Текст книги "Персики для месье кюре"

Автор книги: Джоанн Харрис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Черный Отан

Глава первая

Понедельник, 23 августа

Конечно, отец мой, я не могу рассказать того, что мне поведала Жозефина. Исповедь – официально она принята или нет – есть тайна, и предать тайну исповеди никак нельзя. Но, закончив свой рассказ, она, бедняжка, была бледна, как привидение, а я не находил слов, чтобы хоть как-то ее утешить и успокоить.

– Я просто не знаю, что же мне ей сказать, – растерянно повторяла Жозефина. – Она так гордилась тем, какая я стала! И ведь мир действительно распахнул предо мною все свои двери. Я готова была расправить крылья и улететь отсюда. А теперь что? Я осталась прежней, такой же, как все. И живу по-прежнему в Ланскне, на том же месте, и по-прежнему держу кафе, и потихоньку старею…

Я заметил, что, на мой взгляд, стареть ей еще рано, но она лишь нетерпеливо на меня глянула и воскликнула:

– А ведь я столько надеялась совершить! Столько разных мест повидать! Она словно напоминание о моих напрасных надеждах; а ведь она все этосделала ради меня! И у меня теперь такое чувство, будто я… – Жозефина в отчаянии стиснула кулаки. – Ах, да какой смыслсожалеть? Некоторые люди всю свою жизнь сидят, ожидая одного-единственного поезда, а под конец выясняется, что они даже до железнодорожной станции добраться не сумели.

– Вы исполнили свой долг, – сказал я.

Она поморщилась.

– Мой долг!

– Ну да. Кому-то из нас ведь нужно исполнять свой долг. Не могут же все быть такими, как Вианн Роше, – постоянно перебираться с места на место, ни к одному из этих мест толком не привязываясь, и никогда не брать на себя ответственность ни за что.

Она выглядела удивленной:

– Вы ее осуждаете?

– Я этого не говорил, – возразил я. – Но убежать от ответственности может каждый. Порой, чтобы остаться на прежнем месте, требуется гораздо больше усилий.

– Значит, выименно так и собираетесь поступить? – спросила Жозефина. – Неужели вы сможете отказаться от вашей церкви и остаться здесь?

Пришлось указать ей – причем довольно жестко, – что это она выразила желание исповедоваться, а я этого делать отнюдь не собирался.

Она улыбнулась.

– А сами-товы когда-нибудь исповедуетесь, месье кюре?

– Конечно, – солгал я. Хотя, разумеется, это не совсемложь. В конце концов, я ведь исповедуюсь перед тобой, отец. – Нам всем порой нужно с кем-то поговорить откровенно.

Она снова улыбнулась – улыбается она одними глазами.

– А знаете, мне с вами гораздо легче говорить, когда вы не в сутане.

Вот как? А мне без сутаны почему-то труднее общаться с людьми. В церковном облачении все как-то проще. Без него я – словно судно без якоря; так, одинокий голос среди великого множества других голосов, и никому, в общем-то, нет дела до того, что этот одинокий голос пытается сказать. Да и кому есть до меня дело? Кто теперь стал бы меня слушать?

Вианн мы нашли в саду; она пыталась разжечь под решеткой огонь. На ней были джинсы и блузка без рукавов; длинные волосы перевязаны желтым шарфом. Она ухитрилась отыскать относительно защищенное от ветра местечко, но огонь все равно разгораться не желал: воздух был слишком влажен от непролитого дождя. По всему саду Вианн развесила маленькие бумажные фонарики, но почти все их загасил ветер.

Она обняла и поцеловала Жозефину и улыбнулась мне.

– Я рада, что вы к нам зашли. Вы ведь останетесь, пообедаете с нами?

– Нет, нет. Я зашел только для того…

– Не надо мне ничего объяснять. Иначе сейчас вы скажете, что чересчур заняты делами своего прихода.

Пришлось признаться, что ничем таким я не занят.

– В таком случае поешьте с нами, ради бога. Или, может, вам есть необязательно?

Я улыбнулся.

