Текст книги "Отпрыски Императора (антология) (ЛП)"

Автор книги: Джеймс Сваллоу

Соавторы: Гэв Торп,Крис Райт,Гай Хейли,Дариус Хинкс,Дэвид Гаймер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Такова истина завоевателя. Слабаки считают, что допустимы компромиссы, но эти принципы поведения завели бы нас в серую зону благожелательности и неопределенности. Они заблуждаются. А я здесь тружусь во имя Императора. Жизнь не терпит полутонов. Правда или ложь. Вина или невиновность…

Его тень упала на меня, и я посмотрела в его лицо, видя перед собой полубога смерти. Взгляд примарха был направлен не на меня, а вверх, в небо, словно там перед ним представало нечто совершенно иное.

– Согласие или смерть.

Дариус Хинкс. ДВИЖУЩАЯ СИЛА ВОЙНЫ

Глядя, как пылает город Макрагг, я слушал панические доклады, непрерывно поступавшие с Нитумского проспекта.

– Целых семь когорт! Бойцы, хранившие верность Либану, Галлану и Палатину. Теперь они поджигают и режут… Капитан Мелот говорит, что их подкупили. Подкупили, владыка Жиллиман! Они убивают за деньги! Как мы дошли до такого? Они разрушили гробницу Мегарика, запалили Проанову аркаду по всей длине. Бои идут у стен Сенаторума и Палаты Консулов.

«Убивают за деньги».

Подобные фразы, нелепые и дикарские, каждый раз напоминали мне, насколько я… иной. Я мыслил не так, как прочие, и во всем отличался от них. Там, где они видели фрагменты головоломки, мне открывалась общая картина. Казалось, любая область познания, будь то военное дело, теология или философия, дается мне на порядок проще, чем окружающим. Иногда это вселяло уверенность, порой беспокоило. Почему я так непохож на них? Меня поражала сама идея, что можно отнимать жизнь ради финансовой выгоды. Так поступают люди, заплутавшие во тьме, ослепленные невежеством и гнусными животными желаниями.

Проспект запрудили толпы горожан, спасающихся от погромов, и мои когорты продвигались раздражающе медленно, но иначе мы рисковали убить кого-нибудь. Несколько раз нам пришлось полностью останавливать бронетранспортеры, пока перепуганные жители, толкаясь, пробовали обойти их. Впрочем, никто не хотел вставать у нас на пути – покрытые грязью прежних битв, мы выглядели так грозно, что все, кому хватало сил, старались убраться подальше от наших изорванных знамен. По мере приближения к столице я продолжал отдавать команды и обдумывать информацию, которую наверняка не воспринял бы никто иной, однако перед глазами у меня стояло воспоминание, пробужденное словами «убивают за деньги»…

Когда мне исполнилось пять, отец взял меня на охоту. Я понимал зачем. Уже тогда мне удавалось разбираться в людях с той же легкостью, что и в трактатах о полководческом искусстве из библиотеки Девкалида. А отец, видевший, как я наблюдаю за его магистратами и военачальниками, знал, что они отвратительны мне. Величайшие государственные мужи величайшего города вели себя как идиоты, разбрасываясь самым важным ресурсом на всей планете: своим бессмысленно угнетаемым народом. Глупцы и тираны! Даже в пятилетнем возрасте я жаждал разрушить всю эту закоснелую структуру. Вне сомнений, мой отец желал того же, но мое положение в Макрагге оставалось шатким, а ему хватало мудрости, чтобы не рисковать моей жизнью ради своих воззрений. Поэтому он увез меня в край, любимый нами обоими, – к чудесным холмам у подножия Коронных гор, где мы могли дышать чистым холодным воздухом и выпускать накопленный гнев, взбираясь по скалам и крутым осыпям. Вдали от залов сената отец уже не притворялся, что я обычный ребенок: мы охотились вместе, как равные. Видя проявления моей высвобожденной силы, он, как всегда, смеялся, гордясь своим странным мальчиком. Но потом, когда он упал у меня на глазах и, скривившись, посмотрел на распоротое предплечье, я осознал пугающую истину.

