Текст книги "Путь. Автобиография западного йога"

Автор книги: Джеймс Уолтерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 36 страниц)

Наконец, смущенный множеством вариантов выбора, я решил, что есть лишь один путь для избавления от моих недостатков: Бог. Я должен позволить Ему руководить моей жизнью. Я должен отказаться от поиска мирских решений и определения его в терминах человеческих отношений.

Но как быть с планами стать драматургом? О чем в конце концов я бы писал? Мог ли я, ничего не зная, сказать что-либо стоящее другим? Какое-то время я вводил себя в заблуждение, полагая, что если напишу вещи с загадочными сообщениями, то они будут поняты другими, даже если сам не пойму их. Но теперь я понял, что в этом подходе, обычном среди писателей, я не был честен. Нет, я должен вовсе отказаться от писательства. Я должен отказаться от планов наводнить мир своим невежеством. Безусловно, из сострадания к людям, я должен оставить попытки помочь им. Я должен отвергнуть их мир, их интересы, привязанности, стремления и мирские дела. Я должен искать Бога в пустыне, в горах, в полном одиночестве.

Я стану отшельником.

Но что я надеялся найти, приняв такое решение? Душевное спокойствие? Внутреннюю силу, может быть? Немного счастья?

С легкой грустью я подумал: счастье! Я вспоминал светлое счастье своего детства, утраченное в кажущейся искушенности своей юности. Найду ли я его снова? Лишь в случае, думал я, если стану простым, как ребенок. Только если откажусь от избыточной интеллектуальности и стану совершенно открытым для любви Бога.

Некоторое время я продолжал размышлять таким образом, но новое сомнение охватило меня: не теряю ли я разум? Кто слышал о человеке, действительно ищущем Бога? Кто слышал о человеке, общающемся с Ним? Не стал ли я лунатиком, мечтая о сияющих тропах, на которые никогда прежде не ступала нога человека? Я ничего пока не знал о жизни святых. Я слышал, что о них писали как о людях, которые жили ближе к Богу, но у меня сложилось впечатление, что они были не более чем обычными добрыми людьми, которые проходили, улыбаясь детям, совершая добрые дела, произнося тихим голосом: «Мир Вам!» (или иную благочестивую формулу) всем, кто бы ни встречался на их пути. Какой демон самонадеянности овладевал мной, позволяя мечтать об успехе в поиске Бога? Несомненно, я сходил с ума!

И все же, даже если это было сумасшествием, не было ли оно более утешительным состоянием, чем похваляющийся «святостью» мир? Ведь такое сумасшествие обещало надежду, мир и счастье в мире конфликтов и войн, в мире страданий, цинизма и разбитых надежд.

Я не знал, как сделать первый шаг в сторону Бога, но страстное стремление к Нему превратилось почти в состояние одержимости.

Куда пойти? К кому обратиться за советом? Религиозные люди, которых я встречал, монахи и священники, казалось, погрязли в невежестве так же, как и я.

Может быть, я обнаружу в Священном Писании ту мудрость, которую те люди проглядели? По крайней мере, я должен попытаться.

Но как же с планами стать отшельником? Конечно, я должен идти и по этому пути, но куда, каким образом? На какие деньги покупать предметы первой необходимости? С какими практическими познаниями, чтобы строить, добывать пищу, заботиться о себе? Не был ли я в конце концов обычным глупцом, поверившим в несбыточные мечты? Конечно, если бы я был практичнее, то можно было бы решить мои проблемы, а не мечтать о существовании, к которому я был абсолютно не подготовлен.

В этот момент мой рассудок резво вышел на сцену, чтобы решить эту дилемму.

– С тобой не происходит ничего, – уверял он, – чего не в состоянии вылечить сильная, полная жизни и здоровья обстановка сельской местности. Ты проводил слишком много времени с этими пресытившимися жизнью горожанами. Если хочешь обрести спокойствие духа, оставь их и начни новую жизнь среди простых, доверчивых и добрых селян. Не расточай свою жизнь на несбыточные мечты. Возвращайся к земле, к природе. Это не Бог, к которому ты стремишься; это более естественный образ жизни, в гармонии и простоте Природы.

