказать, особенно если уже старше четырех лет, когда дети еще жестоко честны, а потому тычут пальцем и спрашивают матерей, что у этой тети с лицом.

Даже несмотря на то, что шрам поблек, я до сих пор вижу его таким, каким он был после аварии: красным и кровоточащим, неровная стрела молнии, разрушившая симметрию моего лица. В этом я, наверное, похожа на девушку, страдающую нервной анорексией: весит она всего сорок пять килограммов, но ей кажется, что из зеркала на нее смотрит толстуха. Для меня это даже не шрам. Это карта местности, где моя жизнь пошла наперекосяк.

Я выхожу из туалета и чуть не сбиваю с ног старика. Я довольно высокая, поэтому могу разглядеть его розовую лысину сквозь спутанные завитки седых волос.

– Я опять опоздал, – говорит он с заметным акцентом. – Потерялся.

Наверное, как и все мы. Именно поэтому мы сюда и приходим: чтобы оставаться привязанными к своей утрате.

Этот старик новенький в группе, посещает занятия всего две недели. Едва ли во время занятий он хоть слово произнес. Тем не менее я с первого раза его узнала. Только тогда не поняла почему.

Сейчас я понимаю. Булочная. Он часто приходит с собакой, маленькой таксой, заказывает свежую булочку с маслом и черный кофе. Он целыми часами что-то пишет в маленьком черном блокноте, а собака спит у его ног.

Когда мы входим в комнату, своими воспоминаниями делится Джоселин: показывает нечто, напоминающее обгрызенную, покрученную бедренную кость.

– Это Лóлина, – говорит она, нежно крутя в руках косточку, сделанную из дубленой кожи. – Я нашла это под диваном, когда мы ее усыпили.

– Зачем вы вообще сюда ходите? – удивляется Стюарт. – Это, черт возьми, всего лишь собака!

Джоселин прищуривается:

– По крайней мере, я не заключила ее в бронзу.

Присутствующие начинают спорить, а мы со стариком пока усаживаемся в круг. Мардж решает воспользоваться этим как отвлекающим маневром.

– Мистер Вебер, – приветствует она, – добро пожаловать! Джоселин только что рассказывала, как дорога была ей эта собака. А у вас есть домашний любимец?

Я вспоминаю маленькую собачку, которую он приводит в булочную. Делится с ней булочкой, ровно пополам.

Но старик молчит. Склоняет голову, как будто вжимается в стул. Я сразу же узнаю эту позу – желание исчезнуть.

– Человек может любить животное намного сильнее, чем некоторых людей, – неожиданно для себя говорю я. Все оборачиваются, потому что, в отличие от остальных, я редко привлекаю к себе внимание желанием поделиться личной информацией. – И совсем не важно, что оставляет внутри человека пустоту. Важно только то, что внутри эта пустота есть.

Старик медленно поднимает голову. Я чувствую его обжигающий взгляд через завесу своих волос.

– Мистер Вебер, – замечая его интерес, говорит Мардж, – может быть, вы принесли с собой какой-нибудь сувенир, чтобы поделиться с нами?

Он качает головой, его голубые глаза абсолютно ничего не выражают.

Мардж предпочитает не нарушать его молчания – чтобы успокоить. А все потому, что одни приходят сюда поговорить, а другие – просто послушать. Но эта тишина похожа на сердцебиение. Она оглушает.

В этом парадокс утраты: разве то, что потеряно, может настолько тяготить?

В конце занятия Мардж благодарит нас за участие. Мы складываем стулья и выбрасываем в мусор одноразовые тарелки и салфетки. Я собираю оставшиеся кексы и отдаю их Стюарту. Забирать их в булочную – то же самое, что вылить ведро воды назад в Ниагарский водопад.

И я выхожу на улицу, чтобы отправиться на работу.

Если бы вы всю жизнь прожили в Нью-Хэмпшире, как я, то научились бы чувствовать перемену погоды по запаху. Стоит невыносимая жара, но в небе невидимыми чернилами написана гроза.

– Прошу прощения…

Я оборачиваюсь на звук голоса мистера Вебера. Он стоит спиной к епископальной церкви, где мы проводим наши встречи. Несмотря на то что на улице тридцать градусов жары, на нем рубашка с длинными рукавами, застегнутая на все пуговицы, и узкий галстук.

– Очень мило с вашей стороны, что вы заступились за эту девушку.

Он произносит слово «мило», как «мыло».

Я отворачиваюсь.

– Спасибо.

– Вас Сейдж[1]1
  Букв.: «мудрая» (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)


[Закрыть]
зовут?