Мы с ним не равны и никогда не будем равными. Мой отец – не такой, как я. При виде багряной полосы на его тунике у меня перехватило дыхание. Человеку, научившему меня жизни, не суждено жить долго. Настанет день, и Конор Жиллиман умрет, оставив меня одного посреди глупцов и тиранов.

В тот миг я превратился в ребенка, за которого прежде лишь выдавал себя. Заплакав, я положил ладонь на рану отца, желая, чтобы она исчезла. Конор только усмехнулся и покачал головой, но не с издевкой, а чтобы успокоить меня. Затем он достал монету с двусторонней чеканкой, на которой изображались два лица, его самого и консула Галлана. Вложив ее мне в руку, отец сомкнул мои пальцы в кулак и крепко сжал:

– Ощути, как она прочна.

Несмотря на всю мою мощь, я не сумел смять металлический кружок.

– Эта монета подобна Макраггу, – продолжил Конор. – Прекрасный и несокрушимый, он переживет всех нас. Я не покину тебя, Робаут, пока существует Макрагг. У нас с ним общие добродетели и сильные стороны. Он не просто мой дом, но и душа, и семья. Макрагг и твоя семья тоже, Робаут. Он выстоит. Должен выстоять. И, пока он есть, ты не останешься один.

– Сражение идет у Тирсовых врат! – почти истерично выкрикнул капитан Мелот, когда мы добрались до города, и я предостерегающе посмотрел на него.

Хотя мои когорты только что подавили мятеж, грозивший охватить всю Иллирию, картина войны в собственном доме вызвала совсем иные чувства. Как обычно, я быстро сообразил, что оба восстания – звенья одной цепи. Смутьяны в горах замышляли свергнуть сенат, устроив хаос на всей планете, а сейчас, вернувшись в Макрагг, мы увидели беспорядки на улицах. Несомненно, тот, кто подготовил первый бунт, стоял и за вторым.

Распределяя бойцов отрывистыми приказами, я по-прежнему гадал, находился ли мой отец в Палате Консулов, когда ее атаковали. Он постарел с тех пор, как охотился со мной в Коронных горах, но нисколько не ослабел. Мне стало жаль тех, кто пытался отнять у Конора его резиденцию.

Пять когорт я направил к Проановой аркаде, еще пять – к Сенаторуму. Остальные последовали за мной к Палате Консулов. Занималась заря, над куполами и амфитеатрами мелькали всполохи кораллового цвета. Казалось, весь город охвачен огнем.

Когда мы вошли в декоративные сады, меня обуяла такая ярость, что я помедлил, стараясь скрыть ее. Уже тогда, едва достигнув подростковых лет, я провел несколько кампаний и оправдал доверие отца победами, но в столице мне еще не доводилось видеть ни единого выстрела из лазкарабина. Теперь же по ее бордюрам расплескалась кровь, а колоннады почернели от копоти. Вспомнив уроки моего камерария, Тараши, я повторил наизусть ее литании, что помогло мне выровнять дыхание и очистить мысли.

К зданию консулата вели переплетенные извилистые дорожки, очертания которых соответствовали траекториям небесных тел: Макрагга, Ардиума, Лафиса, Тулиума, Мортендара и Нова-Тулиума. Их мраморные воплощения стояли в фонтанах, а вдоль троп тянулись тисовые заросли, настолько высокие и плотные, что они образовывали стены лабиринта.

В утренних сумерках затрещали очереди из автокарабинов.

Командуя жестами, я направил по одной когорте в обход с разных сторон лабиринта, после чего приказал последнему отряду сопровождать меня и устремился вперед по центральной оси – «орбите» Нова-Тулиума.

На полпути к Палате навстречу мне выскочил вражеский солдат, который уже успел сорвать с мундира знаки различия и покачивался, явно перебрав с выпивкой. В волосах у него застряли листья. Шатаясь, он направился в мою сторону, кое-как держа оружие, и за ним последовали еще трое бойцов, настолько же неряшливых и нетрезвых.

Первый из противников, невероятно могучий и крепко сложенный, напоминал великана-людоеда, и автокарабин выглядел нелепо в его громадных кулаках. Захохотав, он вскинул оружие и побрел вперед, но, как только подошел ближе и отчетливо рассмотрел меня, оступился и побледнел.

