Текст книги "Отпрыски Императора (антология) (ЛП)"

Автор книги: Джеймс Сваллоу

Соавторы: Гэв Торп,Крис Райт,Гай Хейли,Дариус Хинкс,Дэвид Гаймер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

– Говорят, вы берете с собой толику родного мира, – заметил он, разглядывая фонари, неярко горящие в нишах, и резные каменные накладки на дверных проемах в переборках.

– Как и все легионы, – ответил Арнаид. – Даже твой, вероятно.

Альфарий улыбнулся. Кожа на его изящной голове отливала бронзой, доспехи, пусть тусклые и ничем не украшенные, явно работали весьма неплохо. По сравнению с латами капитана, пострадавшими в боях, броня визитера словно бы только что сошла с конвейера в кузнице.

– Полагаю, у тебя очень много вопросов, – сказал Альфарий.

– Неважно, что я желаю знать. – Подойдя к порогу своей каюты, Арнаид остановился и жестом пригласил гостя войти. – Если ты тот, за кого себя выдаешь, то на «Непобедимом разуме» найдутся необходимые записи.

Визитер помедлил у входа.

– Тебе ни капельки не любопытно? – уточнил он.

– Тут любопытство не слишком ценится.

– Интересно. У нас все наоборот.

Они вошли в покои капитана, отделанные в традиционном калибанском стиле: каменные стены и полы, открытое пламя в жаровнях, оружие на железных стойках рядом с отчетами о сражениях и разукрашенными списками павших. Комната обладала некоей суровой красотой, наводящей на мысли о воинских оплотах, продуваемых всеми ветрами лесного мира. Альфарий, судя по всему, внимательно присматривался к убранству.

– Расскажи мне о рангданцах, – попросил он.

Арнаид закрыл герметичную дверь.

– Мерзостные отродья, – прямо ответил капитан. – К счастью, уже скоро им конец.

– Тяжелая вышла кампания…

– Они все такие.

– Полагаю, не настолько, – возразил гость.

Легионер Первого понял, что Альфарий ему не особенно нравится. В его поведении отчетливо проглядывало чувство превосходства – ничего откровенного, но все же… Как будто он тут один юн, свеж и умен, а все прочие измождены, замшели от старости и скоро уйдут в забвение.

– Оказалось, что их нелегко сломить, – признал Арнаид. – Нам так и не удалось полностью купировать их умение сбивать с толку наши тактические приборы. Любая битва получалась неравной, и мы редко сражались на собственных условиях. На первых порах нам давал преимущество Император. Теперь – наш примарх. Я бы не променял само его присутствие ни на один хитроумный сенсор. Именно он сокрушил неприятеля.

– Да, на Терре так и говорят.

– Мы уже давно не получали вестей с Терры.

– Ну, она никуда не делась. А как там твой легион после шести лет войны?

Пришел черед капитана улыбнуться:

– Ты хочешь, чтобы я выдал подробности нашей диспозиции? Тебе, не носящему даже ротной эмблемы?

– Прости. Дело в любопытстве, как я уже сказал. Но твой фрегат опасно поврежден…

– Мы дрались с рангданским веерным кораблем возле Урибского Угла. Двое наших погибли, мы выбрались более или менее целыми. Недешевый размен, однако с каждым уничтоженным врагом мы на шаг приближаемся к завершению всего этого.

– И ты в патруле, несмотря ни на что.

– Никого нельзя отправлять в резерв. Сейчас – никого.

– Исполняешь свой долг, – заметил Альфарий. – Это важно для тебя.

– Разумеется. Как и для тебя.

– У вас серьезный легион. Вы не шутите, не хвалитесь. Просто истекаете кровью за Империум, здесь, на краю известного космоса. Интересно, на многих ли обороняемых вами планетах знают об этом?

– Мало кто из нас думает о чем-то подобном, – пожал плечами Арнаид.

Он прошел к низкому каменному алтарю, служившему подставкой для станции защищенной связи, и жестом включил устройство. Внутри начали прогреваться катушки.

– Я терранин, – продолжил офицер, – но провел некоторое время на Калибане. Чтобы понять Первый легион, больше ничего и не требуется. Тьма на той планете всегда неприметно наползает обратно. Ты сжигаешь лес, он появляется вновь. Ты срубаешь деревья, они опять вырастают и закрывают небо над тобой. Поэтому местные снова и снова выезжают на охоту, углубляются в теснины, выискивают самую жуткую тварь в самой жуткой чаще. Убив зверя, они получают передышку – на час, день, неделю. Но потом что-то обязательно возвращается. Поэтому они постоянно в седле. Там ты не ждешь благодарностей, не считаешь свое занятие «долгом». Такова жизнь, и одно то, что выживаешь, уже приносит тебе великую честь.

