Текст книги "Отпрыски Императора (антология) (ЛП)"

Автор книги: Джеймс Сваллоу

Соавторы: Гэв Торп,Крис Райт,Гай Хейли,Дариус Хинкс,Дэвид Гаймер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

В ярком сиянии светошара мне наконец открылась истина.

– Нет… – выдохнул я, разогнул монету пальцами и снова уставился на нее, не желая верить своим глазам.

Убедившись, что они не лгут, я помчался дальше.

Когда я вошел в зал Совета, Галлан уже занял трибуну и старался утихомирить патрициев. Аристократы Макрагга ссорились между собой почти с такой же свирепостью, как толпы на улицах.

Вход располагался за возвышением для оратора, поэтому консул не видел меня и продолжал кричать, пока я подходил к нему.

– Речь не только о Коноре, но и о его сыне! – орал Галлан, стуча кулаком по кафедре. – Они навлекли катастрофу на наши головы. Они рискнули всем, что нам дорого! Я видел, как Конор ведет плебеев в Палату Консулов. Если бы не мои отважные бойцы, он спалил бы все здание. И он успел перебить десятки верных солдат, пока мы не остановили его!

Ошеломленные сенаторы притихли и стали перешептываться.

– А что касается его сына Робаута, высокомерного незваного гостя… Мы приняли его в своих домах так тепло, как только могли. И вот чем он отплатил нам! Десять минут назад я видел его здесь, во дворце. Он пытался пробиться в этот самый зал с помощью бунтарей, против которых якобы сражался в Иллирии! Чем же Робаут занимался там на самом деле? Замышлял свергнуть нас! Мы остановили его, но с огромным трудом. Мне пришлось убить его своими руками.

В тот же миг я подошел вплотную к Галлану, в луч света, и публика пораженно охнула. Патриции в замешательстве смотрели на меня, пока консул описывал мою «гибель».

– Мне не стыдно за то, что я сделал! – прокричал он, неверно поняв изумление на их лицах. Меня Галлан по-прежнему не замечал. – Робаут предал Макрагг, и я почувствовал, что не имею права пускать его сюда, поэтому покончил с его изменой единственным надежным способом.

Тут я наконец вмешался:

– Когда мой отец умирал, я был рядом с ним.

Аристократы молчали, и мои слова разнеслись по залу.

Побледнев, консул обернулся ко мне.

– И спросил, кто виновен в его смерти, – продолжил я, приставив отравленный клинок ассасина к горлу Галлана. – Он не мог говорить, но все равно указал на своего убийцу.

Вынув монету, я поднес ее к лицу консула, на котором читались паника и смятение.

– Полагаю, она очень редкая, – сказал я, поворачивая кругляш в пальцах. – С неверной чеканкой. На ней изображены не два консула, а только один, на обеих сторонах. Тут лишь твое лицо, Галлан.

Он рассмеялся:

– Так ты жив! Прекрасно. Слышал, тебя убили…

Я пристально посмотрел на консула:

– А я слышал тебя. Все, что ты только что произнес.

Улыбка застыла у Галлана на лице, и, похоже, на секунду он растерялся. Потом в его глазах вспыхнул гнев.

– Какое право ты имеешь заявляться сюда с угрозами? Ты здесь чужой, парень, и так было всегда. Откуда ты вообще взялся? И кто твой настоящий отец? Тебе еще повезло, что я не убил тебя, когда…

Консул осекся, уловив, что в зале нарастает шум сердитых голосов. Некоторые патриции сыпали насмешками и руганью. В первое мгновение мне показалось, что они обращены против меня, но затем стало понятно – мишенью избран Галлан. Ничего удивительного. Каких бы взглядов ни придерживались макраггские аристократы, все они сходились в одном: тот, кто солгал в зале Совета, не заслуживает даже презрения. А я одним своим появлением доказал, что консул низко обманывал их.