Сущностью этого послания была не его простота, а легкость исполнения. Зов Бога столь могуч, что эго цепляется за что угодно, только бы не услышать призыва к полной капитуляции.

И я поддался слабости. Я приму совет Разума, – решил я. Я покину город, сольюсь с Природой и буду жить среди простых и бесхитростных людей.

ГЛАВА 13
ПОИСК ПУТЕВОДНЫХ КАРТ

РЕШЕНИЕ ИСКАТЬ спокойствия духа в среде сельской простоты совпало с окончанием учебного года и с закрытием «Док-Стрит-Театра» на лето. Я вернулся в Нью-Йорк.

Отца компания «Эссо» недавно перевела в Каир управляющим по поиску нефти. Наш дом в Скарсдейле был сдан в наем, и мама временно сняла дом в Уайт-Плейнзе, готовясь к отъезду в Каир, к папе. Я оставался с нею две или три недели.

Свои планы на лето я уже составил. Однако я никого не посвящал в них и говорил лишь, что собирался поехать на север штата Нью-Йорк. Свои духовные устремления я хранил в глубокой тайне. Но я сразу же приступил к осуществлению своего намерения заняться изучением Священного Писания. Я взял на время у мамы Библию и начал читать ее с начала.

«В начале сотворил Бог небо и землю… И сказал Бог: да будет свет. И стал свет». Кто не знаком с этими удивительными строками?

«И насадил ГОСПОДЬ Бог рай в Едеме на Востоке, и поместил там человека, которого создал… И заповедал ГОСПОДЬ Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла, не ешь от него; ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертию умрешь».

Но – что это? Как мог Бог желать, чтобы человек оставался невежественным?

И человек отведал этот плод, стал мудрым и был впоследствии вынужден жить как неразумный раб. Что же это за учение?

Глава пятая: Здесь я узнал, что Адам жил девятьсот тридцать лет; его сын Сиф – девятьсот двенадцать лет, а сын Сифа Енос – девятьсот пять лет. Сын Еноса Каинан «жил семьдесят лет и родил Малелеила. По рождении Малелеила Каинан жил восемьсот сорок лет, и родил сынов и дочерей. Всех же дней Каинана было девятьсот десять лет; и он умер. Малелеил жил шестьдесят пять лет и родил Иареда… Иаред жил сто шестьдесят два года, и родил Еноха… Енох жил шестьдесят пять лет и родил Мафусаила… всех же дней Мафусаила было девятьсот шестьдесят девять лет; и он умер».

Что же, дай Бог понять, все это значило? Может быть, в этом заключен некий глубокий смысл? [Позднее, когда я читал пояснения моего гуру к истории Адама и Евы, я осознал ее внутренний смысл, глубокий и вдохновляющий.] Во всем сказанном не было ничего, что касалась бы лично меня. В разочаровании я отложил книгу.

С той поры минули годы, и многие благочестивые христиане старались убедить меня в том, что истину Бога можно найти только в Библии. Если это действительно так, то мне трудно представить, чтобы человека, пребывающего в искреннем поиске (как я в то время), что-либо могло так оттолкнуть от самого порога познания этой Великой Книги, как то, что в ней написано. Лишь после того, как я встретил своего гуру и услышал его толкование Библии, я смог вновь вернуться к ней с истинным пониманием ее глубокого смысла; раньше же я просто «увязал» в бесконечном повторении «родил».

В библиотеке мамы была еще одна книга, привлекшая мой интерес. Она содержала краткие изложения главных религий мира. Может быть, именно в ней мне суждено было найти те ориентиры, которые я искал.