– Кое-кто назвал бы это гордыней.

– Кое-кто?

– Кое-кто.

– Что ж, если гордец – тот, кто верит в свое оружие, свой воинский оплот и своего властелина, то я не возражаю против такого определения.

– Сумел бы другой легион исполнить то, что вы делаете здесь?

– Не знаю, – сказал Арнаид.

– Но думаешь, что вряд ли.

– Я верю в мое оружие.

– И в твоего властелина?

Комм-станция неожиданно вспыхнула тускло-красным светом, и линзы ее экранов заполнились рунами.

– Ты сможешь разобраться сам, – произнес капитан, читая входящий поток данных. – Сообщение с флагмана… Все улажено. Считай, что тебе повезло: Лев желает побеседовать с тобой лично.

На бегу он снова набирается сил. Ураганный ветер пахнет кровью, разбрызганной по листьям и натекшей в сплетения корней. Начинается ливень, но ее смрад в гуще зарослей ощущается даже среди других резких запахов – гнили, грибков и сладкой вони мертвечины.

Вымокший подлесок блестит в неверном лунном сиянии. Деревья, толстые и неподатливые, напоминают тюремную решетку.

Теперь все тропы ведут его вниз, прочь от угасающего света, во впадины и топи сумеречного края. Где-то вверху кричат и хлопают крыльями птицы, вылетающие из гнезд. Мелкие животные с глазами, похожими на черные самоцветы, прячутся в своих логовах и норах, впиваясь когтями в сырую почву.

С серповидного рога в его руке капает дождевая вода. Он так крепко стискивает оружие, что кажется, будто руку уже не разжать. Чем дальше он заходит, тем отчетливее становится смрад врага. Здесь тварь запятнала все: ею воняют сердцевины деревьев, ее образ отражается в трясинах.

Он продирается через спутанные колючие кусты, и шипы полосуют его по спине. Поскользнувшись на рыхлой грязи, он едва не падает. Тут незачем таиться – запахи выдают все. Ему нужно превратиться в тень, рожденную бурей, прыгать через мерцающие пятна полутьмы, использовать свои проворство и мощь, чтобы победить чудовище, которое поджидает его.

Легенды об этой твари разносятся уже много месяцев. Звери воют о ней, сжимаясь от страха; птицы поют о ней, дрожа от ужаса. Возможно, он сам прибыл сюда из-за этого монстра? Что, если только ему хватит сил, чтобы пригнуть такое чудовище к пропитанной кровью земле, задушить врага и втоптать его кишки в вязкий перегной?

Смрад становится невыносимым, резко пахнет лошадиным мускусом и железом. Добыча близко – очень близко. Вспышка молнии раскалывает небо, разрезая зигзагом тучи, из которых хлещут струи ливня. Он видит четко очерченные хребты черных деревьев, согнутых ветром.

А вот и она, тварь: стучит копытами по перегною, выдыхает пар из раздутых ноздрей. Чудовище господствует на этой узкой опушке.

Он немедленно вырывается из укрытия, скидывая с плеч цепкие ветки, и бросается в атаку. Кошмарный монстр устремляется ему навстречу, сотрясая и выворачивая грунт на каждом грузном скачке. Пристально глядя на тварь, он словно бы зависает в прыжке, держа рог над головой. Вновь раздается рев бури, и поляну во второй раз озаряет всполох серебристого пламени.

Перед ним предстает нечто огромное, закованное в панцирь из темного железа. Глаза чудовища не видны, изгибы плеч прикрыты латами. Оно держит длинный прямой клинок, который тускло блестит в холодном огне грозы. Слишком поздно он понимает, что здесь не один зверь, а два – всадник и ездовое животное, оба в броне, оба исполинские, глянцевито лоснящиеся в потоках воды.

Он проводит выпад и бьет кончиком рога в доспех твари. Оружие вздрагивает в его хватке и рассыпается осколками. Жуткое отродье взмахивает громадным двуручным мечом, и удар выходит поистине безупречным – таким стремительным, что не увернуться, таким могучим, что не уцелеть. Темное железо впивается в его тело, рассекая плоть, как прежде он сам раздирал мясо других животных.