Не упуская момента, я обратился к сомневающейся публике спокойным властным тоном, идеально отточенным на переговорах с иллирийскими бунтарями:

– Мой отец никогда не лгал вам. То, что происходит сегодня, не имеет отношения ни к нему, ни к его преобразованиям. Ничто не обладало для него большей важностью, чем сенат. Он видел суть вещей, недоступную пониманию людей вроде Галлана. Любой деспот обладает могуществом, но хрупким и недолговечным. И оно умирает вместе с ним. Государство же, освободившее свой народ, с каждым годом становится все могущественнее. Любое последующее поколение приобретает все больше того, за что стоит бороться, и у него появляются все новые причины служить. Мы можем вооружить Макрагг лояльностью и верой наших подданных. Тогда он станет неуязвимым.

Галлан полиловел от ярости.

– Кретины! Да, я убил Конора. А как вы полагаете, ради кого я это сделал? И кто заплатит за свободу, обещанную Жиллиманом? Чьи земли жаждет захватить чернь? Ваши! Они хотят забрать ваше могущество, ваши деньги. Как вы думаете, кем бы вы стали, если бы реформы Конора воплотились в жизнь? – Он почти вопил. – Вы стали бы никем! Ничем не лучше плебеев! Вековые традиции сгинули бы из-за одного необдуманного проявления милости!

Вспомнив страдание в глазах умирающего отца, я крепче сжал рукоять ножа и приготовился оборвать тираду консула.

Но потом осознал, что публика безмолвно и пристально следит за мной, зачарованная трагической сценой, которая разворачивалась на трибуне. Глазами аристократов на меня смотрело будущее. Убив Галлана, я подтвердил бы его наветы, превратился бы в беспощадного мятежника, каким он меня выставлял. Истина утонула бы во всеобщем возмущении. Патриции с головой ушли бы в интриги и взаимные обвинения. Обратились бы друг против друга. И, пока каждая фракция старалась бы возвысить собственного наследника престола, Макрагг погибал бы в пламени по вине своих препирающихся вождей.

Мне вспомнились иллирийские варвары, бросившие ружья в обмен на место в новом мире, о котором они услышали от меня.

Я опустил кинжал и отошел от консула.

Он с изумлением уставился на меня.

– Ни один человек не вправе сам выносить приговор, – сказал я, оглядывая публику. – Это дело сената. Макрагг превыше любого из нас. Поэтому, хотя Галлан убил моего отца, я предпочту отпустить его, лишь бы не вносить раскол в Совет. Если вы готовы подчиняться ему как вашему консулу, да будет так. Однако он только что солгал вам и бесстыдно признался в этом. Принимайте решение, но не медлите.

У Галлана заблестели глаза. Он нисколько не сомневался, что в споре со мной все примут его сторону, и едва сдерживал смех.

– Предатель! – выкрикнул кто-то с другого конца зала.

Скользнув взором по рядам патрициев, я увидел, что один из них указывает дрожащим пальцем на меня…

Нет, на Галлана.

Я узнал этого аристократа. Его звали Адарин, и он всегда презирал меня. Он выступал против нововведений моего отца. Но сейчас его гнев был обращен на консула.

– Предатель! – воскликнул еще один сенатор, за ним другой, и вскоре по залу уже катилась неудержимая волна порицаний.

Галлан покачнулся, словно пьяный.

– Идиоты! – заорал он, брызгая слюной. – Чернь отнимет у вас все! Подумайте о том, что создали ваши отцы. Вы окажетесь…

Осекшись, консул завыл от возмущения: солдаты схватили его за руки и потащили с трибуны. Ярость Галлана сменилась паникой. Если его признают виновным в обмане Совета, наказанием может стать смертная казнь.

Я посмотрел, как волокут прочь консула, все еще изрыгающего проклятия, после чего спустился с возвышения и зашагал по залу, намереваясь вернуться к своим воинам.

Угрюмый Адарин, протолкнувшись через толпу, преградил мне дорогу.

Собрание притихло.

Патриций взирал на меня с таким кровожадным видом, что я уже приготовился пробивать себе дорогу с боем. Моя речь с трибуны была искренней до последнего слова, но я не мог покинуть своих людей, сражающихся снаружи. Не мог бросить их умирать.