Избранные места из Библии в этой книге казались мне наполненными большим смыслом, но в то же время (поскольку у меня было слишком научное восприятие реальности) выглядели слишком антропоморфными. Иудей, мусульманин, буддист, даос, последователь Зороастра – все это я находил поэтически прекрасным и вдохновляющим, однако мне все еще чего-то недоставало. Меня призывали верить, но ни одно из этих Писаний не побуждало меня проверить ту или иную религию на опыте. Без познания Бога какая польза от простого верования? Чем больше я погружался в чтение, тем больше убеждался в том, что, несмотря на величие, они были выше моего понимания. Может быть, все дело в стиле. Обычно язык Священных Писаний, размышлял я, столь символичен, что его просто невозможно понять.

Потом я перешел к чтению индуистских текстов – всего несколько страниц, но какое откровение! Здесь упор делался на космические реалии. Бог описывался как Бесконечное Сознание, человек – как проявление такого сознания. Это была та же концепция, которую я сам разработал во время своей долгой вечерней прогулки в Чарльстоне! Самый высокий долг человека, читал я, – настроить себя на это божественное сознание. И снова это было как раз то, к чему я уже приходил ранее! Высшая цель человека, согласно этому учению, – ощутить эту божественную реальность как свое истинное Я. Какой научный подход! Какая бесконечная перспектива! Здесь так же изобиловала поэтическая символика, как и в других Священных Писаниях, но были также объяснения, кристально чистые и логические. Главное же, что я нашел совет: не только для религиозной жизни вообще, а конкретно о том, как искать Бога.

Это было как раз то, что я так долго искал! Я чувствовал себя как бедняк, только что получивший бесценный подарок. Я бегло прочитал эти отрывки, затем, осознав все их возвышенное значение, отложил книгу и решил дождаться момента, когда буду в состоянии читать эти учения, медленно усваивая их. Между тем я попросил маму разрешить мне взять эту книгу с собой на лето. «Конечно», – ответила она, не сознавая всей глубины моего интереса.

В Уайт-Плейнзе нас навестила тетушка Оллин, сводная сестра мамы. Почувствовав мое внутреннее смятение, она однажды сказала: «Держу пари, что Дон поступит в богословскую семинарию».

– Дон? Нет! – В тоне ответа мамы слышалось: «Кто угодно, только не он». Изменения, которые впоследствии произошли в моей жизни, застали ее врасплох.

Два или три раза за время моего пребывания в Уайт-Плейнзе я выезжал поездом в Нью-Йорк, где вновь созерцал бесконечную череду напряженных озабоченных лиц. Как много трагедий можно было прочитать на них: отчаяние, горечь, скрываемая печаль! Более, чем когда-либо прежде, я ощущал наши общие человеческие узы. Самым опасным преступником мог быть и я сам. Ибо кто был свободен от невежества? Несомненно, даже наркоман мог оправдать себя обстоятельствами, которые втянули его в эту паутину. Что сказать о своих собственных позициях? Смел ли я быть уверенным в них? Как может кто-либо, на любом этапе жизни, знать с уверенностью, что он, действуя с самыми лучшими намерениями, идет к свободе, а не попадет в новые путы? Мое растущее убеждение в том, что все является частью одной Реальности и что все мы глубоко связаны друг с другом, пробуждало в то же время вселяющее ужас чувство собственной уязвимости. Я видел себя несомым в небе невежества и с равным успехом мог взлететь или упасть.

Пришло время крепко взять свою жизнь в руки. Слишком долго я стихийно плавал по морям обстоятельств, смутно надеясь, что правильно выдерживаю главное направление к берегам истины. Я должен теперь сознательно направлять свою жизнь.