Он воет, и мир сходит с места. Живой кошмар разит вновь, теперь прямым уколом, с идеальной точностью направленным в сердце. Он пытается отползти, но уже пригвожден клинком к земле, и теперь мучительная боль поглощает его. Уловив стоны преисподней, тянущей его обратно в родное небытие, он осознает цену своей неудачи.

Чудовище, залитое обильным дождем и чужой кровью, нависает над ним. Оно выглядит изнуренным и нелепым, как непотребная пародия на благородных воинов старины.

– Первый Сын… – рычит он, исторгая слова из недр быстро распадающегося тела.

Тварь поворачивает меч и нагибается так низко, что ее глаза почти видны ему через узкую смотровую щель железного шлема.

– Ты – погибель этого мира, – злобно произносит он.

Опустив латный ботинок со шпорой ему на шею, ужасное отродье с хрустом выдавливает остатки жизненных сил из его материальной оболочки.

– Называй меня тем, кто я есть, – говорит оно, и немыслимо отчетливое, исконное презрение, что звенит в его голосе, выжигает расползающуюся плоть жертвы. – Охотник. Убийца зверей.

Арнаида удостоили чести сопровождать Альфария.

«Ночной страж» вернулся с окраин зоны военных действий к центру колоссального флота. По дороге капитан отметил состояние космолетов: обшивку любого из них покрывали борозды, пробоины и другие повреждения, напоминающие следы от когтей хищников на шкуре стадных животных. Армада уменьшилась, и Арнаиду показалось, что недостает даже нескольких крупных боевых крейсеров.

Фрегат миновал ряд заградительных кордонов, каждый из которых поддерживался более мощным звездолетом, после чего взял курс на плотное скопление кораблей в сердце армады, где стояли на пустотном якоре настоящие исполины. Флагман отчетливо выделялся среди них – длинный, стройный, темный и обтекаемый, словно обсидиановое копье на фоне космоса. На корме «Непобедимого разума» по-прежнему гордо возвышались башенки в готическом стиле, хотя некоторые из них почернели под огнем корпускулярных свежевателей чужаков, а от адамантиевого корпуса кое-где оторвало целые секции.

На последнем участке подлета за челноком Арнаида наблюдали легионные «Грозовые птицы» с гексаграммными символами Крыла Ворона. Хотя капитан на всех этапах передавал верные коды допуска, его непрерывно держали под прицелом заряженных орудий. Это входило в стандартные процедуры для района истребления ксеносов, однако Арнаид невольно задумался, не связано ли в данном случае такое поведение с пассажиром у него на борту.

Пройдя под тенью входных ворот, они приземлились в главном ангаре «Непобедимого разума», гигантском и гулком. После высадки их встретил почетный караул, состоящий из паладинов в полуночно-темной броне и плащах цвета слоновой кости. Стражники вежливо, но твердо направили гостей к турболифтам и грав-эскалаторам, после чего уже пешком проводили их к месту назначения через множество залов и оружейных.

По дороге капитан изредка косился на Альфария. Ему хотелось думать, что гость впечатлен, ведь ни один звездолет в Империуме и близко не мог соперничать с «Непобедимым разумом» в известности. Он стал первым кораблем класса «Глориана» и последующей службой оправдал стремление Владыки Людей создать нечто поистине колоссальное, могучее и быстрое, чему никогда не нашлось бы равных в Галактике. Долгое время во всех флотах Крестового похода имелся только один такой космолет, однако даже слухов о его появлении хватало, чтобы усмирить зоны боевых действий и ускорить приведение к Согласию. Теперь еще несколько «Глориан» встали в строй других легионов, но флагман отчасти сохранил блеск прежней славы. В любой его сводчатой нише или консольной балке виднелись признаки терпеливой работы строгих мастеров, и гениальность механических творений Марса сплавлялась тут с мрачным величием смертельно опасного Калибана.

Наконец воины добрались до личных покоев примарха. Арнаид уже собирался уходить, когда один из паладинов почетного караула остановил его:

– Он желает видеть и тебя, капитан.

Так офицер попал внутрь. Шагая рядом с Альфарием по длинному нефу, Арнаид приминал сабатонами камышовые циновки, уложенные поверх холодного гранита. Они шли мимо знамен многочисленных рот и батальонов I легиона, которые неподвижно висели в скорбном, озаренном свечами полумраке.