– Владыка Жиллиман… – пробормотал здоровяк. Ухмылка сползла с его лица.

Поодаль лежали трупы – убитые охранники моего отца. Передо мной стоял мерзавец, предавший свой народ и честь мундира. Он стал убийцей.

А потом этот кретин, ошеломленный моим появлением, даже попытался отсалютовать мне.

Прошагав к солдату, я выхватил широколезвый меч и обезглавил его.

Пьяные бойцы позади великана так опешили, что застыли на пару секунд. Затем, словно очнувшись, принялись неуклюже наводить автокарабины.

Вытащив лазпистолет, я плавно повел рукой и перестрелял их всех. Изменники рухнули на дорожку с дымящимися отверстиями между глаз.

Несколько мгновений, пока тела не перестали дергаться, я стоял с оружием наготове, ожидая нападения новых врагов. Таковых не оказалось. Я кивнул своей когорте, и мы двинулись мимо мертвецов к фасаду здания.

На его ступенях шла ожесточенная перестрелка. Растрепанные солдаты вроде тех четверых, которых я прикончил минутой ранее, пригибались на верхней площадке и палили наугад по другой группе бойцов, укрывавшихся внизу за перевернутым автомобилем с оторванными дверями. Из-под капота грузовой машины валил дым, мешавший разглядеть силуэты тех, кто вел огонь из-за ее остова.

Тут же от стен начали отлетать осколки кладки – со стороны лабиринта приближался третий отряд, не жалеющий боеприпасов.

Мне требовалось разобраться в ситуации, и я жестом запретил подчиненным стрелять без команды.

Люди на ступенях, оборонявшие двери, громко матерились пьяными голосами, поэтому их следовало считать предателями. Истинные сыны Макрагга никогда не опустились бы до такого поведения. Что касается бойцов возле грузовика, то пелена копоти мешала понять, кто они – другие мятежники или солдаты моего отца.

Вопрос утратил важность после того, как по саду промчалась ракета, выпущенная со стороны лабиринта. Прямым попаданием она превратила автомобиль в столп ослепительного пламени.

На меня понесся вихрь искр и осколков. Мои подчиненные пригнули головы, но я не двигался с места, глядя в яркий огонь. Еще на десятом году жизни я понял, что во всем мире почти ничто не способно причинить мне вред, но не стал распространяться об этом. Правда о моих настоящих возможностях потрясла бы даже Конора. В тех редких случаях, когда чему-то удавалось пробить верхний слой моей кожи, рана затягивалась за считаные секунды прямо у меня на глазах. Только время покажет, что это – благословение или проклятие.

От пылающего грузовика разбредались люди в горящей одежде. Не уделяя им внимания, я поднял пистолет и направился к лестнице.

Нетрезвые солдаты так увлеклись насмешками над живыми факелами, что заметили меня не сразу, а когда все же увидели, то пришли в замешательство, как и их товарищи в лабиринте. Одна половина столицы ненавидела меня, вторая почитала, как святого, но ни один человек в городе Макрагг не выдержал бы моего взгляда.

Хмельные бойцы еще решали, как отреагировать на мое появление, когда я проделал им дырки в черепах. Тела изменников распластались на верхней площадке, их оружие со стуком попадало на скалобетон.

Взмахом руки я приказал своей когорте атаковать группу, бегущую из садового лабиринта. Мои солдаты уже собирались открыть огонь, когда в дыму прогремел знакомый голос:

– Робаут, не стреляй!

– Галлан! – крикнул я в ответ и кивком головы велел своим людям опустить оружие.

Мы с Галланом обнялись, после чего он, отстранившись, покачал головой и с блеском в глазах произнес:

– Как хорошо, что ты вернулся!

Галлан, один из двух консулов Макрагга, наряду с моим отцом обладал титулами владыки-тетрарха в сенате и старшего магистрата законодательного собрания. Выглядел он внушительно: крупный величавый мужчина, нисколько не согбенный годами. Головой он доставал мне почти до груди, а золотой шлем и церемониальную кирасу носил с уверенностью человека, рожденного править. Большинство жителей планеты в его присутствии склонили бы головы и утратили дар речи.

