355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джоди Линн Пиколт » Уроки милосердия » Текст книги (страница 2)
Уроки милосердия
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 18:53

Текст книги "Уроки милосердия"


Автор книги: Джоди Линн Пиколт



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Мне под ноги капнула пурпурная краска, и я взглянула наверх. Мэри рисовала очередное свое видение. Они являлись ей с потрясающей регулярностью – по крайней мере, три раза в год – и всегда приводили к изменениям в интерьере магазина или в меню. Кофейня – результат одного из видений Мэри. Как и окно в оранжерее, где рядами росли изящные орхидеи, цветы которых казались нитками жемчуга в густой зеленой листве. Однажды зимой она организовала в «Хлебе нашем насущном» кружок вязания, на следующий год – занятия йогой. Она часто повторяет мне: «Голод не имеет ничего общего с животом, все дело в голове». Мэри не просто открыла булочную, она основала землячество.

Некоторые любимые афоризмы Мэри написаны на стенах: «Ищите и обрящете», «Все, кто скитаются, – не потеряны», «Жизнь измеряется не годами, а тем, как ты эти годы прожил». Иногда я гадаю, сама ли Мэри придумала эти высказывания или просто вспомнила броские слоганы на футболках: «Жизнь – это добро!». Хотя мне кажется, что это не важно, пока нашим покупателям нравится их читать.

Сегодня Мэри пишет свою самую последнюю мантру. «Все, что вы замешиваете, – это любовь», – читаю я.

– Что скажешь? – интересуется она.

– Что Йоко Оно затаскает тебя по судам за посягательства на авторские права, – отвечаю я.

Рокко, наш бариста, протирает прилавок.

– Леннон достиг совершенства. Если бы жизнь его длилась… Трудно представить себе!

Рокко двадцать девять лет, его рано поседевшие волосы заплетены в многочисленные косички, разговаривает он исключительно хокку. Когда он просился на работу, то сразу предупредил Мэри, что такая у него «фишка». Она смотрела сквозь пальцы на эту словесную причуду благодаря его поразительному таланту создавать из пенки настоящее искусство – потрясающие узоры на латте и мокачино. Он умеет рисовать папоротники, сердечки, единорогов, Леди Гагу, паутину, а однажды на день рождения Мэри изобразил профиль Папы Бенедикта XVI. Что касается меня, то я люблю Рокко за другую «фишку»: он не смотрит людям в глаза. Уверяет, что так собеседник может украсть твою душу.

Аминь!

– Кончились нынче багеты, – говорит мне Рокко. – Много ли радости в кофе? – Он замолкает, мысленно считая слоги. – Больше сегодня спеки[5]5
  Хокку в переводе Ю. Поляковой.


[Закрыть]
 .

Мэри начинает спускаться.

– Как прошло занятие?

– Как обычно. Весь день было тихо?

Мэри с глухим стуком оказывается на полу.

– Нет, был наплыв дошколят и хороший обед. – Она встает на ноги, вытирает руки о джинсы и идет за мной в кухню. – Кстати, звонил Сатана, – сообщает она.

– Дай угадаю. Хочет заказать праздничный торт на день рождения Джозефа Кони?[6]6
  Предводитель «Армии сопротивления Господа», стремящийся создать в Уганде теократическое государство, основанное на Библии и десяти заповедях.


[Закрыть]

– Сатаной я называю Адама, – продолжает Мэри, словно не слыша моих слов.

Адам – мой приятель. Кроме того, он чужой муж.

– Адам не такой уж плохой.

– Он слишком вспыльчив, Сейдж, и топчет чужие чувства. Если туфли впору… – пожимает плечами Мэри. – Оставляю Рокко на передовой, а сама пойду к храму на прополку.

Хотя она официально там не работает, никто не возражает, что бывшая монахиня, умелая садовница, ухаживает за цветами и деревьями возле храма. До седьмого пота помахать мачете, проредить кусты, покопаться в земле – такая у Мэри разрядка. Иногда мне кажется, что она вообще не спит, восстанавливается фотосинтезом, как ее любимые растения. Такое впечатление, что у нее больше энергии и работает она быстрее нас остальных, простых смертных; на ее фоне даже фея Динь-Динь покажется лентяйкой.

– Там кусты хосты бунтуют.

– Удачи тебе, – желаю я, пытаясь повязать фартук и сосредоточиться на ночной работе.

