Текст книги "Время прощаться"

Автор книги: Джоди Линн Пиколт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Сколько у вас здесь слонов?

– Около тысячи четырехсот, – ответила я. – Не говоря уже о леопардах, львах и гепардах.

– Представить не могу! У меня всего шесть слонов, но довольно сложно понять, кто есть кто, если не находишься рядом с ними изо дня в день.

Я выросла в Новой Англии и знаю, что присутствие там диких слонов настолько же маловероятно, как появление у меня третьей руки. А это означает, что этот парень владеет либо зоопарком, либо цирком, – ни того ни другого я не одобряю. Когда дрессировщики уверяют, что трюки, которым они обучили слона, – это поведение, присущее ему в естественных условиях, они лгут. На воле слоны не стоят на задних ногах, не ходят, держа друг друга за хвосты, не бегают по кругу. В естественных условиях слоны всегда держатся в нескольких метрах один от другого. Они постоянно гладят друг друга, трутся боками и переговариваются друг с другом. А все отношения между человеком и слонами в неволе основаны на эксплуатации.

Если бы до этого я не разозлилась на Томаса Меткафа, встреча была бы для меня наказанием, теперь же я невзлюбила его из принципа.

– И чем вы тут занимаетесь? – поинтересовался он.

«Храни Господь от туристов!»

– Я здешний распространитель косметики «Мери Кей».

Я глянула на него краем глаза. У меня не было причин обороняться от мужчины, с которым я познакомилась всего минуту назад, – мужчины, чьи знания о слонах менее обширны, чем мои. И тем не менее я настолько привыкла к изумленно изогнутым бровям, когда я начинаю заговаривать о своем новом исследовании, что решила о нем помалкивать.

От ответа меня уберег град рогов и копыт, обрушившийся на тропу. Я схватилась за руль и успела затормозить в последний момент.

– Лучше держитесь покрепче, – посоветовала я.

– Они великолепны! – выдохнул Томас, и я постаралась не закатывать глаза.

Когда живешь здесь, привыкаешь. Для туристов все в новинку, все кажется приключением, стóящим того, чтобы притормозить. Да, это жираф. Да, невероятно. Но только не для тех, кто видел их раз семьсот.

– Это антилопы?

– Импалы. Мы называем их «макдоналдсы».

Томас указал на крестец одного из животных, которое мирно щипало траву.

– Из-за черных отметин?

У импал две черные полоски вдоль каждой задней ноги, а еще одна полоса идет вдоль обрубка хвоста, и они на самом деле похожи на эмблему «Макдоналдса» – «Золотые арки». Но свое прозвище животные получили потому, что являются самым лакомым обедом для здешних хищников.

– Потому что их съедено более миллиарда, – ответила я.

Между романтикой Африки и ее суровой действительностью – большая разница. Туристы, которые приезжают сюда на сафари, с нетерпением ждут охоты. Те, кому повезет, становятся свидетелями того, как львица, часто тихо, нападает на свою жертву, вызывая этими действиями тошноту. Я увидела, как Томас побледнел.

– Что ж, – сказала я, – вы не в Нью-Гемпшире.

Пока мы в главном лагере ожидали Оуэна, я объясняла Томасу правила сафари.

– Не выходить из машины. Не вставать в машине. Животные воспринимают нас как единое большое существо, и если кто-то отделяется, он в опасности.

– Извините, что заставил вас ждать. Переселение носорога прошло не так гладко, как я надеялся.

Оуэн Данкерк, ветеринар, спешил к нам с сумкой и ружьем. Он был неуклюж, как медведь, и предпочитал стрелять снотворным из автомобиля, а не из вертолета. Пока я не сосредоточилась на практическом исследовании скорби у слонов, у нас были приятельские отношения. Оуэн принадлежал к старой школе – он верил доказательствам и статистике. Ему казалось, что с таким же успехом я могла бы заявить, что использую выделенный на исследование грант на изучение колдовства или доказательство существования единорогов.

– Томас, это Оуэн, наш ветеринар, – представила я. – Оуэн, это Томас Меткаф. Он приехал к нам на пару дней.