Однако Адарин совершил нечто неожиданное: снял с головы металлический венок и бросил его к моим ногам.

Все аристократы в зале одновременно вздохнули, осознав, что означает его жест. Сенатор только что поклялся мне в верности.

Я спросил себя, нет ли в этом насмешки, но, похоже, Адарин поступил так по велению души.

– Не знаю, откуда ты пришел, – сказал он, – да это уже и не заботит меня. Никогда еще я не встречал более достойного сына Макрагга. Меньше чем в километре отсюда лежит твой погубленный отец, а ты спокойно и здраво говорил в присутствии его убийцы. Для тебя, Робаут Жиллиман, нужды сената важнее собственных страданий, и ты – пример для подражания… – Патриций оглядел зал. – Для всех нас.

Я покачал головой, но не успел ответить Адарину: аристократ, стоявший рядом с ним, последовал его примеру. Третий сенатор кинул свой венок к первым двум. Один за другим патриции пробивались в передний ряд и выражали свою преданность, пока рядом со мной не выросла груда золотых ветвей лавра.

Пораженный и гордый, я не мог сойти с места.

– Макрагг выстоит, – прошептал я, снова подумав об отцовском пророчестве.

Эти слова предназначались только для меня самого, но в зале была прекрасная акустика, поэтому их услышали все.

– Макрагг выстоит! – отозвались пятьсот голосов, и члены Совета начали опускаться передо мной на колени.

Джеймс Сваллоу. ПОКОИ В КОНЦЕ ПАМЯТИ

На земли Императорского Дворца больше не опускалась ночь.

Когда солнце Терры уходило за неровные горные вершины древнего Гималазийского хребта, зажигались тысячи меньших звезд, заливающих огромные территории ярким белым светом, чтобы армии дрон-илотов, кузнецов и камнедробителей могли продолжать свои тяжкие труды. Воспаряя высоко над Залом Побед и спускаясь до Квартала Великолепия, целый флот автономных аэронавов, несущих огромные массивы ламп, гарантировал, что день никогда не закончится, и разлитое повсюду сияние достигало даже Катабатических склонов и внешних окраин Города Просителей.

Рогал Дорн стоял на борту дисковидной контргравитационной платформы, и его золотые доспехи блистали под негаснущим светом. С настороженным и суровым выражением грубо высеченного лица примарх наблюдал за ходом грандиозных осадных работ по его собственному замыслу.

Компанию Дорну составлял лишь меха-лакей. Это устройство, напоминающее птицу – кого-то вроде ястреба, несло на спине вертикальную овальную раму, похожую на подставку для зеркала. Но никакого стекла в окруженном ею пространстве не было. Устройство пульсировало искрящимся голубым светом, отбрасывая перед примархом гололитические панели, когда он двигался вдоль края платформы. Время от времени Имперский Кулак протягивал руку к голограммам и производил корректировку или смещение точки данных. Даже на этой поздней стадии работ всегда находились детали, которые требовали его непосредственного внимания.

Малейшая ошибка в зазоре между двумя каменными плитами могла открыть трещину, которая обрушила бы защитную стену. Один-единственный пропущенный десятичный знак в неверном месте – и какая-нибудь макропушка осталась бы без боекомплекта в разгар штурма.

«Ничего нельзя оставлять на волю случая. – Эти слова превратились в личную мантру Дорна. – Все точки будут защищены. Все двери – заперты». На его дежурстве не случится никаких сбоев. Он поклялся в этом и подтверждал клятву с каждым потерянным закатом, а между тем неумолимо близилось вторжение его заблудшего брата.

Хорус Луперкаль, да будет он вовеки ненавидим, скоро явится в Императорский Дворец, чтобы напрямую бросить вызов их отцу. Дорн знал, что этот час почти настал, чувствовал это всем своим генетически улучшенным существом. Когда порченые корабли Хоруса затемнят небосвод Терры и выпустят из трюмов предателей и тварей, ставших им союзниками, эти самые стены под сабатонами Дорна остановят их. Ни одна твердыня во всем Империуме – даже «Фаланга», этот величественный звездный дом Кулаков, – не укреплена столь же надежно, как бастионы Дворца Императора.