Лев ждал их, сидя на престоле из белого алебастра. С его плеча, будто могучий водопад, ниспадала тяжелая бархатная мантия, отделанная горностаевым мехом. Возле трона размещалась группа гололит-проекторов, и все они работали, схематично отображая полтора десятка текущих пустотных баталий. Примарх молчал, но само его присутствие исподволь давило на бойцов, словно промозглый ночной воздух перед началом грозы.

Впрочем, если бы кто-нибудь подошел ближе, то заметил бы легкое напряжение в ледяном взгляде Льва и небольшую усталость, пригибающую его громадные плечи. Здесь сгинуло слишком много воинов, убитых врагом, который никуда не мог сбежать и дрался со всем отчаянием загнанного в угол зверя. И до конца кампании погибнут еще очень многие, какая бы несравненная тактика ни применялась в оставшихся сражениях. Поэтому он скрупулезно изучал, проверял и исправлял планы каждого развертывания, снова и снова.

Некоторые утверждали, что Эль’Джонсон не заботится о своих бойцах и пожертвует любым их количеством, чтобы обрести стратегическое преимущество. Эта молва, пусть и широко распространенная, совершенно не соответствовала истине. Примарха воспитали в ордене, опиравшемся на вассальную преданность и межличностные связи, поэтому смерть любого воина, поклявшегося ему в верности, ложилась тяжким грузом на суровую душу Льва. То, что он не выдавал своих чувств, порождало среди людей сплетни и нисколько не облегчало его бремени. Эль’Джонсон оставался закрытой книгой, запретные страницы которой покрывали строки, написанные кровью его подчиненных.

– Капитан Арнаид, – сказал он, когда двое легионеров подошли к тронному возвышению. – Меня известили о твоих недавних операциях возле Умбры. Ты прославил свой орден.

– Рад служить, господин примарх, – с поклоном отозвался офицер.

Лев повернулся к Альфарию. Искоса взглянув туда же, капитан с удовольствием отметил, что с лица визитера исчезло самоуверенное выражение. Никто не сохранил бы благодушное чувство собственного превосходства, стоя перед истинным сыном Императора.

– Теперь ты, – произнес Эль’Джонсон, положив громадную руку в латной перчатке на наколенник. – Как мне к тебе отнестись?

Гость склонил голову:

– Как вам будет угодно, мой господин. Я здесь, чтобы ответить на ваши вопросы.

– Ты явился из несуществующего легиона и представился именем, которого нет ни в одном документе. Ты не имеешь ни знаков различия, ни верительных грамот, и все же требуешь, чтобы тебя приняли тут, в сердце моего флота, накануне грядущей битвы.

– Но Двадцатый реален, господин, как вы вполне можете видеть, – возразил Альфарий. – И, простите, я не думаю, что вы узнали о нас только сейчас.

– До меня доходили слухи. В них говорилось об армии фантомов, которые приходят и уходят, не оставляя ниточек, за которые можно ухватиться. Но любому легиону нужен примарх, а у вас его нет. По какому же праву ты так называешь свое боевое соединение?

– Все легионы, даже этот, возникли до появления примархов. Мы – последние, но со временем отыщут и нашего повелителя. Возможно, тогда мы превратимся из фантомов в нечто большее.

– А может, и нет.

– Несомненно лишь то, что выбор сделают за нас.

Арнаид слушал и наблюдал. На первый взгляд Лев и визитер разговаривали в разной манере, но в их речи была и странная, тревожащая схожесть. Оба выражались так, будто прятали под словами скрытые смыслы, не упоминаемые вслух, но истинные.

– Объясни, зачем ты прибыл, – велел Эль’Джонсон.

– Я привел корабль с ротой наших лучших воинов. Сюда летят и другие бойцы, подходящие для действий под вашим началом. Они будут служить вам верно и беспрекословно. Мы проанализировали вашу войну с рангданцами, восхищаясь ею со стороны, поэтому ксеносам нечем нас удивить. Примите наше предложение, и все закончится гораздо быстрее.

– Щедрый дар. От моего отца, не так ли?

– От нас самих. У нас есть определенное… разрешение на такие занятия.

– В нашем Крестовом походе сражается много легионов. Никто не захотел помочь нам, кроме вас. Почему?

– Мы желаем, чтобы Крестовый поход достиг своей цели.

– Как и все мои братья.

– Мы желаем, чтобы рангданцев истребили.

Лев посуровел лицом.