– А ты уверена, что готова, Элис? – поинтересовался Оуэн. – Может, ты забыла, как надевать ошейник, с тех пор как стала записывать слоновьи панегирики и тому подобное?

Я не обратила внимания на его шпильки и на странный взгляд, которым одарил меня Томас Меткаф.

– Уверена, что сумею сделать это с закрытыми глазами, – заверила я Оуэна. – Чего не скажешь о тебе. Разве в прошлый раз ты не промазал? В цель размером… как бы это сказать… с целого слона.

К нам на своем «ленд ровере» присоединяется Аня. Для того чтобы надеть на слона ошейник, нужны два исследователя и три автомобиля, которые будут удерживать стадо, пока мы будем выполнять свою работу. На остальных двух машинах ехали егеря, один из них уже сегодня выследил стадо Тебого.

Одевание ошейника – это искусство, а не наука. Не люблю надевать ошейники во время засухи или летом, когда слишком высокая температура. На земле слоны так быстро перегреваются, что после падения необходимо внимательно следить за их температурой. Задача заключается в том, чтобы подвезти ветеринара к слону метров на двадцать, чтобы он мог благополучно выстрелить дротиком с лекарством. Как только матриарх падает, возникает паника, именно поэтому хочется, чтобы в идеале рядом были опытные егери, которые знают, как отогнать стадо, и уж точно здесь не место такому новичку, как Томас Меткаф, который может совершить какую-нибудь глупость.

Мы подъехали к машине Баши, и я довольно огляделась. Эта плоская и широкая местность идеально подходила для выстрела – слониха, если и побежит, не поранится.

– Оуэн, ты готов? – поинтересовалась я.

Он кивнул и зарядил снотворное в ружье.

– Аня, ты держись сзади, а я впереди. Баши! Элвис! Мы хотим отогнать стадо к югу, – сказала я. – Отлично, на счет три…

– Подождите! – Томас трогает меня за руку. – А мне что делать?

– Оставайтесь в машине и постарайтесь, чтобы вас не убили.

После этого я забыла о Томасе Меткафе. Оуэн выстрелил, стрела попала Тебого прямо в зад. Слониха вздрогнула, взвыла и мотнула головой. Она не стала вытаскивать маленький флажок, и другие слоны не стали, хотя иногда я наблюдала подобное.

Однако ее боль передалась стаду. Слоны сбились в кучу, некоторые встали к Тебого задом, чтобы защитить ее, некоторые пытались до нее дотянуться. От их трубных звуков дрожала земля. Слоны начали выделять секрет, маслянистые ручьи струились по их щекам. Тебого сделала несколько шагов, кивнула, но потом доза снотворного свалила слониху. Хобот ее обмяк, голова склонилась, она закачалась и стала падать.

Вот теперь мы должны были действовать, причем быстро. Если стадо не отогнать от упавшего матриарха, они могут ранить ее, пытаясь поставить на ноги, будут тыкать в нее бивнями либо не дадут нам подойти достаточно близко, чтобы ввести Тебого антидот. Слониха могла упасть на ветку, могла упасть на хобот. Хитрость в том, чтобы никогда не показывать страха. Если стадо сейчас набросится на нас, а мы отступим, то потеряем все – включая и слониху-матриарха.

– Давай! – скомандовала я.

Баши и Элвис взревели двигателями. Они хлопали, жали на клаксоны, отгоняли стадо машинами, разгоняли слонов, чтобы мы могли подойти к матриарху. Как только между нами и слонами образовалось приличное расстояние, мы с Оуэном и Аней выпрыгнули из своих автомобилей, оставляя встревоженное стадо на егерей.

У нас всего десять минут. Я сразу убедилась, что Тебого лежит на боку и земля под ней чистая. Я завернула ей ухо на глаз, чтобы не попадали прямые солнечные лучи и пыль. Слониха неотрывно смотрела на меня, в ее взгляде застыл ужас.

– Тихо… тихо… – успокоила я.

Мне хотелось прикоснуться к ней, погладить, но я знала, что не могу. Тебого не спала, она находилась в полном сознании и слышала каждый шорох, ощущала каждое прикосновение, запах. И поэтому я как можно меньше старалась к ней прикасаться.