– Вы очень добры, мадам Ро…

Она толкнула меня в плечо:

–  Вианн!

А Жозефина сказала:

– Извините, месье кюре. Если б я знала, что она собирается применить насилие, я бы вас с собой не привела.

Вианн рассмеялась:

– Проходите в дом, выпейте по стаканчику вина. Дети уже там.

Я последовал за обеими женщинами в дом и неожиданно испытал некое замешательство, или удивление, или еще что-то, что даже определить не сумел бы. Но было очень приятно сидеть у плиты на старой кухне Арманды, которая показалась мне куда более тесной, чем обычно, – вероятно, потому, что четверо детей и весьма неопрятного вида собака играли за кухонным столом в какую-то шумную игру.

Игра была связана с громкими криками, лаем собаки, разбросанными по столу цветными карандашами и листками бумаги для рисования, уже покрытыми множеством выразительных рожиц, изображенных Розетт. Дети были настолько увлечены своим занятием, что мое появление прошло совершенно незаметно. Вскоре я различил среди них Алису Маджуби – она, впрочем, переменилась настолько, что узнать ее оказалось довольно трудно. На ней была вполне европейская одежда – голубая рубашка и джинсы; волосы коротко подстрижены – асимметричное каре примерно до подбородка; но самое удивительное – она смеялась! Ее маленькое живое личико прямо-таки светилось от возбуждения, вызванного игрой; похоже, все страшные воспоминания о недавних событиях полностью испарились из ее головы.

И я вдруг внутренне вздрогнул от мысли, что Алиса в свои семнадцать лет – в сущности, еще совсем ребенок, и все же ее сестру примерно в том же возрасте успели выдать замуж. В семнадцать лет человек еще балансирует на зыбкой грани между взрослостью и детством, и мир его полон всяких немыслимых, зачастую воображаемых препятствий; иной раз ему кажется, что его жизненный путь вымощен битым стеклом, а уже на следующий день он представляется ему выстланным яблоневыми лепестками. Почти достигнув райских кущ, мы более всего стремимся поскорее оставить их позади. Я заметил, с каким выражением лица Вианн смотрела на детей, и мне показалось, что ее одолевают примерно те же мысли. Ее дочери, Анук, всего пятнадцать, но в ее глазах уже светится буйство, жажда воли, обещание странствий, бесконечные дороги, бесчисленные впечатления, яркие зрелища… Что там говорила Жозефина? Некоторые люди всю свою жизнь сидят, ожидая одного-единственного поезда, а под конец выясняется, что они даже до железнодорожной станции добраться не сумели.Анук до станции уже добралась. И я чувствую, что ей подойдет любой поезд.

Она обернулась, словно прочла мои мысли.

– Месье кюре!

Разумеется, тут же обернулись и остальные дети. Алиса на мгновение, похоже, слегка смутилась, но потом изобразила на лице легкое презрение, даже вызов.

– Я никому ничего не сказал, – поспешил заверить я. – И никому не скажу, пока ты сама этого не захочешь.

Она застенчиво улыбнулась и отвела глаза. Это весьма характерный жест для них с сестрой: подбородок вниз, голову чуть влево; глаза потуплены, ресницы лежат на щеках. У Алисы этому движению теперь вторила и прядь волос, падавшая на щеку. Эта девочка прямо-таки невероятно красива, несмотря на свою юность – а может, как раз благодаря ей. Мне даже стало немного не по себе, со мной это часто бывает при виде женской красоты. Я ведь священник и не должен был бы замечать красивых женщин. Но поскольку я все-таки мужчина, я всегда их замечаю.

– Я решила полностью перемениться, – сообщила мне Алиса. – Вот и разрешила Анук и Розетт подстричь мне волосы.

Анук тут же с улыбкой пояснила:

– С одной стороны получилось немного короче, чем с другой, но, по-моему, все равно клево. Алиса теперь выглядит просто круто, вам не кажется?

Я сказал, что тут я не судья. Зато Жозефина, обняв Алису, сказала:

– Ты выглядишь прелестно!