«По крайней мере, так случится, если мои работы завершатся вовремя. Я могу лишь надеяться, что этого хватит».

Отпрыск Императора мрачно лелеял эту мысль, направляя платформу на север, в сторону Аквиланской башни. Меха-лакей сопровождал примарха, примостившись на поручень диска. Дорн сделал еще несколько записей, перенаправив легион каменщиков и сталеваров, трудившихся во Внутренних Садах, на сооружение цепи противотитановых конструкций в Западном квадранте.

Слишком многие работы шли с отставанием от графика. Слишком многое шло наперекосяк. Разумеется, некоторых инцидентов следовало ожидать, но Рогал Дорн хорошо знал разницу между несчастным случаем, ошибкой и саботажем.

В первые месяцы обманутые приверженцы примарха-отступника открыто пытались сорвать строительство, нападали на оборудование и персонал. Имперские Кулаки с Кустодианской Гвардией подавляли большую часть этих наглых вылазок, но чтобы свести на нет проделанные труды, вовсе не требовалось загонять на стройплощадку перегруженный прометиевый танкер. Хитроумное вмешательство, мелкие пакости в нужных местах могли возыметь масштабные последствия. Утерянная партия металлов. Полчища илотов, страдающих от недоедания. Измерение на чертеже, сделанное с ошибкой в несколько градусов. В строительном проекте столь грандиозного масштаба, как укрепление столицы Терры, подобные недочеты могли оказаться роковыми.

Обнаружив кое-какие несогласованные данные и вернув их обратно на экран, раздраженный Дорн медленно выдохнул. Облако белого пара ненадолго окутало примарха и рассеялось в воздухе.

Он мог бы исполнять этот долг в светопроекционной зале на одном из командных ярусов бастиона Бхаб, но было гораздо важнее находиться здесь, над городским пейзажем, в полярном холоде и разреженном воздухе, который заморозил бы простого смертного. Дорн желал наблюдать за всем собственными глазами, а не опосредованно, через гололиты.

Вот это было реальным. Здесь, наверху, Имперский Кулак слышал непрерывный стук пнев-молотов и дробление камня. Он ощущал частицы пыли и выхлопные газы механизмов, трудившихся под вечным дневным светом, который сам же и учредил.

Тьма наступит достаточно скоро, когда прибудет Хорус, и тогда все смертные, обитающие за стенами Дворца, взмолятся о свете.

Гравидиск плавно остановился, и Дорн посмотрел вниз. Он оказался над Инвестиарием и, узрев сие циклопическое здание, нахмурился. Вот идеальный пример преступлений, которые он совершил против Дворца – этого прекрасного творения людей, этого средоточия абсолютов.

Когда-то Инвестиарий представлял собой гигантский амфитеатр шириной два километра – великолепную арену, где хранились чудеса, привезенные со всей Галактики. Там, внизу, Дорн пролил немало капель пота, сражаясь в спортивных поединках со своими родичами под пристальным взором высоких изваяний, наделенных обликом его братьев.

Но здание переделали в громадный склад боеприпасов – колоссальный арсенал, вмещавший мегатонны обычных снарядов, парабатарей и резервуаров с прометием. Дорн избрал для этой цели именно Инвестиарий потому, что центральное расположение арены позволяло ей находиться на оптимальном расстоянии от всех огневых позиций квадранта, а ее углубленная конструкция была прочной и надежной. Когда-то это сооружение радовало взоры. Имперский Кулак превратил его в нечто грубое и непритязательное.

– Когда же я упустил это из виду?

Голос потрескивал на холоде. В какой-то момент Дорн позабыл обо всей этой красоте. Он забыл, что оскверняет все, делающее это место таким невероятным. Красота была утрачена в бесчисленных нуждах войны, исчезла под тяжестью долга. Под тяжестью нового камня наподобие уродливых защитных валов, которые скрывали некогда блистательное зрелище богато украшенных стен Инвестиария.

«Ты бы низверг их всех?»

Вопрос, прозвучавший в памяти примарха, Малкадор задал ему там, внизу, на площадке амфитеатра. В лучшие времена, когда их с Сигиллитом взаимные подозрения были еще не столь откровенны, не столь горьки.

«Еще одна жертва конфликта, – подумал Имперский Кулак. – Что-то еще, потерянное или обнаруженное – в хаосе грядущей осады».

Кибер-ястреб прервал его размышления предупреждающим криком за долю секунды до того, как до ушей примарха донесся раскат грома.

Обернувшись в направлении звука, Рогал увидел черное облако дыма, поднимавшееся от небольшого донжона по направлению к центру бастиона Индомитор. В той зоне находился геодезический отряд, который определял, разумно ли сносить ставшие бесполезными здания, чтобы использовать их гранитные фундаменты на иных участках в качестве контрфорсов.

Но в данном районе, насколько помнил примарх, не было ничего особенного – ничего, что могло бы взорваться с такой силой, одни лишь художественные галереи да тому подобное. Дорн помнил, что Малкадор велел ему оставить тот сектор в покое, сказав, будто его коллекция хрупких реликвий бесценна. На это Рогал возразил, что всем этим вещам грош цена, если стены, которые защищают Дворец, непрочны.

– Военные нужды, – пробормотал он, беря управление платформой в свои гигантские руки.

Спасательные катера, поднятые по тревоге тем же сигналом, что привлек внимание ястреба, должны были уже вылететь к месту взрыва, но Рогал Дорн находился близко и мог добраться туда первым. Он послал платформу в крутое пике и направил ее к источнику дыма.

Им оказался минарет-хранилище – одно из тысяч подобных сооружений, разбросанных по всей территории Дворца. Одну сторону здания изуродовал шрам от ожога, и дым, струившийся сквозь пробоину в стене, уже редел, постепенно исчезая.

Сойдя с гравиплатформы, Дорн увидел наземный транспорт, оставленный членами отряда во внутреннем дворе. Большая шестиколесная машина лежала без движения, и когда примарх подошел к ней, его ноздри затрепетали.

Он учуял кровь, причем с хорошо знакомым ему особым привкусом. Лишенным того тяжелого химического оттенка, что у легионеров, и едкости, свойственной порождениям ксеносов.

Примарх наткнулся на труп бригадного рабочего, который наполовину вывалился из водительского сиденья. Тело уже обмякло, но еще не остыло. Остекленевшие глаза напоминали алые жемчужины, а из ушей и рта сочилась темная жидкость.

«Шоковая смерть». Дорн определил причину гибели человека с бесстрастием воина. Катастрофический перепад давления либо импульсно-волновое оружие убивали именно таким образом, но вторичные повреждения противоречили этому выводу.

Примарх извлек личное оружие. Грозный мастерски сработанный болтер, называемый Глас Терры, преподнесли ему Адептус Кустодес в день, когда Рогал был провозглашен Преторианцем Терры. Сверкая золотом, как и силовая броня, пистолет мерцал в свете нескончаемого дня, ведущем Дорна в разрушенный минарет. Имперский Кулак двигался осторожно. Если мятежники Хоруса вновь осмелели и если это дело их рук, то угроза может быть серьезной.

Внутри башни Рогал обнаружил странную архитектурную аномалию. Здание скрывало в себе длинный коридор – фальшивую сводчатую галерею, усеянную хитроумными арками, предназначенными для обмана невнимательных глаз. Здесь лежали тела людей, убитых при бегстве. Дорн остановился, чтобы осмотреть ближайшее, и обнаружил сходство с трупом работяги в транспортнике. Кроваво-красные глаза на искаженном агонией лице слепо уставились на примарха.

Глубоко в мыслях Преторианца нечто коварно нашептывало ему, что дальше идти нельзя. По идее, ему бы следовало прислушаться к внутреннему голосу и подождать арбитров и медике с их сервиторами. Покуда кто-нибудь не разобрался бы, что же здесь произошло, этот участок оставался опасной зоной, и многие заявили бы, что Рогал Дорн слишком важен, чтобы уделять внимание таким пустякам.

Но Рогал Дорн был не из тех, кто полагает себя неспособным что-либо сделать. Он быстро зашагал вперед по галерее, осматривая каждый окутанный мраком угол и каждую темную нишу в поисках угрозы.

Чем дальше он шел, тем больше настораживал его вид человеческих останков. У некоторых работников конечности, похоже, взорвались изнутри – причиной их мгновенной смерти был сильнейший гидростатический импульс. Другие тела оканчивались на уровне шей, обрубки которых окружало месиво измельченных мозгов и раздробленных костей. А затем примарх обнаружил трупы, в которых было уже невозможно распознать людей: они превратились в багрово-черную жижу, щедро забрызгавшую декоративные мраморные колонны и бледный оуслитовый потолок.

С каждым шагом Дорна зловещее давление в его разуме обретало форму и силу. Казалось, будто коридор не желает, чтобы примарх шел по нему, будто стены пытаются его оттолкнуть.

И тут Дорн замедлил шаг, затем остановился и крепче стиснул пальцами латной перчатки рукоять Гласа.

Он увидел в конце коридора вестибюль с парой огромных дверей, явно изготовленных для транслюдей, и даже с такого расстояния мог догадаться, что там произошло.

На плиточном полу валялся резец с затухающим плазменным огоньком. От работавшего инструментом трудяги осталась кровавая каша. Возможно, это был тот же самый несчастный болван, что взрезал сломанную печать, которая в прошлом отгораживала вестибюль от всего остального мира.

«Что же они пробудили тут? Какую черту, сами того не зная, преступили?»

На дверях виднелись какие-то символы. Дорн сделал еще один осторожный шаг, прищурившись, чтобы лучше их разглядеть.

Ему это удалось, но, прежде чем он успел в полной мере осознать свое открытие, в воздух просочилась едкая кислотная вонь. Рогал узнал след колдовства. Он угодил в ловушку.

Из точек на колоннах, стенах и полу вырвался сверхъестественный огонь. Вспыхнули мистические символы, обнаруживая себя там, где в переплетении обычных узоров из плитки и камня были тщательно спрятаны обереги. Псионические смертоформы – вопящие сгустки сырой эктоплазмы, образованной из варп-материи, – атаковали примарха со всех сторон.

Он отшвырнул их прочь, вскидывая болтер, чтобы разнести на куски тех, что были вне зоны его досягаемости. Каждая смертоформа рассеивалась с оглушительным воем энергии, обрушивая на Рогала ударные волны – достаточно сильные, чтобы заставить отшатнуться даже Каменного человека.

Дорн отступил на несколько шагов, переводя дух, а бесплотные агрессоры отплыли назад к породившим их психическим чарам. Сжав челюсти, Рогал прицелился и всадил по огромному болт-снаряду в каждую из исходных точек. Когда выстрелы разбивали камень, из него текли тонкие струйки органической жидкости, и Дорн увидел, что в стенах погребено нечто вроде комков искусственно выращенной мозговой материи.

«Псионические мины-ловушки», – рассудил он. Варповое оружие, которое дремало здесь до тех пор, пока рабочая бригада неумышленно не привела его в действие. Оборонительные приспособления, призванные защищать то, что находилось внутри покоев в конце коридора. Но здесь было не место подобным устройствам. Рогал еще раз пристально посмотрел на далекие двери, а после зашагал прочь, обратно во двор.

Когда он вновь вышел на свет ложного дня, группа сотрудников Арбитрес и спасателей, прибывших на катерах, выстроилась в линию и отсалютовала знаком аквилы. Дорн не ответил, задержавшись лишь для того, чтобы приказать старшему офицеру аварийной службы не впускать никого в коридор.

Примарх бросил взгляд в ночное небо, за пределы горящих огней на борту аэронавов, и постучал по вокс-бусине в горжете брони, открывая приоритетный канал связи с «Фалангой» на орбите.

– Слушайте меня, – молвил он своим воинам. – Вы должны спуститься в Секлюзиум в недрах нашей крепости. По моему приказу откройте его врата и приведите одного из братьев, которых найдете внутри. Дорн оглянулся на брешь в стене минарета, и на него обрушилась вся тяжесть решения, которое он собирался принять. – Мне нужен библиарий.

– Как прикажете, мой господин.

Примарх никак не отреагировал на эти слова, поглощенный мыслями об увиденном в вестибюле в конце коридора. Пара исполинских дверей, сооруженных не для человека и даже не для легионера. Для кого-то еще более крупного.

А на дверях – числа, вытравленные лазером в металле: два и одиннадцать.

Йоред Массак вышел из десантного отсека «Грозовой птицы» и хмуро воззрился на яркое рассеянное сияние с небес. Как всякий сын своего легиона, рожденный на Инвите, он не стал гадать, зачем его внезапно отозвали с медитации в глубинах «Фаланги». Это было сделано по приказу его генетического повелителя, а значит, не подлежало обсуждениям так же, как если бы этот приказ высекли в граните.

Но теперь, ступив на землю Терры, – и не куда-нибудь, а в пределы Императорского Дворца, легионер Имперских Кулаков едва справлялся с потоком вопросов, наводнивших мысли.

С тех пор как Никейский декрет запретил использование ему подобных на строевой службе в Легионес Астартес, брат Массак добровольно отказался от своего статуса в рядах воинов Библиариума и последовал указу владыки Дорна: изолироваться в большом пси-подавляющем чертоге Секлюзиума вместе со своими товарищами по ремеслу – и ждать.

Декрет провозгласил псайкеров обузой для легионов, потенциальными носителями скверны, через которых в материальную вселенную могли проникнуть опасности адского варпа. Массак не отрицал, что в этом есть доля правды, но всегда считал, что сыны Седьмого выше подобных соображений. Никаким испытаниям не сломить Имперских Кулаков, бронированную длань Повелителя Человечества.

Некоторые – более слабохарактерные или застигнутые в момент отчаяния – осмеливались думать, что владыка Дорн покинул своих библиариев, когда восстание магистра войны стало самой животрепещущей проблемой. Но Массак не разделял подобных настроений. Их примарх следовал воле своего отца, так же как сами Кулаки повиновались отцовской воле. Когда наступит нужный момент, Дорн вновь призовет их в строй. Когда воины разума понадобятся ему, они будут готовы.

«Неужели этот момент настал?» – подумал Массак.

Его сеньор возвышался перед ним, будто титанический позолоченный страж, опустив одну ладонь на рукоять цепного меча, а другой задумчиво потирая подбородок. Библиарий поклонился и ударил кулаком по нагруднику в знак приветствия.

– Я прибыл по вашему зову, мой господин.

– Брат Массак, – проговорил Дорн, смерив его оценивающим взглядом, – я нуждаюсь в твоих уникальных способностях.

– Я в вашем распоряжении.

Генетический отец Йореда долго молчал. Он выглядел обеспокоенным.

– При любых других обстоятельствах тебя бы здесь не было. Но нам грозит опасность… Откуда она исходит, мне неясно, однако в этом отношении ты гораздо проницательней меня.

Примарх рассказал о взрыве, о гибели разведочной бригады и об оружии, спрятанном в стенах коридора.

Массак впитывал всю эту информацию, отвечая легкими кивками головы. Библиарий не сумел удержаться, чтобы не поднять руку и не указать на бездействующий психический капюшон, прикрепленный к его силовой броне, а затем на психосиловой меч в ножнах у бедра.

– Должен признаться, повелитель, что подобного я не ожидал – как и того, что мне вернут оружие и снаряжение.

Дорн поднял руку.

– Сегодня – не тот самый день, – сказал примарх, предвосхищая вопрос Йореда еще до того, как воин успел его произнести. Легионер упал духом, когда его владыка продолжил: – Момент, на который ты надеешься, еще не наступил, сын мой. Но здесь, в этом месте, существует опасность. Из числа таких, которые ты и твои сородичи понимаете лучше всех. – Дорн указал на минарет. – Ты пойдешь со мной. Ты расскажешь мне все, что будет явлено твоим сверхъестественным чувствам. Знай, что я принял решение не легкомысленно и не в спешке. Такое неповиновение приказам моего отца было навязано мне силой. – А затем его примарх произнес слова, которые вызвали у Массака одновременно восторг и ужас: – На этот день я дарую тебе свободу от Никейского декрета. Предоставь свои способности в мое распоряжение еще раз.

– Как прикажете, – прошептал Массак, и поток призрачной энергии пронзил его насквозь.

Кристаллические матрицы пси-капюшона загудели, и воин почувствовал себя обновленным, живым, полным сил. Он будто внезапно вновь обрел зрение. Его ненадежные дары вырвались из состояния покоя, в котором так долго пребывали. Йоред глубоко вздохнул, сосредотачиваясь.

И тут же все органы чувств библиария захлестнули волны психических послеобразов. Он ощутил токи страха и благоговения в стоящих во дворе людях, чьи заурядные жизненные силы вращались, подобно пылинкам, вокруг могущественной, пламенной личности Дорна. Массак двинулся мимо этих поверхностных эмоций к звонкому эху предсмертных воплей, которые все еще гудели в тех местах, где погибли члены разведотряда.

Дорн вошел в коридор, и Йоред зашагал рядом с ним. В любое другое время воин был бы горд оказаться в подобной обстановке, но не сейчас, не здесь. Воздух полнился дурными предчувствиями не меньше, чем запахом убийства.

Библиарий окинул взором кровь и тела, видя их очертания через завесу реальности и в теневом царстве имматериума, которое бурлило подобно незримому океану под вещественным миром.

Мужчины и женщины из рабочей бригады умерли быстро – вернее, умерли их телесные формы. Псионические сущности этих людей (то, что идолопоклонники могли бы назвать душами) все еще продолжало медленно разрывать на части. Пси-орудия, вырвавшие всю энергию из их грубой плоти, были эффективны и жестоки. Массака поразила мощь этих устройств, чрезмерная для таких простых целей, как обычные люди, и он с мрачным видом сообщил это своему генетическому отцу.

Дорн солидарно хмыкнул.

– А что, есть и другие?

Йоред чувствовал их, пока шел вместе с примархом по коридору.

– Так точно, господин. И боюсь, даже более мощные, чем те, которые уже применены. Они ждут, чтобы их привели в действие.

Было и кое-что еще: особый телепатический знак, оставленный при создании этих устройств. Массак явно уже встречался с ним, но не мог вспомнить, где и когда.

«Автограф, – решил он. – Психический отпечаток того, кто разместил здесь эти орудия».

– Пробуди их! – приказал Дорн, держа свои болтер и цепной клинок наготове.

Библиарий обнажил меч и потянулся внутрь себя к дремлющей молнии, которая таилась в его костях. Кристаллы капюшона вспыхнули белым, и Йоред выбросил вперед руку, выпустив заряд энергии вдоль всего коридора.

Молния мерцала и отскакивала от стен к полу, а затем к потолку, и в каждом месте, куда она ударяла, сгорал камень, являя взору еще больше скрытых оберегов, кипевших таинственной силой. Пронзительно визжа, изменчивые сферы чистого безумия вырвались из своих укрытий и окружили двух непрошеных гостей.

– Вперед! – прорычал владыка Имперских Кулаков и бросился прямо в гущу, отражая псионическую атаку с невероятной, сосредоточенной яростью.

Массак подавил желание просто стоять и наблюдать, как сражается примарх, и последовал его примеру на собственном участке скоротечного боя. Взвыли мечи, загремели болт-снаряды, и воины отбили натиск безмозглых смертоформ, уничтожив их все до единой.

Когда схватка завершилась, Дорн пошел дальше, а Йоред замешкался позади него. Библиарий подошел к каждой исходной точке зарождения псионических форм и провел психосиловым мечом по врезанным в них глифам, чтобы лишить их способности к восстановлению. Когда Массак догнал своего повелителя, то услышал грохот его слов, прорезавших воздух.