В булочной у меня огромный винтообразный миксер, потому что я за один раз выпекаю большое количество буханок. Еще в аккуратно подписанных банках при различных температурах хранятся сброженные жидкие полуфабрикаты. Я использую таблицы программы «Эксель», чтобы рассчитать необходимое количество продуктов – сумасшедшая математика, которая никогда не равняется ста процентам. Но больше всего я люблю печь, используя только миску, деревянную ложку и четыре ингредиента: муку, воду, дрожжи и соль. И потом все, что тебе нужно, – это время.

Выпекание хлеба требует физической подготовки. И не только потому, что нужно крутиться между несколькими столами в булочной, чтобы проверить, как подходит тесто, или смешивать ингредиенты, или вытаскивать миску для замеса из-под миксера – а еще требуется недюжинная сила, чтобы в тесте заработал глютен. Даже те, кто не может отличить жидкую опару от бездрожжевого теста, знают: чтобы испечь хлеб, его нужно замесить. Мять и катать, мять и складывать – ритмичными движениями на посыпанном мукой столе. Сделаешь правильно, и высвободится протеин под названием глютен – молекулярная цепочка, которая позволяет разнородным пузырькам углекислого газа вспучивать буханки. После семи-восьми минут – достаточное время, чтобы составить список неотложных дел по дому или прокрутить в голове последний разговор со значимым для тебя человеком, пытаясь догадаться, что же именно он имел в виду, – консистенция теста меняется. Оно становится гладким, эластичным, плотным.

И на этом этапе тесто необходимо оставить в покое. Глупо, конечно, наделять хлеб человеческими качествами, но мне нравится думать, что тесту нужно побыть в тишине, отойти от прикосновений, шума и суеты.

Вынуждена признать, что я часто ощущаю это и на себе.

Рабочее время пекаря удивительным образом влияет на мозг. Когда твой рабочий день начинается в пять вечера и длится до рассвета, слышишь, как над плитой часы отсчитывают каждую минуту, видишь каждое движение в темноте. Не узнаешь звук собственного голоса, и начинает казаться, что ты единственный живой человек на земле. Уверена, именно по этой причине большинство убийств совершаются ночью. Совсем по-другому воспринимают окружающий мир те из нас, кто оживает после заката. Мир кажется более хрупким и нереальным – словно он лишь копия того мира, где обитают все остальные.

Я уже так давно живу наоборот, что меня совершенно не тяготит необходимость ложиться спать с восходом солнца, а просыпаться – когда солнце уже садится за горизонт. Чаще всего это означает, что мне удается поспать часов шесть, прежде чем я опять вернусь в «Хлеб наш насущный» и все повторится сначала, но быть пекарем – значит принимать образ жизни, выходящий за рамки общепринятого, чему я несказанно рада. Люди, с которыми мне доводится встречаться, – это продавцы круглосуточных магазинов, кассиры из придорожных закусочных «Данкин доунатс»; идущие на смену и возвращающиеся с дежурства медсестры. И конечно, Мэри и Рокко, которые закрывают булочную почти сразу после моего прихода. Они запирают меня внутри, как королеву в башне Румпельштильцхена[7]7
  «Румпельштильцхен» – сказка братьев Гримм о дочери мельника и злом карлике, способном прясть золотые нити из соломы.


[Закрыть]
, но не для того, чтобы считать зернышки, а чтобы до утра превратить их в хлеб быстрого приготовления и сдобные булочки, которыми будут заполнены полки и стеклянные витрины.

Я никогда не была душой компании, а сейчас вообще активно ищу одиночества. Такое положение вещей подходит мне как нельзя лучше: я работаю в одиночестве, а Мэри – «лицо» нашей булочной, в ее обязанности входит поддерживать беседы с посетителями, чтобы им захотелось вернуться к нам. Я прячусь.

Печь хлеб для меня – способ медитации. Я получаю удовольствие от того, что режу пышное тесто, на глаз определяю нужное количество, отмериваю на весах правильную порцию, чтобы получилась идеальная буханка домашнего хлеба. Мне нравится, как извивается у меня в ладонях колбаска багета, когда я ее раскатываю. Нравится, как «вздыхает» булка с изюмом, когда я первый раз ударяю по ней кулаком. Нравится шевелить пальцами ног в сабо и крутить из стороны в сторону головой, когда шея затекает. Нравится знать, что никто не позвонит по телефону, никто не помешает.