– Разреши немного просветить тебя, фантом, – сказал он. – Некоторые представители моего досточтимого братства отличаются добрым сердцем и радушным нравом. Они люди снисходительные: окажут любезность всякому страннику и выслушают его истории, наслаждаясь беседой с ним, как своими маневрами в бою. Я не таков. Сердце у меня недоброе, а нрав угрюмый. Я видел, как мой легион досуха истек кровью на этой войне, и теперь с утра до ночи пытаюсь сохранить то, что осталось. Мы перебили в системах-склепах так много врагов, что вряд ли когда-нибудь отмоем руки от скверны, поэтому, если тебе дорога твоя шея, начинай говорить правду. Меч у меня на поясе висит не для виду.

У гостя почти неприметно дернулось веко. Его маска безмятежности совсем немного потрескалась по краям. Но сам он не дрогнул и выдержал взор примарха.

– Мой господин, вы должны стать магистром войны, – произнес Альфарий.

Эти два непривычных слова повисли среди теней, откликаясь эхом в серых мрачных чертогах.

– Что ты имеешь в виду? – осторожно спросил Эль’Джонсон.

– Неизбежно придет день, когда найдут последнего – нашего – примарха, и тогда с нынешним притворным равенством будет покончено. Ни один император не командует своими армиями в поле, если у него есть полководцы, и этот не станет. Не разыгрывайте незнание, мой господин: вам наверняка известно, о чем уже давно рассуждают ваши братья.

– Такими речами ты навлекаешь на себя беду, – предупредил Лев.

– Я лишь указываю, что должно произойти, – сказал визитер. – Вы были первым, а ваш легион – самым могучим и многочисленным. Вам следует и дальше держаться выше всех, чтобы стать главным кандидатом на должность, которая появится в свое время. Ее задумывали с расчетом на вас. Это еще может исполниться.

– Ты говоришь так, словно решение уже принято.

– Вы губите себя на этой войне. Тринадцатый легион впервые превзошел Первый по количеству бойцов, хотя его повелитель – лишь жалкое подобие вас. Если вы продолжите нести потери в таком темпе, то уже никогда не обгоните их. Кроме того, к Десятому и Шестнадцатому относятся все более благосклонно. Вам предречена корона, господин, но она выскальзывает у вас из пальцев.

– И ты можешь вернуть ее на мое чело.

– Да, если вы сейчас же отведете свои силы. Позвольте нам довести операцию до конца, пока вы восполняете потери. Вы уже свершили столько, что никто не усомнится в вашей доблести. Вернитесь на Калибан, восстановите легион, и никто не оспорит ваше право на власть.

Эль’Джонсон поразмыслил над этим. Его крутой лоб ненадолго пересекли морщины, и он побарабанил керамитовыми пальцами по колену.

– А ты станешь серым кардиналом, – произнес Лев.

– От вас не потребуют никаких обязательств.

– Тогда почему ты предлагаешь помощь?

Альфарий чуть ли не смущенно улыбнулся.

– Потому что ваших людей и нас создали одинаковыми. Вы знаете, каково это – выполнять обещания, не выдавая тайн, носить меч на поясе и клинок под плащом. Если главным назначат Жиллимана, нашим порядкам придет конец. Вот почему.

Тогда на лице Эль’Джонсона впервые появилась улыбка, такая же ледяная и жесткая, как и прочая его мимика.

– Однажды, если так распорядится судьба, найдут твоего примарха. Почему бы тебе не возложить надежды на него?

– Мы не такие, как вы.

– И кто же мы такие?

– Первый легион.

Лев ответил не сразу. Казалось, он ушел в себя, словно в этих двух словах для него звучали не только почет, но и проклятие.

– Все, уходи, – хмуро повелел он, немного плотнее запахнув мантию. – Возвращайся на свой серый корабль под пустым флагом. Через час ты получишь мой ответ.

Когда Альфарий вышел, примарх повернулся к Арнаиду.

– Что думаешь об этом? – спросил он.

– Странное предложение.

– Очень. Ты согласен с его оценкой кампании?

Легионер замялся:

– Мне неуместно…

– Дай честное суждение, капитан!

– Он прав. – Подняв глаза, Арнаид встретил взгляд Эль Джонсона. – Мы победим, но оставим среди этих звезд немалую часть наших сил.

Кивнув, Лев быстро окинул взором несколько тактических гололит-карт, на каждой из которых теснились руны и векторы развертывания.

– Прошлой ночью я видел сон, капитан Арнаид, – глубокомысленно произнес он. – Мне пригрезилось, что я снова на Калибане, до прибытия моего отца, когда лесные чащи еще кишели кошмарными тварями. Я пребывал в разуме зверя, явившегося убить меня… Или же зверь вселился в мой разум и стал охотником. Не помню, чтобы когда-нибудь сталкивался с подобным созданием. Когда я сразил существо, оно заговорило со мной. Произошло ли это на самом деле? Не знаю.