Однажды, после полудня, я шел по Пятой Авеню. Стояла удручающая жара. На углу улицы передо мной был прохладный и приветливый бар. Я вошел и выпил пару кружек освежающего пива. Хотя я и не опьянел, но почувствовал, что мои рефлексы стали не столь острыми, чем до посещения бара. Я никогда не считал пьянство личной проблемой и не воспринимал умеренную выпивку как зло. Но теперь я подумал, что если что-либо может ослаблять контроль над собой даже в малой степени, мудрее исключить такую возможность. Выйдя из бара, я решил никогда больше не выпивать. С тех пор так и было.

Сначала в своей поездке на север штата Нью-Йорк я хотел без личных усилий обрести покой среди красот Природы. Но когда я покидал Уайт-Плейнз, у меня, под влиянием прочитанных мной изречений из индийских Священных Писаний, возникла твердая решимость поработать над собой. Отказавшись от спиртного, а за три месяца до того и от курения, я почувствовал вкус к самодисциплине. Я все еще надеялся, что более естественная среда будет способствовать моему духовному спокойствию, однако не испытывал иллюзий по поводу того, что на лоне природы найду ответы на все свои вопросы. Бог позаботился о том, чтобы, как я поясню позднее, ни один из моих вопросов не нашел там разрешения.

В начале пути к самосовершенствованию я решил приучить себя к жесткой физической дисциплине и, конечно, переусердствовал.

Я выехал на односкоростном велосипеде, взяв с собой рюкзак, в котором были упакованы мамина книга цитат из различных религиозных писаний, немного одежды и пончо. Со мной не было спального мешка, и я ничего не знал о правилах ночевки под открытым небом; я даже не подозревал, что существовали такие вещи, как спальные мешки.

Свою первую ночь я провел в открытом поле. Я постелил под себя пончо, чтобы не спать на влажной земле. В три часа утра я проснулся от пронизывающего холода, оказавшись в луже воды: пончо жадно впитывало обильную росу. Продолжать сон при таких обстоятельствах было невозможно. Через некоторое время я покорно встал и вновь оседлал велосипед. Следовала миля за милей по пустынной, гористой местности, с редкими деревушками вдали. К полудню седло велосипеда показалось таким жестким (хотя я пытался его смягчить, подложив сложенное полотенце), что я с трудом мог сидеть. Через десять или двенадцать часов непрерывной езды мои ноги, непривычные к такой напряженной работе, готовы были вот-вот отказать. К концу дня я уже с надеждой всматривался вдаль, пытаясь разглядеть селение с гостиницей, ибо твердо решил, что больше не буду без необходимости ночевать в поле. Однако я нигде не видел жилья. В тот день я работал педалями шестнадцать часов и ехал на своем односкоростном велосипеде большей частью в гору; так я покрыл больше сотни миль.

Когда солнце опустилось к горизонту на западе, мне встретился пеший турист, который сообщил, что на расстоянии около двух миль расположена деревня, а в деревне – гостиница. Собрав последние остатки сил, я поехал туда. В центре селения я нашел дом, перед которым находился обнадеживающий указатель: «Комнаты внаем». Пошатываясь, я буквально ввалился в дом и упал на стул у входной двери.

– Могу ли я получить комнату?

– О, очень жаль, но мы только что собирались снять эту вывеску. Мы больше не сдаем комнаты.

Отчаяние охватило меня.

– Не могу ли я где-нибудь поблизости провести ночь?

– Да, да, около мили, вниз по дороге, есть гостиница. Я уверена, что там для вас найдется комната.

Целая миля! Даже эта короткая дистанция казалась слишком длинной при моей крайней усталости; у меня едва хватило сил, чтобы подняться.

– Пожалуйста, не могли бы вы позвонить им по телефону и попросить подвезти меня к ним на их машине?»

Доставка меня в гостиницу была организована. В ту ночь в постели я думал, что могу умереть. Тогда я полностью не сознавал этого, но с раннего детства у меня было слабое сердце. Всю ту памятную ночь мое сердце так бешено стучало в груди, что, казалось, вот-вот вырвется из нее. Я проспал целые сутки. К счастью, утром сердцебиение нормализовалось. Чувствуя себя посвежевшим, но все еще ощущая боль в каждом мускуле, я готов был продолжить свое путешествие.