Я уже вовсю занята замешиванием сорока килограммов теста, которое готовлю каждый вечер, когда слышу, как Мэри возвращается со своих садовых работ и начинает запирать магазин. Я споласкиваю руки, стягиваю шапочку, которой всегда прикрываю волосы, когда работаю, и иду ко входу в магазин. Рокко как раз застегивает «молнию» на своей мотоциклетной куртке. Через зеркальную витрину я вижу пересекающую багряное небо зарницу.

– До наступления «завтра»! – прощается Рокко. – Если во сне не умрем мы. Достойный конец.

Я слышу лай и понимаю, что в булочной кто-то есть. Один-единственный посетитель – мистер Вебер из моей группы психотерапии со своей крошечной таксой. Мэри сидит с ним за столиком с чашкой чая.

Завидев меня, он с трудом поднимается из-за столика и неловко кланяется.

– Здравствуйте еще раз.

– Ты знаешь Джозефа? – спрашивает Мэри.

Группа психотерапии – как общество анонимных алкоголиков: нельзя никого «выдавать», пока не получишь разрешение этого человека.

– Встречались, – отвечаю я, встряхивая волосами, чтобы закрыть лицо.

Его такса, сидящая на поводке, подходит ближе, чтобы лизнуть пятнышко муки на моих штанах.

– Ева! – одергивает ее старик. – Как ты себя ведешь!

– Ничего страшного, – говорю я, с облегчением опускаясь на колени, чтобы погладить собаку. Животные никогда не станут на тебя таращиться.

Мистер Вебер надевает на запястье поводок и встает.

– Я вас задерживаю, – извиняется он перед Мэри.

– Совсем нет. Мне нравится ваша компания. – Она смотрит на заполненную на три четверти чашку старика.

Не знаю, кто меня дернул за язык… В конце концов, у меня полно работы. Но уже начался ливень – дождь стеной. На стоянке всего два транспортных средства: «харлей» Мэри и «Тойота Приус» Рокко, а это означает, что мистер Вебер либо пришел пешком, либо будет ждать автобуса.

– Можете подождать автобус в булочной, – предлагаю я.

– Нет-нет! – возражает мистер Вебер. – Я не хочу никого обременять.

– Я настаиваю, – вторит мне Мэри.

Он благодарно кивает, снова опускается на стул и обхватывает двумя руками чашку с кофе. Ева вытягивается у его левой ноги и закрывает глаза.

– Приятного вечера, – желает мне Мэри. – Вложи в выпечку свое маленькое сердечко.

Но вместо того, чтобы остаться с мистером Вебером, я иду за Мэри в заднюю комнату, где она хранит свою байкерскую амуницию на случай дождя.

– Я не буду убирать после него.

– Ладно, – соглашается Мэри, натягивая кожаные краги.

– Я не обслуживаю клиентов.

Если честно, когда я в семь утра выхожу из булочной и вижу полный магазин бизнесменов, которые покупают бублики, и домохозяек, укладывающих пшеничные буханки в пакеты для продуктов, то всегда с некоторым удивлением вспоминаю, что за пределами кухни есть целый большой мир. Мне кажется, что так, должно быть, чувствует себя больной, который умер, но его сердце снова заставили биться, вернули его в суету и суматоху жизни – слишком много информации, все чувства перегружены.

– Ты сама предложила ему остаться, – напоминает мне Мэри.

– Я ничего о нем не знаю. А если он попытается нас ограбить? Или еще чего хуже?

– Сейдж, ему за девяносто. Неужели ты думаешь, что он перегрызет тебе горло своими вставными зубами? – качает головой Мэри. – Джозефа Вебера можно при жизни канонизировать. Его каждый в Уэстербруке знает! Раньше он тренировал детскую бейсбольную команду, он организовал субботник в Риверхэд-парке и много лет преподавал немецкий в старших классах. Он любящий приемный дедушка для каждого. Не думаю, что он тайком проберется в кухню и ударит тебя ножом, когда ты повернешься к нему спиной.

– Я никогда о нем не слышала, – бормочу я.

– Потому что ты живешь в скорлупе, – отвечает Мэри.

– Или в кухне.

Когда днем спишь, а ночью работаешь, не остается времени на такие вещи, как газета и телевизор. Прошло целых три дня, прежде чем я узнала, что Усаму бен Ладена убили.