Вопрос на шестьдесят четыре тысячи долларов, верно? Да, это мое имя, но его двойной смысл – что я «ума палата» – никогда на самом деле не всплывал. В моей жизни слишком часто бывали моменты, когда я едва не сходила с ума, и мною часто руководили эмоции, а не разум.

– Да, – отвечаю я.

Неловкая тишина растет между нами, как перебродившее тесто.

– Вы уже давно посещаете эту группу.

Не знаю, стоит ли выпускать колючки.

– Да.

– Значит, вам она помогает.

Если бы помогала, я бы уже перестала посещать эти сеансы.

– На самом деле там собираются приятные люди. Просто иногда каждый думает, что его горе сильнее, чем у остальных.

– Вы мало разговариваете, – задумчиво произносит мистер Вебер. – Но когда что-то говорите… Вы настоящий поэт.

Я качаю головой.

– Я пекарь.

– А разве человек не может быть и тем и другим? – спрашивает он и медленно удаляется.

Запыхавшаяся и раскрасневшаяся, я вбегаю в булочную, где обнаруживаю свою хозяйку под потолком.

– Прости за опоздание, – говорю я. – В церкви битком, и какой-то идиот занял мое место.

Мэри прикрепила к потолку люльку, как Микеланджело, чтобы лежать на спине и расписывать потолок булочной.

– Наверное, этот идиот – сам епископ, – отвечает она. – Он остановился на полпути. Сказал, что твой оливковый хлеб божественный – из его уст это довольно высокая похвала.

В прошлой жизни Мэри Деанжелис была сестрой Мэри Роберт. У нее дар разводить растения, она была известна своим садоводческим талантом в монастыре Мэриленда. Как-то на Пасху она поймала себя на том, что, услышав, как священник произносит: «Он воскрес», встает со скамьи и выходит из церкви. Она оставила сан, покрасила волосы в розовый цвет и отправилась по Аппалачской тропе. И где-то на Президентском хребте Иисус явился ей и сказал, что очень много душ нужно накормить.

Через полгода Мэри открыла у подножия церкви Святой Девы Марии в Уэстербруке, штат Нью-Хэмпшир, булочную «Хлеб наш насущный». Угодья церкви составляют шесть с половиной гектаров с пещерой для медитаций. Тут же статуя ангела, осеняющая ее крылами, кавалькирии[2]2
  Четырнадцать изображений Крестного пути Христа, располагаются около церкви или по дороге к ней.


[Закрыть]
и ступени для покаянных молитв. Еще здесь расположен магазинчик, где продаются кресты, распятия, католические книги и другая теологическая литература, диски с христианской музыкой, медали с изображением святых, наборы фарфоровых фигурок на библейские сюжеты. Но обычно посетители приходят посмотреть на розарий площадью в 70 квадратных метров, возведенный из местных гранитных валунов, скованных вместе цепями.

Храм посещают только в хорошую погоду, в зимнее время в Новой Англии доходы любого бизнеса резко падают. Именно в этом Мэри видела целесообразность своего дела: что может быть более мирским, чем свежеиспеченный хлеб? Почему бы не увеличить выручку прихода, построив булочную, которую будут посещать как верующие, так и неверующие?

Одна загвоздка – она понятия не имела, как печь хлеб.

Вот тут и появилась я.

Я начала печь с девятнадцати лет, когда внезапно умер мой отец. Я училась в колледже, приехала домой на похороны. Вернулась и поняла, что все изменилось. Я таращилась на слова в учебниках, как будто они были написаны на незнакомом мне языке. Я не могла заставить себя встать с кровати, чтобы отправиться на занятия. Пропустила один экзамен, потом еще один. Перестала писать контрольные. Однажды я проснулась в своей комнате в общежитии и почувствовала запах муки – такой стойкий, как будто я вывалялась в ней. Я приняла душ, но от запаха избавиться не смогла. Это напомнило мне воскресное утро времен моего детства, когда я просыпалась от запаха свежих бубликов и булочек с луком, испеченных моим отцом.

Он всегда пытался научить меня и моих сестер, но обычно мы были слишком заняты уроками, игрой в хоккей на траве, разговорами о мальчиках. По крайней мере, я так думала, пока не начала тайком бегать в кухню столовой в общежитии и каждую ночь печь хлеб.

Я оставляла буханки, как подкидышей, под кабинетами преподавателей, которыми восхищалась, под комнатами мальчиков с такими красивыми улыбками, что я застывала в неловком молчании. Оставляла сложенные горкой булочки из дрожжевого теста на кафедре, а круглую булочку прятала в огромную сумку работницы столовой, которая совала мне тарелки с блинами и беконом, уверяя, что я слишком худенькая. В тот день, когда мой научный руководитель сказала, что я провалила три из четырех дисциплин, я не нашлась, что ответить в свое оправдание. Только угостила ее медовым багетом с анисом – горьковатым и сладким одновременно.