Я еще не читал важного отрывка из Бхагавад-гиты, где говорится, что следует быть умеренным во всех делах [ «Йога не для того, кто ест слишком много или совсем не ест, кто спит слишком много или слишком много бодрствует. Йога уничтожает страдания того, кто упорядочил еду и отдых, деятельность, сон и бодрствование» (Бхагавад-гита 6: 16, 17).]. Я на собственном горьком опыте убедился в правильности этой концепции! С тех пор я решил, что целесообразнее продолжать свой путь к совершенству в более умеренном темпе. Мне следовало завинчивать шуруп осторожно, чтобы не треснуло дерево.

Итак, я поехал, на этот раз медленнее, к небольшому горному городу Индиан-Лейк, где снял комнату и устремился к награде: внимательному изучению нескольких отрывков из индийских Священных Писаний.

ГЛАВА 14
РАДОСТЬ В ТВОЕЙ ДУШЕ

Йог, успокоивший ум, умиротворивший страсти, пребывающий в Брахмане, безгрешный, обретает высшее счастье. Так йог, всем естеством постоянно занятый йогой, свободный от скверны, с радостью легко обретает беспредельное блаженство соприкосновения с Брахманом.

Бхагавад-гита 6: 27, 28

ЭТИ СЛОВА Бхагавад-гиты глубоко взволновали мое воображение. Исходя из содержания текстов, я должен был умиротворить свои мысли и чувства, чтобы стать открытым и свободным вместилищем благодати Бога. Если я поступлю так, говорилось в этих учениях, то Бог войдет в мою жизнь и наполнит ее.

Как отличались эти простые заповеди от велеречивости богословия, провозглашаемого с церковных кафедр на утренних воскресных богослужениях! Здесь же я находил не самоунижение попрошайки – убогий человеческий маскарад смирения; не беседу о важности посещения религиозного учреждения, которое открывало бы двери к небу; не стремление удерживать Бога на известном расстоянии, дипломатично обращаясь к Нему с формальными молитвами; нет и намека на то, чтобы духовные деяния приспосабливать к требованиям социальной приемлемости. То, что я находил здесь, было свежо, честно и убедительно. Это меня чрезвычайно обнадеживало.

Во всех церквах, которые мне приходилось посещать, больше всего меня удручало сектантство. «Наш путь – единственно правильный» – везде подразумевалась эта догма, даже если открыто не провозглашалась. Неизменно внушалась мысль, что все другие пути ложные; даже если там любили того же Бога, их послание каким-то непонятным образом исходило «от дьявола».

Как непохожи были на все это учения, с которыми я теперь знакомился! Согласно им, все дороги вели разными путями к одной цели. «Как мать, выкармливая больных детей, дает рис и карри одному, саго и пюре другому, хлеб с маслом третьему, так и Господь проложил разные пути для разных людей, в соответствии с их природой».

Как прекрасно! Как убедительна эта совершенная справедливость!

Еще, в церквах меня всегда смущало стремление священников отбить у прихожан охоту задавать вопросы. «Имей веру», – говорили они мне. Но что это за «вера», если она опасается подвергнуть себя честному испытанию? Есть ли более глубокая мотивация такого отказа, нежели та, что лежит на поверхности: страх? Опасение, что их вера подобна дому, построенному на песке? Даже в стремлении быть благоразумными эти священнослужители носили шоры, поскольку, цитируя Священное Писание в подкрепление своих верований, они никогда не допускали возможности, что те же самые цитаты могли иметь иное значение, чем им приписывалось. Даже ближайшие ученики Иисуса часто получали от него выговор за неправильное толкование их истинных значений. Разве мудро и смиренно для нас, живущих так далеко от него по времени, настаивать, что мы понимаем его лучше? Священные Писания предназначены для расширения нашего понимания, а не для удушения его.