Я вставила небольшую палочку-распорку в кончик слоновьего хобота, чтобы он оставался открытым: слон не может дышать ртом, он задохнется, если закрыть хобот. Тебого негромко фыркнула, когда я полила ее ухо и тело водой, охлаждая, чтобы было не так жарко. Потом надела ей на шею ошейник и затянула его болтом, оставив расстояние в две ладони между подбородком и противовесом, и спилила металлические края. Аня работала молниеносно: взяла образцы крови, крошечный кусочек кожи у Тебого с уха и волосы с хвоста для анализа ДНК, измерила температуру, длину бивней, ноги и расстояние от ноги до лопатки. Оуэн проводил общий осмотр: нет ли травм, как дыхание… Наконец мы проверили ошейник, чтобы убедиться, что система GPS работает и дает хороший сигнал.

На все про все – девять минут и тридцать четыре секунды.

– Мы молодцы! – заявила я, и мы с Аней начали собирать оборудование, чтобы отнести его назад к машине.

Баши с Элвисом уже отъехали, когда Оуэн еще раз наклонился над Тебого.

– Вот так, красавица… – приговаривал он, вводя ей в ухо антидот, прямо в вену.

Мы не уедем, пока не увидим, что слониха поднялась. Через три минуты Тебого встала на ноги, потрясла массивной головой и затрубила. Похоже, ошейник сел как нужно. Подойдя к стаду, она присоединилась к возбужденному ропоту и реву, прикасаясь к своим сестрам и производя мочеиспускание.

Я была горячая, потная – полный кошмар. Лицо грязное, на рубашке слюна слонихи. И я совершенно забыла о присутствии Томаса Меткафа, пока не услышала его голос.

– Оуэн! – окликнул он. – Чем стреляли? М99?

– Верно, – ответил ветеринар.

– Я читал, что достаточно булавочного укола, чтобы убить человека.

– Верно.

– И слониха, в которую вы только что стреляли, не спала. Ее только парализовало?

Ветеринар кивнул.

– Ненадолго. Но вы же сами видите, никакого вреда.

– У нас в заповеднике есть азиатская слониха по кличке Ванда. В восемьдесят первом году она обитала в зоопарке Гейнсвилля, когда в Техасе случилось наводнение. Большинство животных потерялось, но через сутки кто-то увидел, как из-под воды торчит ее хобот. Она два дня находилась под водой, довольно долго, прежде чем вода сошла настолько, чтобы слониху можно было спасти. После этого она стала ужасно бояться грозы. Не позволяла ни одному смотрителю искупать себя. Даже в лужу заходить боялась. Так продолжалось много лет.

– Не предполагал, что мой десятиминутный укол можно сравнить с сорокавосьмичасовой травмой, – присвистнул Оуэн.

Томас пожал плечами.

– С другой стороны, – заметил он, – вы и не слон.

Аня поспешила назад в лагерь, я украдкой взглянула на Томаса Меткафа. Создавалось впечатление, что он подразумевает, будто слоны умеют думать, чувствовать, испытывать злость, прощать. Все это находилось в опасной близости от моих убеждений – тех самых убеждений, за которые меня поднимали на смех.

Мы двадцать минут ехали назад в лагерь, и я слушала, как он рассказывает Оуэну о своем заповеднике в Новой Англии. Несмотря на мои опасения, Меткаф оказался не дрессировщиком цирка или владельцем зоопарка. Он говорил о своих слонах, как о своей семье. Он говорил о них так… как я говорила о своих. Он владел заповедником, где жили слоны, которые когда-то находились в неволе, но остаток жизни они проводили в мире и покое. Он приехал сюда, чтобы узнать, как бы приблизить их жизнь к естественным условиям обитания, не отвозя назад, в Африку и Азию.

Я никогда не встречала таких людей.

Когда мы вернулись в лагерь, Оуэн с Аней отправились в исследовательскую лабораторию, чтобы ввести данные о Тебого.

Томас встал, засунул руки в карманы и сказал:

– Послушайте. Можете быть свободны.