Указав на побоище, я спросил:

– Чья эта работа?

Консул хмуро взглянул на мертвецов и догорающий грузовик.

– Тех, кому это в итоге сильнее всего навредит. Людей, которым твой отец намеревался помочь реформами. Идиоты, они взяли дело в свои руки…

В здании прогромыхали взрывы, настолько мощные, что земля у нас под ногами сотряслась, а мои солдаты вздрогнули.

Обернувшись, мы увидели стену огня, языки которого взмывали по колоннам и вырывались из окон, разбрасывая по саду обломки кладки. Я скомандовал бойцам рассредоточиться и держать пылающую Палату на прицеле.

– Мой отец там?

Галлан кивнул.

– Он несколько часов сдерживал натиск черни, но минут тридцать назад все стихло.

– Я пытался связаться с ним по воксу с того момента, как въехал в город. Ответа не получил.

– Тогда нам нужно спешить, – отозвался консул и зашагал к ступеням, готовя оружие к бою.

Передатчик у меня на горжете затрещал: поступили известия от других когорт. Они встретили сопротивление с обоих торцов здания, и сейчас враг прижимал их сокрушительно мощным огнем.

– Удерживайте позиции, я сам разберусь. Следите, чтобы никто не выбрался с территории.

Вестибюль больше напоминал скотобойню: на статуях бывших консулов висели тела, пол потемнел от пролитой крови. Мы с Галланом замерли, пораженные жутким зрелищем.

– Как они могли? – прошептал консул. – Да еще в таком месте?

Я лишь покачал головой, стараясь усмирить растущую ярость.

Мы устремились вперед, целясь в каждую тень, и добрались до громадной двойной лестницы, ведущей в парадные залы наверху. Галлан выбрал один пролет, я – другой, мои солдаты разделились и последовали за нами.

Когда мы оставили позади половину ступеней, из дверного проема в конце лестницы по нам открыли огонь. Неприятели носили мундиры дворцовой стражи, но, как и бунтари снаружи, уже сорвали свои знаки различия.

Перила разлетелись на куски прямо у меня под пальцами, и я, резко отдернувшись, гулко ударился о стену, после чего ответил врагу шквалом лазерных лучей, рассекших полумрак.

Консул ринулся к двери, прыгая через две ступеньки и паля в темноту. Мои бойцы тут же поддержали его, устроив ад кромешный из шума и вспышек света. Все вокруг заволокло клубами алебастровой крошки.

Раздались крики, глухие удары, и атака противника захлебнулась.

Выпрямившись, я бросился вверх по лестнице и ворвался в проем сразу за Галланом.

Мы попали в какую-то длинную галерею, увешанную гобеленами и заваленную трупами.

В меня выпалили из дробовика, но я увернулся – картечь разнесла дверную раму – и уложил стрелка лазразрядом в голову. Галлан углубился в пороховую мглу, быстро нажимая на спуск, и прикончил еще нескольких мятежников. Я запрыгнул на мраморный стол, поставленный по центральной оси галереи, и добил горстку неприятелей, пропущенных консулом.

– Владыка Жиллиман! – крикнул кто-то из моей когорты.

Повернувшись, я увидел, что по ступеням несутся десятки бунтарей, бьющих из всех стволов.

Соскочив на пол, я перевернул стол и ударом ноги отшвырнул его к двери так, чтобы он перекрыл вход, врезавшись в стену. Оставалось только жестом велеть солдатам разместиться за этим барьером.

– Никто не должен пройти! – рявкнул я.

И вместе с Галланом направился в следующее помещение.

Мои подчиненные стремительно выполнили приказ, и за нашими спинами загремели взрывы, сопровождающиеся боевыми кличами.

Мы вошли в еще одну длинную галерею. Вдоль ее стен высились огромные книжные шкафы, поднимающиеся к далекому сводчатому потолку, где лепные херувимчики окружали изображение Старой Земли. Консул задержался на пороге, я тоже. Люменосферы не горели, и Галлан, прищурившись, вгляделся в полутьму. Для меня темнота почти ничем не отличалась от ясного дня. В прошлом мне потребовались годы, чтобы уразуметь, почему все вокруг так одержимы освещением улиц и дворцов.