С другой стороны, как позднее говорил мой гуру, различие между Священными Писаниями и живым учителем заключается в том, что заблуждения искателя истины нельзя терпеливо или резко, судя по обстоятельствам, опровергнуть с помощью нескольких страниц книги.

Учения Индии, в отличие от тех священников, с которыми я сталкивался, подчеркивали необходимость проверки каждого утверждения Священного Писания. Прямой, личный опыт познания Бога, а не догматическая, наивная вера является конечным испытанием, но вместе с тем они предполагают промежуточные тесты, по результатам которых самый ревностный начинающий мог бы судить о том, идет ли в правильном направлении или сошел на один из бесчисленных окольных путей своей жизни.

Из собственного опыта я уже понял, что разница между правильным и ошибочным решением может быть едва уловимой, и поэтому на меня производили сильное впечатление те учения, истинность которых можно было проверить не только после смерти, но и на земле, в этой жизни [В Библии также подчеркивается необходимость проверки истинности учения на основе жизненного опыта. «Не всякому духу верьте, но испытывайте духов», – писал святой Иоанн в своем первом послании. Священнослужители, которые проповедовали слепую веру до смерти, обычно не пробовали плодов своей религиозной жизни, потому что в сущности и не вели такую жизнь.].

Именно таких учений мне и хотелось. Да, снова клялся я, свою жизнь я посвящу поиску Бога! Слишком долго я медлил, блуждал в сомнениях, слишком долго искал мирских, не духовных решений глубочайших проблем жизни. Искусство? Наука? Новые социальные структуры? Что из всего этого способно долгое время возвышать человека? Без глубокого внутреннего преобразования любое внешнее улучшение в судьбе человека подобно попытке укрепить проеденное термитами строение, просто покрасив его.

При чтении меня особенно поразила одна притча, рассказанная великим святым девятнадцатого столетия, Шри Рамакришной. Я ничего не знал о нем и посчитал, что это высказывание было взято из какого-то Священного Писания.

«Как, – спрашивал Шри Рамакришна, – человек становится бесстрастным? Однажды жена сказала своему мужу: “Милый, я очень переживаю за своего брата. Последнюю неделю он все время думает о том, чтобы стать аскетом, и постоянно готовится к этому. Он старается постепенно умерить свои страсти и желания". Муж ответил ей, чтобы она не беспокоилась о своем брате, ибо он никогда не станет саньясином, так как таким путем стать саньясином не сможет никто. “Как же тогда человек становится саньясином?" – спросила жена. “Это делается так!" – воскликнул муж. Говоря это, он разорвал на лоскуты свою просторную одежду, перепоясал одним из лоскутов свои чресла и сказал жене, что она и все другие существа ее пола, с этого момента будут для него только матерями. И он покинул свой дом, чтобы никогда не вернуться» [Эту историю следует понимать в контексте ее культуры. Супружеские обязанности высоко почитались в Индии. Однако в Священных Писаниях говорится о том, что если этот долг вступает в конфликт с наивысшим долгом, то первый долг теряет силу. Высшим долгом человечества является поиск Бога. В Индии понимают, что супруга можно и нужно поддерживать в этом поиске. Лишь если стремление к Богу одного из супругов весьма сильно, а мирское поведение другого является препятствием на пути этого поиска, то разрешается расторгнуть брак без взаимного согласия.].

Мужество самоотречения этого человека потрясло меня до глубины души. А как я блуждал в своих сомнениях!

По существу, во всех этих отрывках говорилось об одном: совершенство следует искать не в окружающем мире, а в самом себе. Очевидно, в то лето Бог намеревался привести мне обильные доказательства справедливости этого учения.