– Прошу прощения?

– Я все понял. Вы не хотите возиться со мной, не хотите плясать под дудку какого-то незнакомца. Вы выразились предельно ясно.

Грубость мне даром не прошла, мои щеки зарделись.

– Простите, – извинилась я. – Вы совсем не такой, как я думала.

Томас долго не сводил с меня глаз, настолько долго, что направление ветра в моей жизни раз и навсегда изменилось. Потом я улыбнулась.

– Вы ожидали увидеть Джорджа?

– И что с ней стало? – позже поинтересовалась я, когда мы выехали с территории. – С Вандой?

– Понадобилось два года, я много раз оказывался в мокрой одежде, но сейчас она постоянно плавает в пруду заповедника.

Когда Томас это сказал, я уже знала, куда его повезу. Я переключилась на первую передачу, пробираясь по глубоким пескам пересохшего русла реки, пока не увидела то, что искала. Слоновьи тропы напоминали диаграмму Венна, узор передней ноги частично перекрывал узор задней. Следы были свежими – плоские, блестящие круги, которые еще не успели припасть пылью. Вполне вероятно, я даже смогу угадать, кому принадлежат следы, если обратить внимание на трещины в них. Если умножить длину окружности задней ноги на два с половиной, можно определить рост этого конкретного слона. И я вижу, что это слониха, потому что здесь прошло целое стадо – видны многочисленные отпечатки, а не одинокая цепочка следов самца.

Эти следы располагаются неподалеку от тела Ммаабо. Я гадаю, набрело ли стадо на тело слонихи. И как они поступили?

Отмахнувшись от посторонних мыслей, я выжала сцепление и поехала по следам.

– Никогда не встречала владельца слоновьего заповедника.

– А я никогда не встречал людей, которые надевают на слонов ошейники. Так что мы квиты.

– А что вас заставило организовать этот заповедник?

– В тысяча девятьсот третьем году на Кони-Айденд жила слониха по кличке Топси. Она помогала строить парк отдыха с аттракционами, возила желающих, показывала трюки. Однажды погонщик швырнул ей в рот зажженную сигарету. Слониха убила его – какая неожиданность! – и на нее навесили ярлык опасного животного. Владельцы Топси решили ее убить и обратились к Томасу Эдисону, который как раз пытался доказать опасность переменного тока. Он наспех соорудил какой-то прибор, и слониха умерла за считаные секунды. – Он взглянул на меня. – Эту казнь смотрели полторы тысячи человек, среди них мой прадед.

– Значит, заповедник достался вам по наследству?

– Нет, я вообще забыл об этой истории, пока не поступил в институт и летом не пошел работать в зоопарк. Туда как раз привезли слониху Люсиль. Это было большим событием, потому что слоны всегда привлекают толпы посетителей, и все надеялись, что Люсиль повысит доходы зоопарка. Меня взяли помощником главного смотрителя, который имел большой опыт общения с цирковыми слонами. – Он посмотрел в окно на заросли. – Вы знаете, что не нужно бить слона палкой, чтобы заставить его делать то, что ты хочешь? Просто прикасаешься ею возле уха, и слоны сами отходят из-за угрозы испытать боль, потому что знают, чего ожидать. Не стоит и говорить, что я совершил грубейшую ошибку, когда заявил, что слоны отлично понимают, как плохо мы с ними обращаемся. Меня уволили.

– Я недавно изменила объект своего исследования, выбрала тему «Как слоны переживают горе».

Он взглянул на меня.

– Они скорбят искреннее, чем люди.

Я вдавила педаль тормоза, мы остановились.

– Но коллеги с вами не согласились бы. Если честно, они подняли бы вас на смех. Как смеются надо мной.

– Почему?

– Для своих исследований они могут использовать ошейники, проводить измерения, оперировать полученными опытным путем данными. То, что один ученый считает когнитивной способностью, второй называет способностью к улучшению физического состояния, а для этого никакой мыслительной способности не требуется. – Я поворачиваюсь к нему. – Но если бы я смогла это доказать… Вы представляете, какие последствия это будет иметь для руководства организаций, которые занимаются защитой дикой природы?! Например, вы сегодня спросили у Оуэна, этично ли стрелять в слона дротиком со снотворным М99, если животное прекрасно понимает, какие манипуляции мы с ним проводим. В особенности когда следует выстрел в голову, например при выбраковке стада… Но если мы не будем прибегать к таким методам, как же тогда контролировать популяцию слонов?