– Туда! – произнес я, качнув головой в направлении одной из четырех дверей, ведущих из галереи.

Несколько человек во мраке метнулись через нее в соседний коридор.

Галлан кивнул, и мы помчались туда же, выискивая любые движения в тенях.

По нам открыли огонь. Я услышал, как консул ругается, укрываясь за пьедесталом какого-то изваяния.

– Галлан?.. – обернулся я.

– Все в порядке! – крикнул он. – Давай за ними!

Я зашагал прямо по центру помещения, игнорируя свист выстрелов.

У могущества есть один странный нюанс: чем больше его у тебя, тем меньше оно тебе нужно. Поскольку я прослыл бессмертным, даже у самых лучших снайперов дрожали руки, когда они целились в меня. И теперь, пока я размеренно шел к кучке неприятелей в дальнем конце зала, рядом со мной вздымались фонтаны гипсовой пыли, выбитые из бюстов и наличников.

Повстанцы толпились в арочном проходе, ведущем в смежную комнату. Там собрались десятки бойцов, все с мечами и пистолетами. Если бы они сохранили спокойствие, меня, возможно, ждали бы неприятности. Однако я знал, что этого не произойдет.

Свирепо посмотрев на мятежников, я позволил моим глазам вспыхнуть от гнева, а моей сути, в чем бы она ни заключалась, – засиять сквозь кожу.

Враги запаниковали: одни, спотыкаясь, бросились в укрытия, другие ринулись на меня, паля из всех стволов. Уклонившись от шквала лазерных лучей, я увернулся от пары неудачно нацеленных выпадов и без труда зарубил нескольких противников обманчиво небрежными, но смертоносными взмахами меча.

Остальные начали отступать, стреляя в меня, но разряды пролетали намного выше моего плеча.

– Именем консулов, покоритесь! – проревел я.

Изменники застыли в недоумении, решив, что им дают шанс капитулировать.

Я кивнул, признавая послушание бунтарей, и стер гримасы непонимания градом выстрелов. Они замертво валились на пол с дымящимися лицами, конвульсивно дергая руками и ногами, и я не испытывал к ним ни капли сочувствия. Они пошли против сената и предали Макрагг. Для исполнения приговора на месте не требовалось иных обоснований.

– Галлан? – позвал я, оглянувшись.

Консул брел ко мне, держась за бицепс правой руки.

– Все нормально, – сказал он, указывая в сторону следующего зала.

Когда мы добрались до покоев Конора, сражение уже понемногу утихало. Мои бойцы сообщали только о минимальном сопротивлении. Очевидно, мы с Галланом устранили вожаков.

Рабочий кабинет отца – произведение искусства, выполненное в золоте и слоновой кости, – блистал великолепием, но на роскошных коврах, пропитавшихся кровью, здесь и там валялись тела стражников, многих из которых я знал всю свою жизнь. Мне снова пришлось повторить литании Тараши.

Возле личных комнат Конора царила зловещая тишина. Там лежали еще десятки трупов, а гобелен на одной из стен быстро пожирало пламя.

Подбежав к нему, Галлан сдернул ткань на пол и с руганью затоптал огонь, разбрасывая горелые клочки.

– Бесценная вещь! – прорычал консул. – И ее погубили варвары, неспособные даже прочесть надписи на ней!

Мне нравился Галлан, но он вел себя не менее странно, чем прочие макраггские аристократы. Спокойно пройдя мимо множества убитых людей, консул разъярился лишь при виде испорченного гобелена.

В воздухе ощущался какой-то необычный запах, едкий и химический. Аромат показался мне неприятно знакомым, и я задумался, пытаясь вспомнить, где и когда встречался с ним.

На полу возле Галлана и тлеющего полотна кто-то шевельнулся.

– Берегись! – гаркнул я.

Галлан отошел в сторону, и мы оба вскинули пистолеты.

Я разглядел мужчину, изломанного, словно разбитая мебель, и ахнул.

– Отец! – простонал я, замотав головой. – Нет!