– Спокойной ночи! – Она быстро обнимает меня на прощание. – Джозеф безобидный. Правда. Худшее, что он может сделать, – это заболтать тебя до смерти.

Я смотрю, как она открывает черный ход в булочную, ныряет под льющий как из ведра дождь и, не оглядываясь, машет мне на прощание рукой. Запираю за ней дверь.

Когда я возвращаюсь в зал, чашка мистера Вебера уже пуста, а собака сидит у него на коленях.

– Простите, – говорю я. – Работа.

Мне нужно слепить сотню буханок, отварить бублики, начинить булочки луком. Да, можно сказать, что я занята. Но, к своему удивлению, я слышу собственный голос:

– Но работа может несколько минут подождать.

Мистер Вебер указывает на стул, где раньше сидела Мэри.

– В таком случае, пожалуйста, присаживайтесь.

Я сажусь, но поглядываю на часы. Таймер выключится через три минуты, и мне придется вернуться в кухню.

– Что ж, – говорю я, – похоже, нам придется пережидать погоду.

– Мы всегда пережидаем погоду, – отвечает мистер Вебер. Такое впечатление, что он откусывает слова с нитки: они звучат так отчетливо, рублено. – Сегодня вечером мы пережидаем плохую погоду. – Он поднимает взгляд. – Что привело вас на сеансы психотерапии?

Я встречаюсь с ним взглядом. В группе существует правило: никто не обязан делиться своей историей, если не готов. Мистер Вебер сам явно не был готов к откровениям, поэтому странно, что он просит собеседника сделать то, чего сам делать не желает. С другой стороны, мы не на групповом сеансе.

– Мама, – отвечаю я и сообщаю ему то, что уже рассказывала остальным в группе: – Рак.

Мистер Вебер сочувственно кивает.

– Мои соболезнования, – говорит он.

– А вас? – интересуюсь я.

Он качает головой.

– Так много причин, что и не сосчитать.

Я даже не знаю, что на это ответить. Моя бабушка говорит, что в ее возрасте друзья мрут как мухи. Похоже, так же обстоят дела и у мистера Вебера.

– Как давно вы работаете пекарем?

– Несколько лет, – отвечаю я.

– Странная профессия для молодой женщины. Не располагает к общению.

Неужели он не видел моего лица?

– Меня это вполне устраивает.

– Вы настоящий мастер своего дела.

– Любой может испечь хлеб, – отвечаю я.

– Но не у каждого это хорошо получается.

Из кухни раздается сигнал. Ева просыпается и начинает лаять. И почти моментально по витрине булочной скользит свет фар от останавливающегося на углу автобуса.

– Спасибо, что позволили посидеть у вас, – благодарит он.

– Не за что, мистер Вебер.

Его лицо смягчается.

– Пожалуйста, называйте меня Джозефом.

Я наблюдаю, как он прячет Еву под пальто и раскрывает зонтик.

– Приходите еще, – приглашаю я, потому что знаю, что Мэри будет рада.

– Завтра приду, – обещает он, как будто мы назначаем друг другу свидание.

Он выходит из булочной и щурится от ярких фар автобуса.

Несмотря на то, что я сказала Мэри, я убираю грязную чашку с тарелкой и только тут замечаю, что мистер Вебер – Джозеф! – оставил блокнот, в котором постоянно что-то писал, когда сидел в булочной. Он перетянут резинкой.

Я хватаю блокнот и выбегаю под дождь. Ступаю в огромную лужу, сабо тут же промокают. Волосы прилипают к голове.

– Джозеф! – окликаю я.

Мистер Вебер оборачивается, маленькие глазки-бусинки Евы блестят в складках его пальто.

– Вы забыли. – Я показываю блокнот и шагаю к нему.

– Спасибо, – благодарит он, пряча его в карман. – Не знаю, что бы я без него делал. – Он наклоняет зонтик, чтобы я тоже могла под ним спрятаться.

– Ваш «великий американский роман»? – предполагаю я.

Мэри установила в «Хлебе нашем насущном» бесплатный беспроводной Интернет – место, которое просто кишит теми, кто хочет опубликоваться.

Он вздрагивает.

– Нет-нет! Я храню здесь свои мысли. В противном случае они разбегаются. Например, если я не запишу, что мне нравятся ваши венские булочки, то в следующий раз забуду их заказать.