Он бросил на меня изумленный взгляд.

– Ошейник, который вы надеваете слонам на шею, измеряет уровень гормонов? Уровень стресса? Может определить, болен ли слон? Как можно предсказать смерть? Как узнать, какой слонихе надевать ошейник?

– Смерть мы предвидеть не можем. Этот ошейник предназначен для иных целей. С их помощью ученые пытаются узнать радиус поворота слона.

– Совершенно необходимое для слона знание! – засмеялся Томас. – Это если говорить вкратце, верно?

– Я серьезно.

– Да что вы говорите! Как кто-то вообще может допускать, что это исследование более значимое, чем ваше? – Он покачал головой. – Ванда, слониха, которая едва не утонула… У нее частично парализовало хобот, и ей было необходимо некое подобие гарантии безопасности, когда она приехала в заповедник. И слониха взяла за правило повсюду таскать с собой шину. В конце концов она подружилась с Лилли, и потребность повсюду носить с собою шину отпала, потому что теперь у нее появился друг. Когда Лилли похоронили, Ванда принесла свою шину к месту захоронения и положила ее на холмик. Складывалось впечатление, что она таким образом отдавала дань уважения подруге. Или же она думала, что теперь Лилли поддержка нужнее.

Никогда жизни я не слышала ничего более трогательного. Мне хотелось расспросить Томаса, остаются ли слоны из заповедника у тел тех, кого считали своей семьей. Хотелось узнать, является ли поведение Ванды аномальным или это норма.

– Можно я вам кое-что покажу?

Приняв решение прямо на месте, я поехала в объезд, пока мы не прибыли к телу Ммаабо. Я знала, что у Гранта случится приступ, если он узнает, что я возила посетителя к трупу слона; одна из причин, по которой мы сообщаем егерям о смерти слонов, – чтобы они не возили туристов к разлагающейся туше. Падальщики уже растерзали тушу, вокруг скелета кружили тучи мух. Тем не менее Оналенна и еще три слонихи стояли неподалеку.

– Это Ммаабо, – сказала я. – Она была матриархом стада, которое насчитывало двадцать голов. Вчера она умерла.

– А кто это вдалеке?

– Ее дочь и кое-кто из стада. Они скорбят, – решительно заявила я. – Даже если я никогда не смогу этого доказать.

– Вы можете измерить их скорбь, – задумчиво произнес Томас. – Существуют исследования, посвященные бабуинам Ботсваны, когда измеряют уровень стресса. Я знаю, что анализ образцов экскрементов показал увеличение уровня глюкокортикоидного гормона, маркера стресса, после того, как одного из бабуинов племени убил хищник – и эти маркеры наиболее четко выражены у тех бабуинов, которых с погибшим связывали социальные узы. Следовательно, если взять образцы фекалий слонов – что, похоже, дело для вас привычное – и с помощью статистики показать увеличение в кортизоне…

– …возможно, у слонов происходят такие же процессы, как у людей, – начинает освобождаться окситоцин, – заканчиваю я. – В этом, вероятно, и кроется биологическая причина того, почему слоны после смерти кого-то из стада ищут утешения друг у друга. Научное объяснение скорби. – Я восхищенно смотрела на него. – Никогда не думала, что встречу человека, который был бы увлечен слонами так же, как я.

– Все всегда случается впервые, – пробормотал Томас.

– Вы не просто владелец заповедника.

Он смутился.

– Диплом я защищал по нейробиологии.

– Я тоже, – призналась я.

Мы смотрели друг другу в глаза. Я заметила, что у Томаса они зеленые и вокруг зрачков оранжевый ободок. Когда он улыбнулся, меня словно парализовало – как будто я оказалась в тюрьме собственного тела.

Нас прервал трубный звук.

– Ага, – произнесла я, с трудом отрывая взгляд, – как часы.

– Что это?

– Сейчас увидите. – Я тронулась на первой передаче и направила машину по крутому склону. – Когда приближаешься к диким слонам, – объяснила я негромко, – делай не так, как делал бы твой злейший враг, подбираясь к тебе. Будет приятно, если он подкрадется сзади? Или вклинится между тобой и ребенком?

Я остановила машину посреди широкого круга на возвышенности, а потом стала спускаться по гребню холма к пасущемуся и плескающемуся в пруду стаду слонов. Трое детенышей затеяли кучу малу в грязной луже; тот, что находился в самом низу, вывернулся из-под сестер и выплеснул в воздух фонтан воды. Их матери пересекали пруд вброд, били ногами, гоняли волны, валялись в грязи.

– Вот это матриарх, – сказала я, указывая на Бойпело. – А с загнутым ухом Аканиянг, мать Динео. А Динео – вон тот щекастый, что валяет брата в грязи. – Я представила Томасу каждого слона по имени, закончив Каджисо. – Она должна через месяц родить, – сообщила я. – Первенца.

– Наши девочки все время играют в воде, – обрадованно сказал Томас. – Я-то решил, что этому они научились в зоопарках, где когда-то обитали, чтобы как-то отвлечься. Я думал, в дикой природе есть место только жизни и смерти.

– Да, – согласилась я, – но игра – это часть жизни. Я видела, как матриарх ради забавы съезжала с крутого берега на задней части.

Я откинулась назад и задрала ноги в кроссовках на приборную панель – пусть Томас еще полюбуется, как слоны шалят. Одна самка-детеныш упала на бок в грязь, отодвинув более юного брата, который пронзительно завопил от негодования. И тут же их мать протрубила: «Вы двое, прекратите!»

– Именно за этим я сюда и приехал, – негромко признался Томас.

Я взглянула на него.

– Посмотреть на водопой?

Он покачал головой.

– Когда слон поступает к нам в заповедник, он уже раздавлен. Мы делаем все, что от нас зависит, чтобы вернуть животное к жизни, но двигаемся на ощупь, потому что не знаем, каким был слон, пока его не сломали. – Томас поворачивается ко мне. – Вам очень повезло, что вы можете наблюдать за этим каждый день.

Я не стала говорить ему, что еще я видела осиротевших в результате зачистки популяции детенышей и такую жестокую засуху, что кожа слонов над тазовой костью натягивалась, как холст на подрамнике. Не стала говорить, что в засушливый сезон стада распадались, чтобы не соперничать друг с другом за ограниченные ресурсы. Не рассказала о жестокой смерти Кеноси.

– Я поведал вам свою историю, – подытожил Томас, – но вы не рассказали, как сами оказались в Ботсване.

– Говорят, что люди работают с животными потому, что им некомфортно рядом с другими людьми.

– После знакомства с вами, – сухо заметил он, – я воздержусь от комментариев.

Почти все слоны к этому времени уже вышли из воды, устало потащились по крутому склону, испачкали спины в грязи и исчезли вдалеке, там, куда повела матриарх. Последняя самка подталкивала детеныша под зад, помогая ему подняться по холму, а потом вскарабкалась сама. Они размеренно уходили прочь. Мне всегда казалось, что слоны ходят под музыку, что звучит у них в головах, только никто другой ее не слышит. И судя по покачивающимся бедрам и расслабленной походке, я бы сказала, что двигаются они под музыку Барри Уайта[22]22
  Уайт Барри (настоящее имя Барри Юджин Картер, 1944—2003) – американский певец в стиле ритм-энд-блюз, пик популярности которого пришелся на середину 70-х годов.


[Закрыть].

– Я работаю со слонами, потому что это сродни наблюдению за людьми в кафе, – призналась я Томасу. – Слоны смешные. Трогательные. Находчивые. Умные. Боже, я могла бы продолжать и продолжать… Слоны во многом похожи на людей. Когда наблюдаешь за стадом, видишь, как детеныши исследуют границы дозволенного, мамочки заботятся о своих отпрысках, расцветают девочки-подростки, мужают самцы. Я не могу целый день наблюдать за львами, но на слонов готова смотреть всю жизнь.

– Мне кажется, я тоже, – ответил Томас, но когда я повернулась к нему, он смотрел совсем не на слонов. Он не сводил взгляда с меня.

В нашем лагере правило: не отпускать гостей гулять без сопровождения. Во время ужина егери или исследователи забирают их из временных жилищ и при свете фонарей ведут в столовую. И это не попытка очаровать гостей, а простая предосторожность. Я уже не раз наблюдала, как туристы в панике бежали, когда дорогу им внезапно пересекал бородавочник.

Когда я пошла звать Томаса на ужин, дверь у него была приоткрыта. Я постучала, открыла ее шире. Ощутила висящий в воздухе запах мыла после душа. Над кроватью работал вентилятор, но все равно стояла чудовищная жара. Томас сидел за письменным столом в штанах цвета хаки и белой рубашке, волосы еще влажные, подбородок гладко выбрит. Руки проворно мелькали над тем, что напоминало крошечный бумажный квадратик.

– Одну секунду, – попросил он, не поднимая головы.

Я ждала, засунув большие пальцы за ремень и раскачиваясь на каблуках ботинок.

– Прошу, – сказал Томас, оборачиваясь, – я сделал это для вас.

Он потянулся за моей рукой и вложил мне в ладонь крошечного слоника-оригами, сделанного из долларовой банкноты.

В последующие дни я стала смотреть на место своей работы глазами Томаса. Блестящие в земле кварцы казались мне горстью бриллиантов, которые швырнули на улицу. Птичьей симфонией – пернатые сгруппировались по голосам на дереве мопане – дирижировала мартышка-вервертка. Страусы с игриво раскачивающимися хохолками напоминали бегающих на высоких каблуках старушек.

Мы говорили обо всем, начиная от браконьеров на территории заповедника и заканчивая остаточными воспоминаниями слонов и тем, как их связать с посттравматическим синдромом. Я ставила кассеты с песнями слонов в период полового созревания и в период течки, и мы гадали, не упустили ли другие песни (на более низких частотах, которые человеческое ухо не улавливает), передающие слонам опыт, который они таинственным образом накапливают: какие территории представляют собой опасность, а какие нет; где можно найти воду; какой самый короткий путь из одного участка обитания в другой. Томас рассказывал, как перевезти слона в заповедник из цирка или зоопарка, после того как его признали опасным; как вспышки туберкулеза у слонов, содержащихся в неволе, становились все возрастающей проблемой. Он рассказал мне об Оливии, которая раньше выступала по телевидению и в парках аттракционов, но однажды сорвалась с привязи и убила зоолога, который пытался ее поймать. О Лилли, которая в цирке сломала ногу, но так и не восстановилась. Была у него в заповеднике и африканская слониха Гестер, осиротевшая в результате «зачисток» в Зимбабве и двадцать лет выступавшая в цирке, пока дрессировщик не отправил ее на пенсию. Сейчас Томас как раз вел переговоры о том, чтобы привезти еще одного африканского слона по кличке Мора, надеясь, что они с Гестер подружатся.

В ответ я рассказала, что когда дикие слоны хотят убить, то используют передние ноги, опускаются на колени, чтобы раздавить свою жертву. А чувствительными задними ногами они гладят упавших слонов – подушечки этих ног зависают над телом и описывают круги, как будто чувствуют что-то, о чем мы можем только догадываться. Я рассказала Томасу, как однажды принесла в лагерь челюстную кость самца, и той же ночью Кефентсе, самец-подросток, ворвался в лагерь, забрал кость и вернул ее на место смерти друга. Рассказала, как в первый год, когда я приехала в заповедник, отошедшего от лагеря японского туриста затоптал разъяренный слон. Когда мы пришли забрать тело, то обнаружили, что слон дежурил над убитым.

Накануне того дня, как Томас должен был лететь домой, я повела его туда, куда раньше никого не водила. На вершине холма стоял огромный баобаб. Местные верят, что, когда создатель позвал всех животных сажать деревья, гиена опоздала. Ей достался баобаб, и она так разозлилась, что посадила его вверх корнями, – как будто они тянутся в небо, вместо того чтобы быть зарытыми в землю. Слоны любят лакомиться корой баобабов, прятаться в их тени. На этом месте были разбросаны кости давно умершего слона по кличке Мотуси.

Я заметила, как Томас замер, когда понял, что видит. Кости блестели в ярком свете солнца.

– Это…

– Да.

Я припарковалась и вылезла из «ленд ровера», пригласив Томаса следовать за мной. В это время суток здесь было безопасно. Томас осторожно прошелся между останками Мотуси, подобрал длинное изогнутое ребро, коснулся кончиками пальцев ноздреватой середины треснувшего тазобедренного сустава.

– Мотуси умер в девяносто восьмом году, но его стадо до сих пор сюда наведывается, – сказала я. – Здесь слоны становятся задумчивыми и тихими… Как и люди, когда приходят навестить чью-то могилу.

Я нагнулась, подняла две части позвоночника и соединила их.

Часть костей унесли хищники, а череп Мотуси мы забрали в лагерь. Оставшиеся кости были такими белыми, что казались торчащими из недр земли ребрами. Я, крякнув от напряжения, вытащила длинную бедренную кость. Не задумываясь о том, что делаем, мы начали собирать кости, пока у наших ног не образовалась целая куча.

Мы работали молча, складывая головоломку в натуральную величину.

Когда она была закончена, Томас взял палку и очертил скелет слона.

– Вот так, – произнес он, отступая назад. – Мы за час сделали то, на что природе понадобилось целых сорок миллионов лет.

Вокруг царил покой, словно мы были окутаны ватой. Садилось, проглядывая из-за тучи, солнце.

– Знаешь, ты могла бы поехать со мной, – сказал Томас. – В заповедник. Там ты могла бы в полной мере наблюдать горе. Да и твоя семья в Штатах, должно быть, скучает.

Внутри у меня все сжалось.

– Не могу.

– Почему?

– Я видела, как на глазах у матери застрелили детеныша. И не малыша, а уже почти подростка. Она не оставляла его несколько дней. Когда я это увидела, во мне что-то… изменилось. – Я посмотрела на Томаса. – Горевать с биологической точки зрения невыгодно. Если честно, в дикой природе слоняться без дела или отказываться от еды может быть чрезвычайно опасным. Я не могла смотреть на ту слониху-матриарха и думать, что наблюдаю условное поведение. Это была искреннее и неприкрытое горе.

– Ты до сих пор жалеешь того слоненка, – сказал Томас.

– Наверное.

– А его мать?

Я промолчала. Я встретила Лорато через несколько месяцев после смерти Кеноси. Она занималась своими меньшими детенышами, опять стала матриархом стада. Она отпустила прошлое, чего я сделать так и не смогла.

– В прошлом году умер мой отец, – сообщил Томас. – Я до сих пор ищу его в толпе.

– Мне очень жаль.

Он пожал плечами.

– Мне кажется, горе похоже на уродливый диван. От него никуда не деться. Можно украсить его, можно положить сверху покрывало, можно задвинуть в угол комнаты – но в конце концов учишься с ним жить.

Я подумала, что у слонов получилось пойти дальше: не хмуриться каждый раз, входя в комнату и видя этот диван. Они говорят: «Только вспомни, сколько приятных воспоминаний он хранит». И присаживаются на него ненадолго, а потом уже куда-то идут.

Наверное, я расплакалась, не помню. Но Томас оказался так близко, что я почувствовала запах мыла от его кожи, разглядела оранжевые искры в его глазах.

– Элис, кого ты потеряла?

Я замерла. Речь не обо мне. Не позволю ему перевести разговор на себя.

– Поэтому ты и отталкиваешь людей? – прошептал он. – Чтобы не привязываться к ним? Чтобы не было больно, когда они уйдут?

Этот фактически незнакомый человек знал меня лучше любого другого в Африке, даже лучше меня самой. На самом деле я изучала не то, как слоны переживают утрату, а то, как люди не могут с ней справиться.