Индиан-Лейк – красивейшая местность с соснами, прохладными лесистыми долинами, многочисленными холмами и играющим рябью озером. «Если я хочу установить более глубокую связь с космическими реалиями, – думал я, – то лучшего места не найти». Действительно, сам пейзаж приглашал к общению. Я пытался осознанно чувствовать дрожание капельки дождя на сосновой иголке, изысканную свежесть утренней росы, лучи солнца, пробивающиеся сквозь облака на закате. Я всегда обожал природу, и меня глубоко трогало великолепие ее лесов, озер, цветов и звездного неба. Но теперь, когда я стремился развить свою восприимчивость и непосредственно войти в окружающую меня жизнь, я с острой болью обнаружил, каким бесконечно одиноким узником был в собственном эго. Я мог видеть, но не чувствовать. Точнее, чувствовал, но лишь частью себя, а не всем существом. Я был, можно сказать, неким восьмицилиндровым мотором с одним работающим цилиндром. Если даже в этой великолепной местности я не мог возвыситься над собой и настроиться на одну волну с более высокими реалиями мира, то, видимо, место пребывания само по себе не может преобразовать человека таким образом. Очевидно, именно я сам должен измениться. Не имеет особого значения, красива или безобразна окружающая меня среда. Важно то, что я совершу в собственной внутренней «среде» мыслей, чувств и стремлений.

Теперь я каждый день проводил много времени в медитации. Я не имел о ней достаточного представления, но мне верилось, что, несколько успокоив свой разум, я смогу продвигаться в правильном направлении. Я стал ежедневно молиться, на что мне до сих пор недоставало веры.

Что касается внешней стороны моей жизни, то Бог, казалось, с дружеской улыбкой говорил мне: «Ты надеешься найти в сельской местности лучший тип человека? Оглянись вокруг! Человек не становится лучше от того, где он живет. Мечты о внешнем совершенстве всего лишь заблуждение. Счастье можно найти только в себе, или его не найдешь нигде!»

Я намеревался по прибытии в Индиан-Лейк найти работу лесоруба. Я спросил хозяйку гостиницы, в которой остановился, можно ли найти такую работу.

– Что вы! – воскликнула она. – Чтобы вас пырнули ножом в пьяной драке? Эти люди совсем не вашего круга.

Пришлось признать, что такого ответа следовало ожидать, но меня было не так легко отговорить. Два дня я блуждал по лесам в поисках лагеря лесозаготовителей, который, как мне говорили, находился в окрестностях. Наверное, я так и не нашел его по воле Бога; во всяком случае, мне встречались только рои оленьих слепней. На третий день, весь искусанный этими тварями, я согласился с предостережениями моей хозяйки. Я решил поискать работу в другом месте.

В то утро местный фермер согласился нанять меня подсобным рабочим. После окончания средней школы у меня был небольшой опыт сельских работ, о котором я вспоминал с удовольствием. Но никогда прежде мне не приходилось работать на такого человека. Я был намерен работать в полном спокойствии духа, с размышлениями о Боге, однако у хозяина были иные намерения. Он желал, чтобы я играл роль шута в его маленьком королевстве. «Для чего еще мне нужен подручный?» – ставил он риторический вопрос, когда я протестовал против того, чтобы быть постоянным объектом его грубоватых шуток. Я ничего не имел против юмора, но только не глупого. Мало что так злит, как умно брошенная острота, не достигающая своей цели. Когда после нескольких слишком мудреных острот я погрузился в покорное молчание, фермер стал поддразнивать меня: «Давай, давай, ослиная голова! Я тебя нанял работать. Нечего тараторить целый день!» Насколько я помню, это было вершиной его остроумия. Мое представление о простом, добром сельском труженике начинало увядать.

Вскоре я покинул того достойного работодателя. Решительно оставив эту мирную обитель, Индиан-Лейк, я оседлал свой велосипед и отправился на поиски другой работы. Через несколько часов я подъехал к руднику, принадлежавшему корпорации «Юнион Карбайд». Служащая, занимавшаяся приемом на работу, взглянула на меня с сомнением.