Мне кажется, что многим помог бы такой блокнот.

Водитель автобуса дважды нажимает на клаксон, и мы поворачиваемся на звук. Я морщусь, когда свет фар падает на лицо.

Джозеф похлопывает по карману.

– Очень важно ничего не забыть, – говорит он.

Адам почти сразу сказал, что я красавица – и мне тут же должно было стать понятно, что он обманщик.

Я познакомилась с ним в худший день своей жизни – в день маминой смерти. Он оказался владельцем похоронного бюро, в которое обратилась моя сестра Пеппер. Я смутно помню, как он рассказывал о процедуре похорон, показывал разные гробы. Но впервые я по-настоящему обратила на него внимание, когда устроила сцену во время поминальной службы.

Нам с сестрами было прекрасно известно, что любимая мамина песня – «Где-то там за радугой». Пеппер с Саффрон хотели нанять профессионального певца, но у меня были другие планы. Мама любила не просто эту песню, а в определенном исполнении. И я пообещала маме, что на ее похоронах будет петь Джуди Гарленд[8]8
  Джуди Гарленд (1922—1969) – американская актриса и певица. В 1999 г. включена Американским институтом киноискусства в список величайших американских кинозвезд.


[Закрыть]
.

– Последние новости, Сейдж, – сказала Пеппер. – Джуди Гарленд сейчас заказы не принимает, если только ты не медиум или экстрасенс.

В конечном счете сестры сделали так, как настаивала я, – в основном потому, что я уверяла, что это предсмертное желание мамы. Я должна была передать диск с песнями владельцу похоронного бюро, то есть Адаму. Загрузила эту песню – саундтрек к «Волшебнику страны Оз» – на цифровой медиаплеер. Когда началась служба, Адам включил эту композицию через колонки.

К сожалению, это оказалась не песня «Где-то там за радугой», а песенка жителей Голубой страны, жевунов, «Дин-дон! Ведьма умерла!».

Пеппер тут же залилась слезами. Саффрон пришлось покинуть службу – настолько она была расстроена.

Что до меня, то я захихикала.

Не знаю почему. Смех просто выплеснулся изнутри, как фонтан. И все присутствующие в зале уставились на меня – на злые красные линии, пересекающие мое лицо, – недоумевая из-за неуместного смеха, вырывающегося из моего горла.

– Боже мой, Сейдж, – прошипела Пеппер, – как ты могла?!

Чувствуя себя загнанной в угол, охваченная паникой, я встала со скамьи, сделала два шага и потеряла сознание.

Я пришла в себя уже в кабинете Адама. Он стоял на коленях у дивана с мокрой салфеткой в руке. Я тут же отпрянула и прикрыла левую щеку рукой.

– Знаете, – сказал он, словно продолжая начатый разговор, – от меня на этой работе ничего не утаишь. Я знаю, кто делал пластическую операцию, кому удалили грудь, кому аппендицит, а у кого вырезали грыжу. У человека может быть шрам, но это также означает, что у человека есть история. И кроме того, – добавил он, – не шрам я заметил, когда впервые вас увидел.

– Да уж.

Он положил руку мне на плечо.

– Я заметил, что вы очень красивая, – продолжал он.

У Адама песочного цвета волосы и медовые глаза. Его теплая ладонь прикасалась к моей щеке. Я не была красавицей до случившегося и уж точно не стала ею после. Я помотала головой, чтобы прийти в себя.

– С утра ничего не ела… – призналась я. – Мне нужно в зал.

– Успокойтесь. Я предложил сделать пятнадцатиминутный перерыв, прежде чем продолжить службу. – Адам замер в нерешительности. – Может быть, воспользуемся тем, что есть в моем плеере?

– Могу поклясться, что загрузила нужную песню. Сестры меня возненавидят.

– Бывало и похуже, – ответил Адам.

– Сомневаюсь.

– Однажды я наблюдал, как пьяная любовница пыталась забраться к усопшему в гроб. Ее вытащила законная жена и избила до потери сознания.

У меня округлились глаза.

– Правда?

– Да. Так что это… – он пожал плечами, – пустяки.

– Но я засмеялась!