Алиса улыбнулась ей.

– Вы ведь тоже так поступили, да? Решили полностью перемениться и сделали это.

По лицу Жозефины промелькнула какая-то тень.

– Тебе так кажется? Кто тебе сказал, что я полностью переменилась?

– Вианн.

И снова этот взгляд чуть искоса – словно легкая рябь на поверхности Танн.

– Да, Вианн, наверное, права, – сказала Жозефина. – Ну, что там у нас творится с тестом для лепешек?

Ее замешательство потонуло в восторженных воплях детей, и Алиса, по-моему, ничего не заподозрила. А вот Вианн явно что-то почувствовала – у нее невероятное чутье на невысказанные секреты и нерассказанные истории. Ее глаза, темные, как кофе-эспрессо, способны, кажется, разглядеть даже тени в человеческой душе.

Я оглядел гостиную. С тех пор как приехала Вианн с девочками, кое-что здесь изменилось, только я не смог бы сказать, что именно стало иначе. Может, виноваты свечи, что горят на каждой свободной поверхности? Или маленькие красные саше, подвешенные «на счастье» к притолоке входной двери? А может, дело в благовониях – сильном аромате сандалового дерева? Или в доносящемся из-за окна запахе опавших листьев, который смешивается с запахом жарящихся на сливочном масле лепешек и щедро посыпанных специями сосисок, поджаренных на решетке?

– Надеюсь, вы достаточно проголодались? – спросила Вианн Роше.

И я вдруг почувствовал, что страшно хочу есть. Дождь уже практически висел в воздухе, и мы решили все же обедать под крышей, хотя большую часть кушаний Вианн готовила снаружи, чтобы дым от жарящейся еды сразу уносило ветром.

Она подала на стол и лепешки, и поджаренные сосиски, и утиное конфи, и террины из гусиной печени, и сладкий розовый лук, и жареные грибы с душистыми травами, и маленькие головки савойского сыра, запеченные в золе, и pastis gascon, [42]42
  Анисовый ликер погасконски ( фр.).


[Закрыть]и ореховый хлеб, и хлеб с семечками аниса, и оливки, и разные перцы, и финики. Из напитков имелись сидр, вино и floc, пенящийся напиток с фруктовыми соками для детей. Даже для собаки была приготовлена целая тарелка всяких остатков; наевшись, Влад свернулся клубком у огня и уснул, время от времени подрагивая хвостом и бормоча сквозь сон что-то смутно неприличное.

А снаружи набирал силу Отан, и уже слышен был стук первых дождевых капель по оконным стеклам. Вианн подбросила в очаг еще несколько поленьев, Жозефина поплотнее затворила дверь, а Анук запела песенку, которую я тоже слышал когда-то очень давно; это была печальная старинная песенка о ветре и о том, что он всегда берет то, что ему причитается:

 
V’la l’bon vent, v’la l’joli vent…
 

У Анук был приятный, хотя и непоставленный голосок; пела она, похоже, без малейшего стеснения. Розетт стала подпевать, помогая себе своими обычными жестами, а Пилу аккомпанировал им обеим, отбивая ритм по столешнице, хотя в его действиях было куда больше энтузиазма, чем умения.

– Давай, Алиса, – сказала Анук, – подпевай и ты.

Алиса смутилась:

– Но я совсем не умею петь.

– Так ведь и я не умею, – сказала Анук. – Ну же, давай!

– Но я не могу.Я не знаю как.

– Петь умеет каждый, – заявила Анук. – И точно так же каждый умеет танцевать.

– Только не у нас в доме, – возразила Алиса. – Они ничего этого не умеют. Во всяком случае, никогда больше этого не делают. А я раньше часто пела, когда маленькая была. Мы с Соней вместе пели. И очень любили подпевать певцам, которых слышали по радио, и даже танцевали под их песни. Даже мой дедушка иногда пел – раньше… – Она понизила голос. – До того, как появилась она.

– Ты имеешь в виду Инес Беншарки? – спросила Вианн.