Офицер слушал, испытывая легкую неловкость. Его смущало, что он заглядывает во внутренний мир своего примарха, пусть даже мельком.

– И оно тоже назвало меня Первым, – продолжил Эль’Джонсон. – Тогда я никак не смог бы понять, о чем речь. Однако затем титул стал и почестью, и бременем. Он висит на шее у каждого из нас, словно свинцовая гиря. И вот теперь новые фантомы возникают из пустоты, чтобы соблазнять нас образами будущих интриг в большой политике. Такие призраки следовали за мной на каждом шагу, полагая, словно им известно, чего я должен хотеть, или что делать, или кем быть.

Лев улыбнулся во второй раз, чуть менее холодно.

– Магистр войны, – задумчиво сказал он. – Первый среди равных. Фантом, очевидно, прав: нечто вроде этого обязательно появится. И мы повредим нашим шансам на успех, если упорно продолжим исполнять наши клятвы здесь. Мне уже кажется, что любой искуситель выходит из теней со словами истины. Вот почему они опасны – мы ведь привыкли ко лжи на планете, сотворенной из обмана, и только правда угрожает нашим душам.

– Тогда следует ли нам… – отважился заговорить Арнаид.

Эль’Джонсон повернулся к нему, и по лицу примарха скользнуло выражение сдержанного веселья.

– Что именно, капитан?

– Следует ли нам принять его предложение?

Лев откинулся на спинку трона.

– Предложения меняются. Мои ответы – нет.

На рассвете он выходит из зарослей пешком, в латах, покрытых множеством отметин от когтей. Ливень давно уже закончился, но воздух по-прежнему серый и душный от влаги, под ногами чавкает грязь, тропы залиты водой, а на полях лежат слипшиеся комки дерна и глины.

Впереди, на горизонте, возносится к тусклому небу его воинский оплот с черными стенами, которые увенчаны длинными стягами. Гигантскую крепость возвели, чтобы усмирить земли вокруг нее, но на фоне бескрайних девственных лесов даже она выглядит ненадежным владением. По раскисшей земле устало бредут вереницы мужчин и женщин, направляющихся к воротам. За всеми ними наблюдают часовые в темных доспехах, восседающие на массивных боевых конях в шипастой броне.

На дороге его встречают рыцари ордена, сами недавно вернувшиеся с вылазок в полутьму. Один из них снимает шлем, обнажая благородный лик с выдубленной в битвах кожей и коротко стриженными волосами.

– Сын Леса! – восклицает рыцарь, приветствуя его. – Очередная победа?

Он поднимает глаза. Невозможно представить, как он изможден, а слова той последней твари, которая имела обличье человека и владела речью смертных, до сих пор звучат у него в ушах.

– День триумфа придет, – отвечает он, стряхивая скверну с латной перчатки.

Рыцарь слезает с лошади и подходит к нему.

– Да, со временем, – тихо произносит воин, придвинувшись вплотную, как заговорщик. – Но, пока мы очищаем эти леса, другие ордены набираются сил. Ты знаешь, что я советую. Прерви охоту, мой повелитель, хотя бы на один сезон.

Он не смотрит на рыцаря. Его взор обращен на людей, которые пробираются к безопасным стенам цитадели. Они не благодарят за то, что делается ради их блага, и не имеют отношения к клятвам, связывающим их защитников, хотя будущее местных жителей зависит от этих воинов.

– Мы дали обещание, брат, – напоминает он.

– Ты думаешь, другие сдержат его?

– Какое мне до этого дело?

– Такое, что однажды наш мир будет подчиняться одному господину. Им должен стать ты.

Не отвечая, он идет дальше, утопая в грязи по шпоры. В каждом его грузном движении сквозит накопившаяся усталость.

– Подумай о своем предназначении! – кричит рыцарь ему вслед. – Если клятвой можно пренебречь, то властью – нет!

Он не останавливается.

Воин обращает к нему последнюю мольбу:

– Чем же тогда ты хочешь прославиться, мой повелитель? Кем ты желаешь увидеть себя в будущих летописях?

Он продолжает идти, ни разу не оглянувшись.

– Тем, кем я был всегда, неизменно, – произносит он, вдыхая сырой промозглый воздух еще одной калибанской зари. – Охотником. Убийцей зверей.