– Многие смеются на похоронах, – заверил Адам. – Потому что люди чувствуют себя неуютно рядом со смертью, а смех – это способ расслабиться. Кроме того, держу пари, ваша мама больше обрадовалась бы тому, что вы вспоминаете ее жизнь со смехом, чем заливаясь слезами.

– Мама решила бы, что это очень смешно, – прошептала я.

– Держите. – Адам протянул мой компакт-диск в коробке.

Я покачала головой.

– Оставьте себе. Вдруг вашим клиентом будет Наоми Кэмпбелл.

Адам засмеялся.

– Готов поклясться, что вашей маме эта идея тоже понравилась бы, – ответил он.

Через неделю после похорон он позвонил, чтобы узнать, как у меня дела. Мне показалось это странным по двум причинам: во-первых, я никогда не слышала, чтобы сотрудники похоронного бюро проявляли подобное участие, а во-вторых, его нанимала Пеппер, а не я. Я настолько была тронута этим участием, что испекла ромовую бабку и по пути с работы домой занесла ее в похоронное бюро. Я надеялась оставить ее в конторе и не наткнуться на Адама, но оказалось, что он на работе.

Он спросил, есть ли у меня время выпить кофе.

Вы должны знать, что даже тогда он носил обручальное кольцо. Другими словами, я знала, во что ввязываюсь. В свою защиту могу сказать одно: я никак не ожидала, что мной будут восхищаться мужчины, в особенности после того, что произошло. Но вот Адам, привлекательный и успешный, пытается за мной ухаживать. Мои представления о нравственности, которые напоминали, что Адам принадлежит другой женщине, заглушал едва слышный шепоток в голове: «Попрошайки никогда не станут теми, кто выбирает. Бери то, что само плывет в руки. Кто еще полюбит такую, как ты?»

Я знала, что неправильно связываться с женатым мужчиной, но это не удержало меня от того, чтобы влюбиться в Адама и мечтать, что он влюбится в меня. Я смирилась с тем, что всю жизнь проживу одна, буду работать в одиночестве, до конца жизни останусь одна. Даже если бы я и встретила человека, который стал бы притворяться, что ему наплевать на жуткую сморщенную кожу на моей левой щеке, откуда мне знать, что он любит меня, а не просто жалеет? Любовь и жалость очень похожи, а я никогда не умела разбираться в людях. Мы с Адамом встречались тайно, за плотно закрытой дверью. Другими словами, наши встречи происходили исключительно на моей территории.

Прежде чем вы заявите о том, что противно позволять человеку, который бальзамирует других людей, прикасаться к себе, позвольте вам возразить. Всем этим усопшим, включая мою маму, крупно повезло, что последними к ним прикасались такие нежные руки. Иногда мне кажется, что из-за того, что Адам столько времени проводит с мертвыми, он по-настоящему ценит чудо живого тела. Когда мы занимаемся любовью, он надолго задерживается на сонной артерии, на запястьях, под коленками – в местах, где бьется пульс.

В те дни, когда ко мне приходит Адам, я жертвую парой часиков сна, чтобы побыть с ним. Из-за особенностей работы, которая заставляет его быть наготове двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю, он в любое время может с нее улизнуть. Именно поэтому его жене не кажется подозрительным, что он внезапно уходит.

– Мне кажется, Шэннон обо всем догадывается, – говорит сегодня Адам, когда я лежу в его объятиях.

– Правда?

Я пытаюсь не обращать внимания на то, что будто взлетаю на самый верх аттракциона «русские горки» и больше не вижу собственных колен.

– Сегодня утром на бампере моей машины появилась новая наклейка. На ней написано: «Я люблю свою жену».

– Откуда ты знаешь, что это она прилепила?

– Потому что я ее туда не цеплял, – отвечает Адам.

Я минуту обдумываю сказанное.

– Наклеить она могла и без всякого подтекста. Возможно, по блаженному незнанию.

Адам женился на школьной подружке, с которой встречался во время учебы в колледже. Похоронное бюро, где он работает, уже пятьдесят лет принадлежит семье его жены. По меньшей мере дважды в неделю он уверяет меня, что уйдет от Шэннон, но я знаю, что это неправда. Во-первых, он лишится работы. Во-вторых, бросит не только Шэннон, но и своих близнецов, Грейс и Брайана. Когда он говорит о них, его голос звучит совсем по-другому. Звучит так, как, надеюсь, когда он говорит обо мне.