Мы ринулись к Конору, но он предостерегающе поднял руку, остановив нас в паре шагов от него. Шепча проклятия, мы увидели, что церемониальная кираса отца испещрена пробоинами, а одеяния залиты кровью. Нога, придавленная телом, изогнулась под жутким углом, обожженную кожу покрывали волдыри. Хуже всего выглядел темный разрез на горле, напоминающий второй рот: он словно широко ухмылялся, сочась багряными струйками. Конор, стремительно бледнея, отчаянно хватал воздух.

Упав на колени, я потянулся к нему, но он снова отмахнулся. Судя по глазам, отец отчаянно хотел предупредить меня о чем-то. Он попытался заговорить, однако раздалось лишь ужасное бульканье.

Несмотря на все мои необъяснимые дары, мне ничем не удалось помочь Конору, пока тот захлебывался собственной кровью, хватался за горло и старался сесть, медленно расставаясь с жизнью. Когда я оторвал от своего плаща большой лоскут, собираясь перевязать ему шею, отец яростно сверкнул глазами и направил пистолет мне в лицо.

– Кто это сделал? – прохрипел я, однако он, видимо, даже не услышал меня.

Осознав, что сын больше не намерен прикасаться к нему, Конор явно успокоился и попробовал дотянуться до чего-то, лежащего на полу.

Предмет оказался монетой, которая, вероятно, выпала из облачения отца, когда он рухнул от ран.

Я схватил ее и хотел вернуть Конору, но он качнул головой и показал, что мне нужно сжать находку в кулаке.

Судорожно вздохнув, я понял, что отец напоминает мне о том дне в горах. Дне, когда он дал своему сыну простую монету и пообещал, что тот никогда не останется один.

– Нет! – снова провыл я, однако Конор все так же целился в меня из пистолета, запрещая приближаться к нему.

Галлан взял меня за плечо, но я стряхнул его руку и стиснул монету так крепко, что она помялась.

Отец еще около минуты полулежал в той же позе, направляя на меня оружие, чтобы я не вздумал прикоснуться к нему. Потом его взгляд застыл, сосредоточившись на чем-то, что видят только умершие.

Он повалился навзничь, и я тоже – припал спиной к стене, рыча, будто зверь. Консул вцепился мне в плечи и потянул, выкрикивая какие-то слова, однако до меня не сразу дошло, что я сижу на горящих обрывках гобелена.

Поднявшись, я пристально посмотрел на труп Конора. Меня трясло от гнева, каждая клетка тела напряглась до предела. Я не решался сдвинуться с места, опасаясь, что уступлю жажде насилия. Отец не покинул меня – его отняли.

– Робаут, нам нужно идти, – тихим, осторожным голосом произнес Галлан.

– Идти?! – Я сердито уставился на него. Даже в отрочестве я обладал великанским ростом и возвышался над консулом. – Здесь лежит мой убитый отец, а ты предлагаешь мне уйти? Хочешь, чтобы я вот так бросил его?

– Подумай, Робаут: город раздирает себя на куски. Неужели Конору понравилось бы, что ты бдишь над его трупом, пока гибнет дело всей его жизни? Вспомни о своем долге – долге перед Макраггом.

Чтобы не ударить Галлана, мне пришлось напрячься так, что пару секунд я не мог говорить. Но затем издалека донесся треск лазерных лучей, и мне стало ясно, что консул прав. Представив себе монету в кулаке – целую, пусть и помятую, – я склонил голову.

– В Сенаторум.

Консул тоже кивнул:

– Там наверняка соберутся законодатели. Мы обязаны рассказать им, что здесь произошло. Чернь только что лишила себя своего величайшего заступника. – Галлан покачал головой, глядя на тело Конора. – Но плебеи также поставили под угрозу стабильность на всей планете. Слишком многие группировки сейчас борются за власть. Если устроить выборы нового консула, начнется полная неразбериха.

Посмотрев на трупы, разбросанные по залу, он добавил:

– Опасная ситуация…

Загнав скорбь в дальний уголок рассудка, я попробовал мыслить здраво и встретился глазами с Галланом:

– Сегодня Макрагг потерял одного консула. Я не допущу, чтобы он утратил и второго.

Приказав нескольким бойцам охранять тело моего отца, я созвал остальных и во главе своих когорт отправился обратно в столицу. На каждом углу мне мерещилось лицо Конора, а в ушах отдавался неистовый стук сердца.