Алиса кивнула.

Опять эта женщина!

– Надо сказать, брат очень о ней заботится, – заметил я.

– Он ей не брат, – бросила Алиса. И сколько же презрения было в ее голосе!

Я вопросительно посмотрел на нее.

– А кто же он ей тогда?

Алиса пожала плечами.

– Никто толком не знает. Одни говорят, что она его жена. Другие уверены, что она его любовница. Но, как бы то ни было, она над ним имеет прямо-таки невероятную власть. До пожара он то и дело к ней бегал.

Я глянул на Вианн.

– Вы это знали?

– Да, мне это сразу в голову пришло.

Я отпил глоток вина.

– Как же так? – сказал я. – Неужели вы за какую-то неделю ухитрились узнать о жителях этой деревни больше, чем я за столько лет?

Должно быть, в моем голосе прозвучала обида. Вполне возможно. Все-таки я обязанбыл бы знать, что творится в моем приходе. Все-таки люди именно ко мнеприходят на исповедь – однако Вианн Роше со своей шоколадной лавкой успела узнать о Ланскне куда больше, чем я когда-либо знал. Вот пожалуйста, даже эти maghrebinsбеседы с ней ведут! И за восемь лет отношение к ней ничуть не изменилось.

Я выпил еще вина.

– Ох уж эта женщина! – сказал я. – Я же чувствовал: она что-то такое скрывает! А выглядит такой благочестивой, вечно кутается в покрывало. Ведет себя так, словно каждый мужчина только и хочет немедленно ее изнасиловать. Вечно глаза долу опустит, нос презрительно задерет, тогда как все это время…

– Ну, этого вы никак знатьне можете, – сказала Вианн.

– Раз уж ее сородичи так считают… – начал было я, но она прервала меня:

– И все-таки это всего лишь слухи.

Наверное, она права. Вот проклятье, и почему она так часто бывает права?

– А как поживает ее дочка? – спросил я.

– Дуа? Она очень милая девочка, – сказала Алиса. – Отца своего она никогда не знала. По ее словам, он умер, когда она была совсем маленькая, – похоже, она действительно в это верит. Кариму, по-моему, на нее абсолютно наплевать. Он с ней даже никогда не разговаривает. Айша Бузана говорит, что собственными ушамислышала, будто Инес ей вовсе не мать и она вроде бы украла Дуа еще в младенчестве, поскольку сама детей иметь не могла. – Алиса чуть понизила голос. – А сама я слышала, как люди говорят, будто Инес вообще не женщина, а что-то вроде джинна, такой аамар, [43]43
  Злой дух в человечьем обличье ( арабск.).


[Закрыть]который нашептывает детям всякие васваас, а потом предает их в руки Шайтана.

Я впервые слышал из уст этой девушки столь долгую речь; ведь прежде от нее и нескольких слов подряд трудно было дождаться. Возможно, дружеское окружение и отсутствие постоянного бдительного присмотра сделали свое дело. Я заметил, что ест Алиса очень мало – пощипала лепешку да отведала немного фруктов; вина она, разумеется, совсем не пила. И все-таки лицо ее разрумянилось, голос звучал возбужденно, хотя, возможно, и несколько истерично.

– На самом деле сама ты в это не веришь, – за-метил я.

Она пожала плечами.

– Я не знаю, чему мне верить. Оми Аль-Джерба говорит, что духов амаарможно встретить повсюду. Что они живут среди нас. И даже выглядят совсем как мы. Но внутри они не люди, и единственное, к чему они стремятся, это нанести нам вред.

– Я совершенно точно знаю, коготы имеешь в виду, – сказала Анук, наклоняясь к ней. – Я тоже знала такую амаар.Она называла себя Зози де л’Альба и притворялась нашим другом, но на самом деле она и человеком-то не была – так, нечто, не имеющее тени…

– Довольно, Анук, – сказала Вианн и положила руку Алисе на плечо. – Если люди с таким подозрением относятся к Инес, то почему же они отдают в ее школу своих детей?

Алиса пожала плечами.