Хотя, скорее всего, обо мне он вообще не говорит. Я хочу сказать, с кем он может поделиться тем, что завел интрижку? Единственный человек, которому доверилась я, – это Мэри, и, несмотря на то что мы вместе заварили эту кашу, Мэри ведет себя так, словно это Адам меня соблазнил.

– Давай в эти выходные куда-нибудь поедем, – предлагаю я.

По воскресеньям я не работаю; по понедельникам булочная закрыта. Мы могли бы исчезнуть на целых двадцать четыре волшебных часа, а не прятаться в спальне в полумраке задернутых штор, пока его машина (с новой наклейкой на бампере) стоит за углом у китайского ресторана.

Однажды Шэннон приходила в булочную. Я видела ее в открытое окно, разделяющее кухню и магазин. Я сразу ее узнала, потому что видела фотографию на страничке Адама в «Фейсбуке». Я была уверена, что она пришла устроить мне скандал, но она только купила ржаные булочки из муки грубого помола и ушла. Мэри нашла меня сидящей на полу в кухне – ноги подкосились от облегчения. Когда я рассказала ей об Адаме, она задала один-единственный вопрос: «Ты его любишь?» – «Да», – ответила я. «Нет, не любишь, – возразила Мэри. – Тебе нравится только то, что ему, как и тебе, нужно прятаться».

Адам пальцами касается моего шрама. Несмотря на то что прошло уже столько времени и с медицинской точки зрения это невозможно, кожа моя начинает покалывать.

– Я хочу куда-нибудь уехать, – говорит он. – Хочу идти по улице среди бела дня, чтобы все видели нас вместе.

Когда он поворачивает все вот так, я понимаю, что это совершенно не то, чего хочу я. Мне хочется спрятаться с ним за закрытыми дверями роскошной гостиницы в Уайт-Маунтин или в загородном домике в Монтане. Но я не хочу, чтобы Мэри оказалась права, поэтому говорю:

– Наверное, и мне этого хочется.

– Хорошо, – говорит Адам, накручивая на пальцы мои локоны. – На Мальдивы.

Я привстаю на локте.

– Я не шучу.

Адам смотрит на меня.

– Сейдж, – говорит он, – там тебе даже в зеркало не нужно будет смотреться.

– Я посмотрела в Интернете рейсы Юго-Западных авиалиний. За сорок девять долларов мы сможем добраться только до Канзас-Сити.

Адам проводит пальцем по моим выступающим ребрам.

– А зачем нам ехать в Канзас-Сити?

Я убираю его руку.

– Прекрати меня отвлекать, – велю я. – Потому что это не для нас.

Он ложится на меня сверху.

– Заказывай билеты.

– Ты серьезно?

– Серьезно.

– А если тебя вызовут? – спрашиваю я.

– Если им придется подождать, никто от этого не умрет, – отвечает Адам.

Сердце мое начинает биться прерывисто. Даже мысль о том, чтобы появиться на людях, мучительна. Неужели если я буду идти под руку с красивым мужчиной, который явно хочет быть со мной, то за компанию это сделает нормальной и меня?

– А Шэннон что ты скажешь?

– Что я от тебя без ума.

Иногда я задумываюсь о том, как бы все сложилось, если бы мы встретились с Адамом, когда я была моложе. Мы оба ходили в одну школу, но с разницей в десять лет. Оба вернулись в родной город. Оба работаем в одиночестве в неурочный час и занимаемся тем, что обычные люди никогда бы не сделали своей профессией.

– Что я не могу перестать думать о тебе, – добавляет Адам, покусывая мочку моего уха. – Что я безнадежно влюбился.

Должна признать, больше всего в Адаме мне нравится то – и это же не дает ему все время быть со мной! – что когда он тебя любит, то любит без всякого сомнения, целиком, и эта любовь подавляет. Так он относится и к своим детям-близнецам. Именно поэтому он каждый день возвращается домой, чтобы узнать, как у Грейс прошла контрольная по биологии, или посмотреть, как Брайан забил первый мяч и успел вернуться на «базу» в новом бейсбольном сезоне.

– Ты знаешь Джозефа Вебера? – спрашиваю я, внезапно вспомнив слова Мэри.

Адам перекатывается на спину.

– Я безнадежно влюблен, – повторяет он. – «Ты знаешь Джозефа Вебера?» Да уж, нормальный ответ…

– Он преподавал в старших классах. Немецкий язык.