Пока мы пересекали город, из каждого храма и жилблока на нас бросались толпы. Я игнорировал бунтарей из числа гражданских, но не солдат в кольчужной броне. Они испытали на себе толику сдерживаемой мною ярости. Хотя я старался убивать этих людей с внешней бесстрастностью, как меня учили, что-то во мне надломилось, и просто расстреливать врагов уже было мало. Со стыдом вспоминаю, как, срывая гнев на повстанцах, я пробивал стены их телами, дробил черепа кулаками, бросал еще живых людей в огонь…

Пока мы шли через лужайки вокруг Сенаторума, консул качал головой, рассерженный какими-то сообщениями, полученными через потрескивающую вокс-бусину.

Заметив, что я поглядываю на него, Галлан поморщился:

– Они просят меня руководить в одиночку, пока все это не закончится – пока мы не восстановим порядок.

– Единовластный консул? – Я вскинул бровь. – Дерзкая идея.

– Противоречит всем уложениям.

– Ну, если мы хотим преодолеть кризис, то что-нибудь следует предпринять. И быстро.

Многозначительно посмотрев на Галлана, я зашагал дальше.

У ворот Сенаторума бушевало сражение. Когда я уже собирался возглавить атаку, консул удержал меня:

– Мы должны как можно скорее попасть в зал Совета. Необходимо поговорить с членами ассамблеи прежде, чем они примут какие-либо решения.

Жестом он предложил обойти здание и воспользоваться дверями для сервиторов и прислуги.

Я помедлил, злобно взирая на отребье у входа. Мятежники швыряли кирпичи и пытались поджечь знамена. Все они выглядели или пьяными, или невменяемыми, и мне вновь показалась нелепой сама мысль, будто я могу принадлежать к тому же виду, что и эти безмозглые создания. Как им пришло в голову обратиться против государства, которое столько для них сделало?

– Не позволяй ярости затуманить тебе разум, – посоветовал Галлан. – Мы застряли бы тут на целый час.

– Ты прав, – отозвался я. – Мне нужно доставить тебя к сенаторам, пока еще не поздно.

Затем я велел своим солдатам вступить в сражение без меня, и мы с консулом побежали к заднему фасаду здания, окутанного тьмой.

Двери оказались открытыми. Как только мы вошли в пышные чертоги Сенаторума, я разобрал то, чего определенно не мог уловить Галлан: до меня доносился не только шум толпы с примыкающих улиц, но и голоса важных персон, стекающихся в зал Совета. Кто-то объявил чрезвычайное заседание. Сотни патрициев Макрагга пробрались через бунтующий город, твердо решив, что обязаны высказаться. Даже с порога я слышал, как малодушны речи некоторых из них. Вместо чистого гнева в словах аристократов сквозило радостное возбуждение – они считали кровавую бойню благоприятным моментом.

Несколько минут Галлан бурным шепотом переговаривался по воксу с кем-то, кто передавал ему сведения из зала. Но, когда мы приблизились к центру дворца, прервал беседу и повернулся ко мне:

– Я хочу, чтобы ты вышел на трибуну вместе со мной. Так пожелал бы твой отец.

Все еще размышляя о своей утрате, я лишь кивнул, с трудом понимая, о чем идет речь.

– Но нельзя предстать перед ними в таком виде, – продолжил Галлан.

Я недоуменно нахмурился, но затем сообразил, что он имеет в виду мои боевые доспехи. После возвращения в столицу мне не удалось переодеться и снять кольчугу с пластинчатой броней, перепачканные в грязи, крови и пепле.

Слегка улыбнувшись, консул покачал головой:

– Если ты войдешь в зал Совета в таком грозном обличье, там тоже вспыхнут беспорядки. – Он схватил меня за руку. – Мы должны стать голосом разума, Робаут. Хватит на сегодня зверств.

Я вновь кивнул. Всю жизнь я старался не опозорить имя отца, и сейчас, после его смерти, это почему-то стало еще важнее.

Когда я начал расстегивать снаряжение, Галлан, знавший устройство здания гораздо лучше меня, указал на одну из дверей:

– Вон там слуги помогут тебе переоблачиться.

Пока я шел туда, консул почему-то задержался. Мне пришлось сказать:

– Иди, я быстро.

Галлан, воззрившись на меня с болью в глазах, кивнул и поспешил прочь.

В комнате висели суконные тоги и мантии, положенные патрициям законодательного собрания. Направившись к гардеробу, я на ходу начал сбрасывать части доспеха, и броня залязгала о холодный кафельный пол.

Я еще не полностью разделся, когда в помещение вбежал какой-то служитель, поклонился и закрыл за собой дверь.

– Мой господин, – пробормотал он и, кинувшись ко мне, расстегнул оставшиеся латы.

– Вон ту! – резко произнес я, показав рукой на самое скромное одеяние, какое мне удалось отыскать: простую бело-синюю тогу, не настолько обильно расшитую золотом, как ее соседки.

Слуга помедлил, но, видимо, сочтя за лучшее оставить свое мнение при себе, принес выбранное облачение.

Надевая тогу, я ощутил нечто странное – тот же химический аромат, что и в кабинете отца. Та же самая подспудная тревога проникла в мои мысли, побуждая осознать, почему запах знаком мне. В этот раз я прошел в рассуждениях до конца, и перед глазами встали картины иллирийской кампании – жестокой, но принесшей удовлетворительный результат. На каждого убитого варвара пришлось десять его сородичей, которые вняли разумным доводам и сложили оружие. Впервые в жизни я увидел, как дипломатия берет верх над грубой силой.

Но вождь повстанцев, поджарый недомерок по имени Зуллис, не пожелал преклонить колено. Он дрался, будто крыса, угодившая в западню, – размахивал таким же кривым ножом, какие раньше я замечал у его ассасинов. Зуллис с хохотом заявил, что лезвие смазано нейротоксинами, и швырнул клинок мне в лицо. Я преподал негодяю исчерпывающий урок хороших манер, однако так и не забыл смрад его яда…

Ухмыляясь, служитель напал на меня с длинным изогнутым кинжалом, блеснувшим в полутьме.

Отскочив вбок, я поймал врага за запястье и начал медленно выкручивать ему руку, пока не раздался хруст кости. Изменник взвыл от ярости и боли.

– Моего отца убил ты, – произнес я. – Ты отравил его. Вот почему он не подпускал меня к себе.

Если прежде мой гнев пылал, как у взбешенного зверя, то теперь леденил мне кровь. Никогда еще я не чувствовал себя так… нечеловечески. Мне казалось, что я стал оружием.

– Да! – прохрипел ассасин, неистово вращая глазами и пытаясь выдернуть руку.

Когда он фыркнул и захихикал, я сообразил, что на него действуют боевые стимуляторы.

– Почему?

– За деньги! – глупо рассмеялся мятежник и, скрипя зубами, придвинулся ко мне. От внезапного удара ногой в живот у меня вышибло воздух из легких.

Пошатываясь, я отступил, проклиная себя за глупость. Неприятель отвлек меня, к тому же моя скорость реакции сильно уменьшилась. Я не спал в течение всей иллирийской кампании, а вернувшись домой, столкнулся с бунтами. Возможно, даже моя выносливость не беспредельна?

Взяв нож в здоровую руку, убийца снова ринулся в атаку, однако на сей раз ему не удалось застать меня врасплох. Уклонившись от выпада, я беспощадно впечатал кулак в висок предателя.

Издав влажный булькающий звук, он рухнул как подкошенный.

– Кто тебе заплатил? – рявкнул я, сграбастав ассасина за шею.

Химический запах тут же усилился, и враг обмяк в моей хватке, а на губах у него выступила пена.

Уронив изменника на пол, я понаблюдал за его мучительными предсмертными корчами, нисколько не наслаждаясь зрелищем. Во рту убийцы по-прежнему густо пузырилась пена, и смрад становился все насыщеннее. Он раскусил капсулу с каким-то веществом: наверное, тем же токсином, что и на кинжале.

Я кинулся к двери, но на бегу увидел, что рядом с моей броней лежит какой-то кружок – та самая монета, которую велел мне забрать умирающий отец. Подняв ее, я выскочил в коридор… и снова остановился, разглядев на ней нечто странное.