– А сперва никто к ней с подозрением и не относился. И потом, Карима у нас все так любят.

Я невольно хмыкнул, а Вианн спросила:

– А ты что, не любишь его?

Алиса отвела глаза и еле слышно ответила:

– Нет.

Но даже в неярком свете очага я успел заметить, каким ярким румянцем вспыхнули ее щеки. Вианн тоже с явным интересом наблюдала за ней, но дальше развивать тему не стала и моментально заговорила о другом; пожалуй, только я один и заметил столь неожиданный поворот в беседе. Остальную часть вечера мы обсуждали совсем иные проблемы и провели время так приятно, что я страшно удивился, когда посмотрел на часы и увидел, что уже миновала полночь.

Глянув в сторону Жозефины, я встал:

– Что-то я слишком засиделся. Пожалуй, пора и честь знать.

Жозефина вскочила:

– Мы с Пилу тоже пойдем.

Ветер был все еще очень силен; в нем чувствовался запах реки и острый, как перец, запах дождя. Крупные капли жалили кожу и шипели на поверхности реки, как рассерженные осы, угодившие в оставшуюся после летнего дождя лужицу. Пилу вел Влада на поводке; пес всячески поносил мрачные тучи, несшиеся по небу, и все пытался ловить падавшие на тропинку листья. В Маро еще многие не спали; почти в каждом доме горел свет, и гирлянды разноцветных лампочек, натянутые поперек узких улочек, раскачивались на ветру, точно светлячки.

Спортзал Саида был, разумеется, закрыт, и все же я почувствовал укол невнятной тревоги. Есть такие места, которые именно такдействуют на человека; кажется, что там даже кирпичи и штукатурка источают враждебность. Я проводил Жозефину и Пилу домой, в кафе «Маро», затем добрался до улицы Свободных Граждан и вскоре подошел к дому.

Я не слышал, что они за мной идут. Все заглушал равномерный рев ветра и не менее громкий шум воды в Танн. И потом, я выпил больше вина, чем привык, и голова моя была какой-то странно легкой. Небо надо мной то и дело меняло цвет, становясь то темным, то светлым, – быстро летящие облака то закрывали огромную яркую луну, то позволяли ей светить в полную силу, а тени от облаков метались, как живые, по изгородям и стенам домов. Я чувствовал, что порядком устал, но спать мне пока не хотелось. Слишком много мыслей крутилось в голове. Алиса Маджуби, Вианн Роше, Инес Беншарки, Жозефина…

Внезапно я почувствовал у себя за спиной какое-то движение. Двойная тень метнулась ко мне – двое незнакомых мужчин, от которых исходил легкий запах табака, смешанный с запахом кифа; лица обоих были скрыты клетчатыми шарфами…

Первый удар, нанесенный в плечо, застал меня врасплох. В Ланскне не бываетпреступлений. Большинство жителей до сих пор даже входную дверь никогда не запирают. Единственная разновидность насилия, которая здесь встречается, это так называемое домашнее насилие; да еще случаются кулачные бои между мальчишками. А грабежей или серьезных драк у нас не было более десяти лет…

Все это промелькнуло у меня в голове, когда я рухнул на землю. Дальше все помнится смутно. По-моему, во второй раз меня ударили чем-то вроде увесистой дубины, а когда я попытался встать на колени, кто-то хорошенько вмазал мне кулаком в лицо и бросил:

– Ты это заслужил, грязная свинья!

После чего на меня обрушился град ударов – и кулаками, и ногами. Никакого оружия у меня, разумеется, не было, и оказать сопротивление я не смог. Упав на землю, я успел только свернуться в клубок и постарался как можно лучше защититься от ударов. А они так и сыпались – в основном меня били по ребрам и по спине. Ощущение легкости в голове еще усилилось; странно, боль я вроде бы чувствовал, но при этом словно наблюдал за происходящим со стороны.

– Свинья, – снова услышал я тот же голос. – Учти, это война. Мы ведь тебя предупреждали, чтоб держался подальше. Если снова будешь совать нос, куда не следует, мы тебя так проучим, что пожалеешь, что и на свет родился.