Однажды нежданно-негаданно приехала мама. Она остановилась у меня в общежитии и начала контролировать каждый мой шаг: следила, чтобы я хорошо ела, провожала меня на занятия и проверяла, как я усвоила домашние задания.

– Если я не сдаюсь, – говорила она, – и ты не должна сдаваться.

В итоге я проучилась пять лет, но все-таки закончила колледж. Мама вскочила и громко засвистела, когда я шла к сцене, чтобы получить диплом. А потом все покатилось к чертям.

Я много думала об этом: так можно за одну секунду срикошетить от самой вершины и оказаться ползающей на дне? Думала о том, что могла бы поступить иначе, и это привело бы к другому исходу. Но одними размышлениями ничего не изменишь, верно? Поэтому после всего, когда мой глаз был все еще налит кровью, а на виске и щеке красовались швы, как у чудовища Франкенштейна, похожие на швы на бейсбольном мяче, я заявила маме то, что когда-то она мне: «Если я не сдаюсь, и ты не должна сдаваться».

Сначала она держалась. Это длилось почти полгода, когда одна за другой отказывали все системы организма. Я каждый день сидела у ее больничной койки, а на ночь уходила домой отдохнуть. Только отдыхать не удавалось. Вместо отдыха я опять стала печь – это была моя собственная терапия. И приносила самодельные буханки ее докторам. Для медсестер я делала сухие соленые крендельки. А для мамы пекла ее любимые булочки с корицей, обильно покрытые сахарной глазурью. Я пекла их каждый день, но она так ни кусочка и не проглотила.

Именно Мардж, куратор группы терапии, посоветовала мне найти работу, которая помогла бы погрузиться в повседневность. Сказала: «Если не можешь быть, попробуй слыть». Но мне претила мысль о том, чтобы работать днем, когда все будут разглядывать мое лицо. Я и раньше была робкой, а теперь вообще стала затворницей.

Мэри уверяет, что ее свело со мной провидение. (Она называет себя излечившейся монашкой, однако на самом деле она оставила свою привычку, но не веру.) Что касается меня, то я в Бога не верю; мне кажется, это просто везение, что первое объявление о работе, которое я прочла после совета Мардж, оказалось объявлением о должности главного пекаря, который бы работал по ночам, в одиночестве, и уходил домой, когда в магазин начинают стекаться посетители. На собеседовании Мэри ничего не сказала о том, что у меня нет ни опыта, ни рекомендаций, и о том, что я нигде не работала этим летом. Но важнее всего было то, что, взглянув на мой шрам, она заметила:

– Я полагаю, ты расскажешь об этом, когда захочешь.

И все. Позже, когда я узнала ее лучше, то поняла, что, работая в саду, она всегда видит не просто семена, которые сажает в землю. Она сразу же представляет себе, какое из них вырастет растение. Мне кажется, когда она познакомилась со мной, то подумала то же самое.

Но самое главное достоинство работы в «Хлебе нашем насущном», перевешивающее все недостатки, – это то, что моей мамы уже нет в живых и она этого не видит. И папа, и мама у меня евреи. Мои сестры, Пеппер и Саффрон, обе прошли бат-мицву[3]3
  Бат-мицва – иудейский обряд, связанный с совершеннолетием девочек, после которого они считаются правомочными блюсти все заповеди, исполнение которых предписано женщине еврейской религиозной традицией. Отмечается по достижении 12 лет.


[Закрыть]
 . Хотя мы и продавали бублики и халу наряду с горячими куличами, а кофейня, примыкающая к булочной, называлась «Иудеи», я точно знала, что сказала бы моя мама: «Никакие булочные на свете не должны были заставить тебя работать на шиксу[4]4
  Не еврейку.


[Закрыть]
».

И в то же время моя мама первая сказала бы, что хорошие люди – это хорошие люди, и религия тут ни при чем. Мне кажется, мама знает – где бы она сейчас ни находилась! – сколько раз Мэри, застав меня в слезах, не спешила открывать булочную, потому что успокаивала меня. Что в день ее смерти Мэри всю дневную выручку жертвует «Хадассе» – женской сионистской организации Америки. И что Мэри – единственный человек, от которого я не пытаюсь спрятать свой шрам. Она не просто моя работодательница, но и моя лучшая подруга. Хочется верить, что для моей матери это значит больше, чем вероисповедание Мэри.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю