Текст книги "Персики для месье кюре"

Автор книги: Джоанн Харрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава девятая

Воскресенье, 22 августа

Отец Анри Леметр сегодня очень занят. Утренняя месса в Ланскне, затем посещение Флориана, Шанси и Пон-ле-Саула. Когда к списку его приходов прибавился Ланскне, ему пришлось отказаться от ежедневных служб в более мелких общинах, но воскресная месса – это для жителей всех селений на берегах Танн по-прежнему святое. И я, стоя на мосту, слышу голоса церковных колоколов, которые доносит сюда ветер Отан: двойной перезвон колоколов церкви Сен-Жером, колокола-близнецы церкви Святой Анны во Флориане и очень характерный звук небольшого колокола часовни в Шанси. Когда воздух буквально пропитан религиозной активностью, мне просто не годится бездельничать, однако я стою здесь без дела и без сутаны, а потому выгляжу как какой-то турист.

И все же прятаться я не стану. Нет, отец мой. И пусть бывшие прихожане думают обо мне что хотят. Вот они идут мимо меня в церковь – мужчины в воскресных костюмах и шляпах, низко надвинутых на лоб из опасений, что их сорвет ветер; женщины в туфлях на высоких каблуках, в которых не очень-то удобно идти по булыжной мостовой, так что походка получается весьма неуверенная, – и на лицах у всех этих людей отражается одновременно и стыд, и какое-то нелепое торжество. Непослушные овцы, которые поняли, что пастушья собака занозила лапу колючкой. Представляю себе их мысли: Рейно получил по заслугам. Ничего, это пойдет ему на пользу – пусть не думает, что может не считаться с законом.

Теперь соответствующее распоряжение епископа – только вопрос времени. Возможно, он просто поручит отцу Анри Леметру передать весть о моем переводе на новое место – или в какую-нибудь дальнюю деревню, где моя репутация пока не считается подмоченной, или в один из приходов какого-нибудь большого города, Марселя или Тулузы, чтобы там я научился ценитьобщественное и межрасовое entente cordiale. Впрочем, отец Анри настойчиво уверяет меня, что это отнюдь ненаказание, а один из способов церкви должным образом использовать имеющиеся у нее человеческие ресурсы, направляя их туда, где они более всего нужны. И не дело, когда тот или иной священник пытается сам решать подобные вопросы. Хороший священник долженобладать смирением и готовностью принести церкви любую жертву; он должен постоянно заглядывать в сокровенные глубины своей души и с корнем выкорчевывать проросшие там сорняки эгоизма и гордыни. Но пойми, отец мой, я ведь прожил в Ланскне почти всю жизнь! Я здесь родился, и этот городок с его булыжными мостовыми и неровными рядами домов мне дорог. Я люблю окрестности Ланскне с их пестрым покрывалом крошечных частных полей и длинных полос фермерских угодий. Люблю этот обжигающий ветер, и эту реку, и это небо. Хотя в целом здешние места ничем особо не примечательны – они дороги только тем, кто считает их своим домом.

На днях я заявил отцу Анри, что у священника нет друзей. В лучшие времена у него есть последователи; в плохие – только враги. Но, если не считать призвания, данных обетов и тому подобного, священник должен быть не просто человечным, а человечнее всех прочих; и, каждый день проходя по туго натянутому высоко над землей канату своей веры, он должен понимать: если он покачнется и упадет, те, что аплодировали ему вчера, сегодня всей стаей накинутся на него, купаясь в его позоре, как в грязной луже, и будут страшно довольны тем, как низко он пал.

Мои овцы уже почти готовы отвернуться от меня, от своего пастыря. Сегодня утром со мной мало кто поздоровался. Меня приветствовали Гийом Дюплесси и Генриетта Муассон, а вот Шарль Леви смотрел испуганно, да и Жан Пуату – кстати, я был о нем лучшего мнения, – направляясь в церковь, сделал вид, что разговаривает с Симоном Кюсонне и не замечает меня. Почти все меня игнорируют – кто как умеет. Луи Ашрон демонстрирует откровенное презрение; Жолин Дру, похоже, огорчена, но непреклонна. У Жоржа Клермона вид довольно жалкий и виноватый, зато Каро Клермон торжествует и, как всегда, очаровательна.

Ну конечно же, это его рук дело! Вряд ли это удастся доказать, однако…

Неужели вы полагаете, что он действительно уедет?

О да! Это только вопрос времени. У него всегда был такой сложный характер. Помните, когда Вианн Роше…

Ш-ш-ш! Тише. Вон он идет.

Они вереницей тянулись через мост к церкви, низко опуская голову, поскольку ветер дул им прямо в лицо. Погода явно менялась; небо из голубого стало серо-синим, цвета макрели. В ветре я слышал какие-то голоса, вторившие звону колоколов.

А без сутаны он выглядит совсем иначе.

С какой это стати он так на нас пялится?

Должно быть, Отан совсем его с ума свел.

Что ж, Каро, может, он и свел меня с ума. Но я наконец-то почувствовал в душе полную пустоту – такое ощущение, будто голова моя была полна гремящих семян, но ветер подхватил их и унес прочь. Мне казалось, что я нужен Ланскне; мне казалось, что это селение всегда будет моим королевством, моим приходом, моим убежищем, моим домом. Люди называли меня «отец». А теперь…

–  Отец мой, —раздался у меня за спиной чей-то голос, – могу я предложить вам что-нибудь выпить?

Жозефина в церковь не ходит. И я всегда знал, по какой причине. Она – в отличие от Каро Клермон – никогда не делала тайны из своей неприязни ко мне; тем более странно с ее стороны искать моего общества сейчас, когда большая часть деревни разделяет ее мнение; а уж то, что она столь гостеприимно приглашает меня к себе, и вовсе кажется чуть ли не извращением.

Возможно, ей просто жаль меня? Чудесно! Только этого мне сейчас и не хватало. Чтобы меня пожалела Жозефина Бонне и отвела к себе домой, точно бродячего пса…

Я обернулся и увидел, что она улыбается.

– Я подумала, что вам бы неплохо сейчас выпить кофе.

– А что, я так плохо выгляжу?

Она пожала плечами.

– Бывало, я видела вас в куда лучшей форме. Послушайте, я испекла яблочный пирог. Не хотите ли отведать кусочек? За счет заведения?

Я даже зубами скрипнул. И все-таки я понимал: она предлагает это с самыми лучшими намерениями, хотя у нее нет ни малейших причин любить меня или предлагать мне утешение; но тем не менее она открыто выражает мне сочувствие, словно бросая вызов Каро и ее ядовитым жабам. Из всех людей, которых я когда-либо здесь обидел, именно Жозефина, как мне казалось, должна была бы проявлять какое-то сочувствие ко мне. Я вдруг почувствовал, что тронут, сказал:

– Вы очень добры.

И пошел за ней – может, и не совсемкак собака, но почти столь же покорно. Наш епископ, наверное, одобрил бы это, подумал я. А вот Вианн Роше, наверное, восприняла бы происходящее со смехом, как шутку.

Жозефина принесла мне пирог со взбитыми сливками, а в кофе плеснула капельку коньяку. У нее круглое лицо и коротко подстриженные светлые волосы, и она совершенно не похожа на Вианн Роше, но все же в ее манере вести себя есть что-то от Вианн. Например, привычка тихонько ждать, улыбаясь одними глазами. Я ел; как ни странно, оказалось, что я страшно голоден. Хоть я и думал, что в последние дни напрочь утратил всякий аппетит.

– Вианн пригласила меня на обед, – сказала Жозефина. – Надеюсь, вы не откажетесь пойти со мной?

Я покачал головой.

– Спасибо, но, по-моему, не стоит…

– Я была бы так рада, если бы вы согласились.

Я посмотрел на нее с подозрением. Это что же, какой-то трюк, имеющий целью меня унизить? Да нет, она, похоже, и не думает смеяться. Наоборот, насколько я понимал, выглядела она скорее озабоченной; и руки у нее на коленях как-то беспокойно двигались, как это часто бывало когда-то, еще до первого приезда сюда Вианн Роше. В те времена Жозефина Мюска была в Ланскне таким же изгоем, каким теперь стал я; каждую неделю эта печальная молчаливая женщина исповедовалась мне в своих наклонностях клептоманки, а ее муж, Поль-Мари, исповедовался в том, что регулярно совершает над ней насилие.

Возможно, именно поэтому она меня и возненавидела. Потому что я знал все ее тайны. Потому что я был единственным, кто знал, что муж ее бьет. И все же позволял Полю-Мари расплачиваться за столь тяжкий грех всего лишь неоднократным прочтением «Аве, Мария», но сам ни во что не вмешивался. С тех пор Жозефина в церкви и не бывает. Ведь Бог ее не защитил. Но, что гораздо важнее, я тоже не защитил ее – я был связан по рукам и ногам святыми обетами и тайной исповеди.

И все же сегодня мне показалось, будто вернулась та, прежняя, Жозефина – или, по крайней мере, ее призрак. Теперь она, правда, всем кажется очень уверенной в себе, и, похоже, никто, кроме меня, не замечает, что это не совсем так; люди не видят этой вечной морщинки у нее между бровями; не обращают внимания на то, как при разговоре она отводит глаза – точно лгущий ребенок. Что-то у нее на уме, подумал я; что-то такое, в чем ей хотелось бы исповедаться. Что-то связанное с Вианн Роше…

– Послушай, Жозефина, – сказал я. – Я ценю твою доброжелательность, но спасать меня вовсе не нужно. Ни Вианн, ни тебе. Я вполне способен о себе позаботиться.

Она недоуменно захлопала глазами:

– Так вы думаете, что я поэтомувас пригласила?

Ее удивление, несомненно, было абсолютно искренним. Что-то явно ее тревожило, но эта тревога не имела ни малейшего отношения ни ко мне, ни к тем неприятностям, что на меня свалились.

– В чем дело, Жозефина? – спросил я. – Ты поссорилась с Вианн?

– О нет! Вианн – моя самая любимая, самая дорогая подруга…

– В таком случае почему же ты не хочешь идти к ней одна? – Я говорил с нею на редкость мягко; я никогда не разговариваю подобным образом с такими особами, как Каро Клермон. – Разве ты не хочешь с ней повидаться?

Готов признать: целился я наугад. Но Жозефина вздрогнула, и я понял, что попал в цель.

– Не то чтобы не хочу, – промолвила она, – но… люди со временем так меняются… – Она вздохнула. – Я не хочу ее разочаровывать.

– А почему ты думаешь, что разочаруешь ее? – спросил я.

– У нас с ней было столько планов! И она так много сделала, чтобы помочь мне. Я всем ей обязана! А теперь… – Она подняла глаза, посмотрела на меня в упор и спросила: – Месье кюре, вы можете оказать мне маленькую услугу?

– Все, что угодно, – сказал я.

– Я уже восемь лет не хожу в церковь, и мне стало казаться, что дальше так жить нехорошо. Но сейчас вы здесь, и я бы хотела… Скажите, вы не могли бы выслушать мою исповедь?

Это было так неожиданно, что я заколебался.

– Разумеется, но отец Анри был бы…

– Отец Анри меня совершенно не знает, – сказала она. – Да и все мы здесь ему безразличны. Ланскне для него – просто еще одна деревня, еще одна ступенька на лестнице, ведущей в Рим. А вы здесь уже сто лет, отец.

– Ну, не совсем сто… – суховато возразил я.

– Но вы меня выслушаете?

– Но почему именно я?

– Потому что вы способны понять. Потому что вы хорошо знаете, что такое стыд.

Я молча допил свой café-cognac. Жозефина, разумеется, права. Этоя знаю хорошо. Я отлично знаком с этой Сциллой, как и с Харибдой моей извечной гордыни, которая столько лет была моей верной спутницей. И голос Сциллы моего стыда вечно звучит в сердце, напоминая о просчетах и падениях, однако Харибда моей гордыни с пылающим мечом заслоняет мне путь к прощению.

Два слова. Прости меня.Вот и все, что требуется. И все же я никогда этих слов не произносил. Ни во время исповеди, ни родственнику, ни другу, ни самому Всевышнему…

– Вы примете мою исповедь, отец мой?

– Конечно.

Глава десятая

Воскресенье, 22 августа

Ссегодня утром снова пришла Майя и заявила, что хочет помочь Алисе варить персиковый джем. Они с Розетт целых полчаса клеили на банки разноцветные этикетки и все перепачкались, разрисовывая их: Розетт изображала на наклейках своих любимых кроликов, обезьян и летающих змей, а Майя, художница не столь опытная, все же вполне выразительно нарисовала разные фрукты – ананасы, клубнику и огромных размеров кокосы (специально для Оми, объяснила она); на каждой наклейке они печатными буквами писали слово PEECH (а иногда и CHEEP). [41]41
  Девочки писали слово «peach» (персик, англ.) с ошибкой, слово «cheep» означает «пищать, писк».


[Закрыть]

В пять лет легко обрести друзей. Все начинается с застенчивого кружения – так поступают и маленькие любопытные зверьки. Ну а языкового барьера в таком возрасте и вовсе не существует; не имеют значения также культура и цвет кожи. Розетт с восхищением трогала золотой браслет с побрякушками у Майи на запястье, а Майя с тем же восхищением гладила рыжие кудряшки Розетт. Через пять минут они уже совершенно освоились; Розетт пела и болтала на своем личномязыке, и Майя, похоже, прекрасно ее понимала, с восторгом глядя на нее круглыми блестящими глазами.

Я заметила, что Бам, и всегда-то страшно любопытный, сегодня подошел к девочкам совсем близко, желая обследовать гостью. Я видела его совершенно отчетливо, особенно когда он мелькал в солнечных лучах: длинный хвост, усатая мордочка, в глазах так и светится ум. И Майя тоже явно его видела – впрочем, ей ведь всего пять лет.

Покончив с наклейками, обе малышки решили поиграть на улице, Анук ушла на очередное свидание с Жанно Дру, а мы с Алисой остались на кухне; нам еще нужно было наполнить банки персиковым джемом. Алиса с утра была как-то особенно молчалива; лицо замкнутое, глаза пустые. Я попыталась ее расшевелить, но вскоре поняла, что ответной реакции не дождусь.

Возможно, это было связано с тем, что сегодня к обеду мы ждали гостей. Алиса знала, что я пригласила Жозефину с сыном, и, разумеется, понимала, что ее присутствие в доме непременно создаст определенные трудности. Но если бы я внезапно все отменила, это могло вызвать ненужные пересуды. Впрочем, Алиса всегда может просто уйти к себе в комнату. А у меня были личные, особыепричины стремиться к откровенному разговору с Жозефиной.

– У нее есть сын, – сказала я, – и ему уже восемь лет, а она так ничего мне об этом и не сообщила.

Я закрывала банки крышками, а Алиса мокрой тряпкой их обтирала. Банки, накрытые целлофаном и перетянутые резинкой, были похожи на бумажные фонарики, наполненные золотистым, как зрелая дыня, светом, а кухня буквально пропиталась умиротворяющими запахами горячего сахара и корицы.

– У кого есть сын? – спросила вдруг Алиса.

Только тут я поняла, что случайно высказала свои мысли вслух.

– У моей подруги, – сказала я. – У Жозефины.

У моей подруги.До некоторой степени эти слова кажутся мне почти такими же незнакомыми, как и слово «дом». Друзья, подруги – их мы всегда оставляли первыми и никогда больше к ним не возвращались; так приучила меня мать; и даже теперь я с некоторой неохотой вызываю к жизни эти слова, словно опасаясь выпустить на волю неких духов, которые могут стать очень опасными.

– А что с ней случилось? – спросила Алиса.

– Она совершенно себя переделала, – сказала я.

В общем, полагаю, так оно и есть. Жозефина действительно полностью переделала себя. Разве могла она поступить иначе – после того, что ей довелось пережить? Кстати, я же и стала главной вдохновительницей ее обновления. Я научила ее тем приемам, которыми пользуюсь сама. И теперь впервые за все это время начала понимать, почему моя мать никогда не оглядывалась назад; почему никогда не возвращалась в те места, где когда-то побывала, даже если мы обе успели эти места полюбить.

– Самое сложное в людях то, что они меняются. Порой до неузнаваемости.

– Именно так и случилось с вашей подругой?

Я пожала плечами:

– Возможно.

Медный котел наконец опустел. Похоже, мы с Алисой заполнили все имевшиеся в доме банки. Я всегда занимаюсь готовкой, если душа моя неспокойна; я люблю простые рецепты и с удовольствием мою, чищу и режу, понимая, что, если строго следовать правилам, кушанье никогда тебя не разочарует. Если бы так же просто было с людьми! Если бы так же просто было понять их души – и свою собственную!

– А что она сделала, ваша подруга? – спросила Алиса, заглядывая в котелок. Потом провела пальцем по кромке; ей явно хотелось его облизать, однако она воздержалась. – Что она сделала для того, чтобы полностью себя переделать?

Хороший вопрос, подумала я. Когда я на днях заходила к Жозефине, она вроде бы страшно мне обрадовалась. И все же я здесь уже больше недели, а она…

– Это трудно объяснить, – честно призналась я, глядя на Алису. – Ведь очень многое в ней осталось прежним. Она, разумеется, выглядит теперь иначе – превратилась в блондинку, сделала короткую стрижку, – но внутри-то она прежняя Жозефина, импульсивная, добрая, порой чуточку сумасшедшая. И все же что-то в ней неуловимо переменилось, сделав совершенно неузнаваемой…

– Может быть, ей есть что от вас скрывать? – предположила Алиса. Я очень внимательно на нее посмотрела, а она продолжила: – Иногда такое бывает, и тогда ты даже с друзьями видеться не в силах. И не потому, что не хочешь их видеть, – просто чувствуешь, что и разговаривать-то с ними нормально не сможешь. – Алиса все-таки сунула палец в рот и старательно его облизала. – Ну вот.Теперь я пост нарушила! Что сказала бы моя мать, если б узнала?

– Я уверена, что твоей матери было бы все равно. Им всем сейчас хочется одного: знать, что с тобой ничего не случилось.

Алиса яростно замотала головой.

– Вы не знаете мою мать! Люди думают, что отец у меня такой строгий и неуступчивый, но это совсем не так. Да мать предпочла бы увидеть меня мертвой, чем узнать, что я опозорила семью.

– Я полагаю, – сказала я, – речь не о том, что ты до захода солнца облизала палец, испачканный ва-реньем?

Алиса неуверенно улыбнулась.

– Вы, наверное, считаете, что это глупо?

Я покачала головой:

– Нет, совсем нет.

– Но вы же не верите в религию.

– Ты ошибаешься. Я верю в самые разные вещи.

– Вы же понимаете, о чем я…

– Конечно, понимаю. – Я заставила ее сесть за стол и сама села напротив. Банки с персиковым джемом, стоявшие между нами, светились, как китайские фонарики. – В своей жизни я знала множество верующих людей, и все они верили в разные вещи и по-разному. Одни были хорошие, честные люди, веровавшие всем сердцем; другие использовали религию как извинительный предлог для собственной ненависти к иноверцам или попросту желали навязать им свои правила…

Алиса вздохнула.

– Я знаю, что вы имеете в виду. Моя мать прямо-таки одержима соблюдением всяких мелких правил, но и слышать не хочет о по– настоящему важныхвещах. Она вечно твердит: не спи на животе, не пользуйся косметикой, не болтай с мальчишками, не носи это, не ешь того, не говори таких слов, не ходи туда…Дедушка говорит, что Аллаху все равно, что ты ешь и что ты на себя надеваешь, пока у тебя сердце на месте, пока мы все друг другу небезразличны.

– Мне нравится твой дедушка, – сказала я.

– Мне тоже, – сказала Алиса. – Но с тех пор, как они с отцом поссорились, я почти не имею возможности с ним видеться.

– Почему же они поссорились? – спросила я.

– Моему дедушке не нравится никаб.Он говорит, что девочки в школе не должны его носить. Он не любит, когда Соня его надевает. Она ведь раньше никогда никабне носила.

– Так зачем же она теперь его носит?

Алиса пожала плечами и сказала:

– Возможно, ей, как и вашей подруге, есть что скрывать.

Я думала над словами Алисы, пока мы с ней готовились к приему гостей. Ну, допустим, лепешки испечь нетрудно, но взбитое тесто для них, приготовленное по старому рецепту – с гречневой мукой и сидром вместо молока, – обязательно должно постоять пару часов. Такие лепешки можно есть и просто так, и с подсоленным сливочным маслом, и с сосисками, и с козьим сыром, и с луковым конфитюром, и со шкварками из утиного жира, и с персиками. Я помню, как пекла их для Ру и речных цыган в тот вечер, когда подожгли их плавучие дома. Я очень хорошо помню тот вечер. Искры над костром взлетали столбом, как фейерверк, и Анук танцевала с Пантуфлем, и Ру – тогда Ру был веселым, много смеялся, сыпал шутками, а свои длинные волосы стягивал на затылке куском лески и по палубе всегда ходил босиком.

Жозефины на той вечеринке, конечно, не было. Бедная Жозефина – она тогда в любую погоду носила свое клетчатое пальтишко и вечно ходила с распущенными волосами, чтобы скрыть синяки, слишком часто украшавшие ее лицо; бедная подозрительная Жозефина, которая никому не верила и уж меньше всего – речным цыганам. А они вели себя совершенно свободно, как им нравилось, и свободно странствовали по всей реке, и причаливали к берегу, где хотели, и всегда готовы были к любым переменам, если эти перемены оказывались им по душе. Позднее, когда Жозефина сбежала от Поля-Мари, от его вечных оскорблений и побоев, она постепенно стала понимать, какова цена свободы речных цыган, и причиной тому послужило подожженное и вконец испорченное судно Ру; и то, что его друзья уплыли дальше без него; и то, что жители Ланскне не скрывали ненависти к тем, кто остается верен собственным принципам, кто предпочитает видеть звезды, а не уличные фонари, кто не платит налогов и не ходит в церковь; к тем, чье мнение совершенно не совпадаетс мнением общественности. Сама до некоторой степени превратившись в изгоя, Жозефина теперь относилась к речным цыганам почти тепло. И у нее, бездетной, осиротевший без судна и друзей, Ру неожиданно пробудил материнские чувства. И вот тогда мне показалось, что Жозефина и Ру могли бы стать не просто друзьями, и все же…

Ты хотела, чтобы он принадлежал тебе, Вианн. И что в этом плохого?

На этот раз голос, звучавший у меня в ушах, не принадлежал ни моей матери, ни Арманде Вуазен. Это был голос Зози де л’Альба, которая и до сих пор иногда является мне во сне. Зози де л’Альба, которая спасла мне жизнь, потому что моя жизнь была нужна ей самой, и она ее чуть не заполучила. Зози – свободный дух, похитительница сердец; ее голос мне гораздо трудней игнорировать, чем голос любого другого из тех, кто мне нашептывает.

Ты хотела его заполучить, Вианн, и заполучила его. У Жозефины тогда не было ни малейшего шанса.

Дело в том, что Зози при всем своем коварстве всегда использовала для достижения своих целей скорее правду, чем обман. Она, точно в зеркале, демонстрировала каждому его отражение, вытаскивая наружу его тайную личину. Я знаю, что в каждом человеке таится тьма; я, например, со своей тьмой боролась всю жизнь. Но до появления Зози я и понятия не имела, как много в моей душе этой тьмы, как много в ней эгоизма и страха.

Королева Кубков. Рыцарь Кубков. Семерка Мечей. Семерка Дисков. Карты моей матери; их навевающий сны запах; знакомые лики.

Неужели Жозефина – это та поблекшая от времени Королева Кубков? НеужелиРу был ее Рыцарем? Неужели я – это вечно меняющая свой облик Луна, двуличная, способная оплести их обоих своей пряжей, как паутиной?

К трем часам домой вернулись Анук и Розетт, приведя с собой Пилу; все трое буквально задыхались от смеха, с трудом переводя дыхание после долгого пребывания на ветру.

– У Пилу есть воздушный змей, – рассказывала Анук, а Розетт весьма живо вторила ей с помощью жестов, – и мы все вместе его запускали вниз по течению реки. И с нами был этот его сумасшедший пес – честное слово, настоящий дурень. Один раз он даже прыгнулв реку, пытаясь поймать воздушного змея за хвост! И нам пришлось его оттуда вытаскивать, так что теперь у Розетт в волосах полно речной травы, а от нас так и разит мокрой собачьей шерстью.

– Неправда! – возмутился Пилу. – Влад – никакой не дурень! Он очень умный пес и прекрасно умеет ловить и приносить мне воздушных змеев. Он – настоящий ретривер! Между прочим, его предки – знаменитые собаки-рыболовы из Древнего Китая!