– Да, у нас есть работа, – сказала она – но она едва ли подойдет вам.

– Не подойдет? Что вы имеете в виду? Я могу делать все!

– Допустим. Но вам не понравится эта работа. Вы сами поймете и не продержитесь даже неделю. – С таким ободряющим комментарием я был принят.

Атмосфера агломерационного завода, куда я был принят, была так густо наполнена пылью добываемой там руды, что в помещении почти ничего нельзя было разглядеть. К концу каждого рабочего дня мое лицо и руки становились совершенно черными. Теперь в моем мозгу начинало формироваться некоторое представление о том, что имела в виду та женщина.

Но заставила меня уволиться даже не собственно работа. Там был еще один простой, добрый сельский труженик – полный дурак, который, обнаружив, что я слишком вежлив, чтобы послать его подальше, как это делали все остальные, принял меня за еще большего дурака, чем он сам. Целыми днями он угощал меня небылицами о своих героических подвигах во время Второй мировой войны. Затем, истолковав мое молчание как доверчивость, он стал строить из себя умника. Наконец он презрительно сообщил мне, что я слишком глуп и не достоин общения с такой блестящей личностью, как он.

Служащая отдела кадров даже не нашла нужным напомнить мне о своем прогнозе, когда я через неделю явился к ней, чтобы получить расчет.

Как же мне стать когда-нибудь пустынником? Человек нуждается в деньгах, чтобы купить себе пищу. Может быть, мне придется время от времени находить работу, просто чтобы выжить. Но если мне будут попадаться занятия такого рода, которые я уже испытал на своей шкуре, то не перевесят ли мои духовные потери возможные выгоды? Может быть, мне повезет найти такое место, где заработанных мной денег хватило бы надолго…

Вот это идея! Я отправлюсь в какую-нибудь страну с низкой стоимостью жизни: да, в Южную Америку. Я буду работать здесь, чтобы накопить денег. Конечно, это будет не так дорого, поехать в Южную Америку; возможно, я даже смогу подрабатывать по пути. А там, вероятно, смогу долгое время жить на свои сбережения – возможно, даже годы, погружаясь в медитацию где-нибудь в уединенном месте в джунглях или на вершине горы. Теперь передо мной стояла задача в кратчайший срок заработать как можно больше денег.

Когда я работал на руднике, один из тамошних рабочих забавлял меня после работы рассказами о больших деньгах, которые собрал в виде чаевых, когда однажды летом работал коридорным в гостинице на курорте. Мне была неприятна мысль «доить» людей, выполняя их специальные поручения, но может быть, ради достижения своей цели, мне удастся подавить в себе это отвращение.

Моим следующим пристанищем был курортный городок Лейк-Джордж. Войдя в гостиницу, я обратился к ее хозяину и спросил, не нужен ли ему посыльный.

– Уже принял одного. – Он взглянул на меня, размышляя. – Откуда вы?

– Из Скарсдейла.

– О, Скарсдейл, – в его глазах блеснул интерес. – Мне не повредит, если у меня будет работать кто-то из Скарсдейла. – Он помолчал. – Хорошо, вы приняты.

Без малейшего напряжения воображения можно было отнести этого парня к категории сельских жителей! Он был первым, последним и на все времена самым выдающимся артистом в искусстве превращения незначительных средств в целое состояние. Его постояльцы получали от него самые ничтожные услуги в обмен на все то, что он был способен вытянуть из них. Привратница и уборщица были его двоюродными сестрами, эмигрантками из Европы, однако он относился к ним как к рабам. Когда я понял, что это за человек, меня охватил стыд, что я работал на него. И казалось еще более постыдным принимать чаевые от постояльцев, которым я считал за удовольствие служить. Когда одна супружеская пара пыталась второй раз вручить мне чаевые за то, что я им что-то принес из их машины, я просто не смог их принять. Не прошло и недели после моего поступления в гостиницу, как я уже снова оказался в дороге.