И он нанес мне последний, отлично нацеленный удар в бедро – в тот самый длинный мускул rectus femoris, при повреждении которого у человека и возникают мучительные судороги, сопровождаемые нестерпимой болью; после чего мои неведомые враги исчезли в ночи, бросив меня, задыхавшегося от страшной боли, на пыльной дороге. Несколько минут я слышал лишь грохот крови в ушах, заглушавший даже рев ветра.

Когда прекратились судороги и я вновь обрел способность двигать ногами, я еще некоторое время полежал на земле. Я был весь в грязи; рубашка разорвана; сердце выпрыгивало из груди. Я никогда не участвовал ни в одной драке, даже когда учился в школе. И меня никто никогда не бил с такой злобой.

Говорят, человек способен инстинктивно понять, сломано ли у него что-нибудь. По всей видимости, у меня было сломано сразу несколько костей, хотя тогда я толком еще этого не сознавал. Кровь моя буквально горела от выброса адреналина; если б я был способен нормально держаться на ногах, я без малейших колебаний бросился бы следом за теми, кто на меня напал, в глубь Маро (думаю, если б я их действительно нагнал, они, скорее всего, избили бы меня до полусмерти). Похоже, в данном случае гнев мой действовал, как настоящий анальгетик, затмевая сильнейшую боль, – все-таки у меня были сломаны два пальца и по крайней мере одно ребро, а также здорово покалечен нос; теперь, при свете дня, он являет собой весьма впечатляющее зрелище, особенно в сочетании с роскошными фингалами под глазами.

Кто же те, что на меня напали? Я представления не имел, как это узнать. Такие шарфы носят в Маро очень многие, а голоса мужчин были мне незнакомы. Но почему они избрали своей жертвой именно меня? И не предприняли ни малейшей попытки ограбления? Неужели это все-таки запоздалая месть за пожар в школе? Да, вероятнее всего. Но кто-то их явно подвигнул на это. И потом, что они имели в виду, сказав: «Учти, это война»?

Я осторожно поднялся с земли; адреналин продолжал бессмысленно гудеть у меня в жилах; дождь совсем разошелся, я наконец начал по-настоящему чувствовать боль. До дома было рукой подать, но даже это небольшое расстояние показалось мне бесконечным.

Дорогу перебежала какая-то косматая собака, потом остановилась, подошла, обнюхала мою руку, и я узнал пса Пилу.

– Домой! Домой иди! – велел я ему.

Он повилял хвостом и двинулся следом за мной.

– Влад, иди домой!

Но он по-прежнему игнорировал мои приказания. Едва добравшись до входной двери, я обнаружил, что Влад стоит рядом, виляя хвостом и тяжело дыша.

– Домой! – повторил я более строгим тоном. – Ты ошибся, я совсем не тотФрансис, который любит животных. Сейчас я совсем другой.

Пес вопросительно посмотрел на меня и залаял.

Я выругался себе под нос. Вообще-то, мне следовало бы отвести собаку домой. Но было уже очень поздно; лил дождь, а собачий лай перебудил бы всех соседей. И потом, мне совсем не хотелось, чтобы Жозефина и Пилу видели меня в таком состоянии.

– Ну ладно, можешь войти, – сказал я Владу. – Но спать будешь на кухне. И не лаять!

Пес, который, похоже, понимал каждое слово, вошел и тут же последовал за мной в спальню. Сил спорить с ним у меня не было совершенно, и я, бросив изгаженную кровью и грязью одежду на пол, рухнул на постель и тут же уснул, а когда проснулся – еще до рассвета от сильной боли, – то обнаружил, что пес спит рядом, вытянувшись поперек кровати. Я понимаю, отец мой, мне следовало бы выразить возмущение и прогнать его, но я был настолько слаб, что втайне даже испытывал некую благодарность за то, что рядом со мной – живое существо. Я погладил Влада по голове и, убаюканный воем ветра, снова провалился в сон.