« Собачья рыба, – сказала Розетт с помощью жестов. – Рыбная собака. Воздушная змеерыба». И она в порядке иллюстрации исполнила вместе с Бамом короткий, но бурный танец.

Алиса, правда, этого не видела: она умчалась наверх, едва услышав собачий лай.

Анук громко крикнула ей:

– Да все нормально, выходи! Это всего лишь Влад. Ты вполне можешь сюда спуститься. Он тебя не укусит.

Сперва я была уверена, что Алиса ни за что не спустится. Но любопытство в итоге победило застенчивость, и она вначале выглянула из своего убежища, потом чуть спустилась и присела на ступеньке лестницы, поглядывая вниз сквозь перила. Пилу мельком на нее глянул, но его, похоже, куда больше интересовало тесто для лепешек, стоявшее на плите.

– Это к сегодняшнему вечеру? – спросил он.

– Верно. Ты лепешки любишь?

Пилу энергично закивал.

– Особенно когда их жарят прямо на костре! Речные люди всегда так делали. И ели их с сосисками и сидром.

– И часто тебе доводилось видеть речных людей? – спросила я. – Мне казалось, они давно уже сюда приплывать перестали.

– Нет, все-таки приплывали иногда, только я еще совсем маленьким был, а потом в Маро стало совсем беспокойно. Вот тогда, по-моему, мой отец с ними и уплыл насовсем. – И Пилу, пожав плечами, принялся изучать готовившиеся на плите кушанья.

А я снова вспомнила о Королеве Кубков, поискала в лице Пилу черты Ру, но никакого сходства не обнаружила. Светлые кудрявые волосы, выгоревшие на солнце; круглое лицо; курносый нос. В целом он, пожалуй, похож на Жозефину, особенно глаза, а вот от Ру в нем абсолютно ничего нет. С другой стороны, Пилу, как и Розетт, любит и умеет рисовать…

Я вспомнила абстрактную картину в баре у Жозефины; вспомнила, какие у нее были глаза, когда она упомянула об отце Пилу. А потом вдруг вспомнила, что она, собственно, об отце Пилу вообще ничего не сказала; просто заявила, что Пилу – ее сын и больше ничей. Именно так отвечала и я сама, когда меня спрашивали об отце Анук; но как раз это-то меня и встревожило, когда я услышала те же слова от Жозефины; и встревожило, пожалуй, куда сильней, чем следовало.

– Когда у тебя день рождения, Пилу?

Его, казалось, удивил мой неожиданный вопрос.

– Семнадцатого сентября, а что?

А у Розетт – двадцатого декабря. Какие близкие даты. Какие ужасно близкие!.. Но какое это, собственно говоря, может иметь значение, даже если мои подозрения оправдаются? Ру ведь не придает абсолютно никакого значения тому, что Анук – не родная его дочь. Почему же в данном случаедолжно быть иначе? И все же мысль о том, что Ру мог этознать и скрывал, что знает… Скрывал в течение восьми лет, четыре из которых прожил непосредственно здесь, в Ланскне, работая то у здешних фермеров, то на своем судне и снимая комнату у Жозефины…

Рыцарю Кубков есть что скрывать. Его лицо на карте, точно мрамор прожилками, испещрено мелкими трещинками-морщинами. Королева держит свой кубок с таким томным видом, словно жидкость в нем вызывает у нее тошноту. Дети, забрав с собой Влада, поднялись наверх и как-то удивительно там притихли. Ладно, пусть играют. Я прихватила с собой телефон и вышла на улицу, решив немного пройтись.

Ни одного послания от Ру! И телефон у него снова выключен! Я быстро набрала:

Ру, пожалуйста, свяжись со мной! Ты мне нужен…

Разумеется, такойтекст я посылать не стала. Мне никогда и никто не был нужен! Если Ру захочет со мной связаться, он это сделает сам. И потом, что я ему скажу? Нет, мне нужно видеть его лицо. Нужно прочесть цвета его ауры…

Погода снова меняется. Я это еще раньше почувствовала, когда разговаривала с Оми на мосту. Ветер по-прежнему силен, но теперь у облачков в небе, похожих на ангельские лики, словно появилась грязная подкладка. Первая капля дождя упала мне на лицо, когда я снова поднималась к нам на холм…

Итак, грядет Черный Отан.