– Мои дети учат французский… – Он неожиданно щелкает пальцами. – Он был судьей в Малой лиге. Кажется, Брайану тогда было лет шесть-семь. Помню, я тогда подумал, что ему уже лет девяносто и у организаторов не все дома, но оказалось, что он чертовски энергичный старик!

– Что ты о нем знаешь? – продолжаю расспрашивать я, поворачиваясь на бок.

Адам заключает меня в объятия.

– О Вебере? Хороший старик. Он знает бейсбол вдоль и поперек и всегда судил честно. Это все, что я помню. А что?

На моем лице играет улыбка.

– Я ухожу от тебя к нему.

Он нежно и медленно меня целует.

– Я могу как-то повлиять на твое решение?

– Уверена, ты что-нибудь придумаешь, – обещаю я и обвиваю его шею руками.

***

В таком небольшом городке, как Уэстербрук, который основали потомки первых американцев, прибывших на корабле «Мейфлауэр», еврейское происхождение делало нас с сестрами особенными – мы так сильно выделялись среди наших одноклассников, как будто у нас кожа была ярко-голубого цвета.

– Чтобы появились приятные округлости, – говаривал мой отец, когда я спрашивала его, почему нам нужно переставать есть хлеб где-то за неделю до того, как все остальные в моей школе начнут приносить в своих коробках для завтрака сваренные вкрутую пасхальные яйца. Меня никто не дразнил, наоборот: когда в младшей школе мы проходили нехристианские праздники, я фактически стала знаменитостью вместе с Джулиусом – единственным чернокожим учеником в моей школе, чья бабушка праздновала Кванзаа[9]9
  Кванзаа (также Кваанза, Кванза) – один из афроамериканских фестивалей, представляющий собой неделю предновогодних торжеств. Главная цель праздника – поддержка, развитие и сохранение африканских традиций.


[Закрыть]
.

Когда пришло время обряда бат-мицва, я попросила его не проводить. Мне ответили отказом, и я объявила голодовку. Достаточно уже и того, что мы были евреями и отличались этим от других; я не хотела еще больше привлекать к себе внимание.

Мои родители были иудеями, но не придерживались кашрута[10]10
  Кашрут (в иудаизме) – дозволенность или пригодность пищи к употреблению с точки зрения еврейских обычаев.


[Закрыть]
, не посещали регулярно синаногу, за исключением годов, предшествующих обрядам бат-мицвы у Саффрон и Пеппер, когда посещение службы было обязательным. По пятницам я, бывало, сидела на вечерней службе, слушала, как кантор поет на древнееврейском языке, и удивлялась, почему в еврейской музыке столько минорных нот. Похоже, представители избранного народа, создававшие эти напевы, были не слишком счастливы. Однако мои родители постились на Йом-Киппур, Судный день и отказывались ставить рождественскую елку.

Мне казалось, что они придерживаются некой сокращенной версии иудаизма и поэтому не должны мне указывать, как и во что верить. Это я и заявила своим родителям, когда пыталась отговорить их от проведения бат-мицвы. Отец отреагировал очень спокойно. «Важно во что-нибудь верить потому, что ты можешь себе это позволить», – сказал он. Потом меня отправили в комнату без ужина – меня это по-настоящему изумило, потому что в нашей семье мы были вольны высказывать свое мнение, каким бы спорным оно ни являлось. Мама тайком пробралась ко мне в комнату, принесла бутерброд с арахисовым маслом и вареньем.

– Может быть, твой отец и не раввин, – сказала она, – но он верит в традиции. Именно их родители и передают своим детям.

– Ладно, – вступила я в спор. – Обещаю в июле закупить все школьные принадлежности; буду всегда готовить на День благодарения запеканку из маршмеллоу и батата. Мама, против традиций я не возражаю. Но религия – это не ДНК. Нельзя верить просто потому, что верят твои родители.

– Бабушка Минка носит свитера, – сказала мама. – Постоянно.

На первый взгляд это показалось неуместным утверждением. Мать моего отца жила в доме престарелых. Она родилась в Польше и до сих пор разговаривала с акцентом – всегда немного нараспев. Да, бабушка Минка носила свитера, даже когда на улице была тридцатиградусная жара, но еще она слишком нарумянивалась и обожала одежду леопардовой расцветки.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю