Текст книги "Мама на выданье"

Автор книги: Джеральд Даррелл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Еще один поворот, и на коническом бугре в просвете между двумя высокими зелеными холмами мы увидели остатки замка Корф, этакий гнилой динозаврий зуб, торчащий из зеленой десны. Только центральная часть замка смогла устоять против фугасов и пушечных ядер кромвелевских вандалов и возвышалась теперь подобно остерегающему пальцу, покрытая щербинами, населенная галками, в одно и то же время жуткая и жалкая.

Оставив машину, мы пошли к замку. От холодного свежего воздуха и выпитого вина слегка кружилась голова. Две приземистые башни, напоминающие бугристые пивные кружки, охраняли вход под массивной аркой; поблизости остатки стены венчала еще одна башня, наклоненная под острым углом, подобно дереву, упрямо противостоящему попыткам ветра и воды повалить его на землю. Заложенный под нее в свое время фугас был недостаточно мощным, чтобы разрушить циклопическую шахматную фигуру из пэрбекского известняка.

Опережая нас, в том же направлении шагала высокая девушка с темными волосами. У нее были восхитительные длинные ноги, какими, кажется, природа наградила только американских девушек; ноги породистого скакуна, растущие чуть ли не от ушей.

Для просвещения Людвига я приступил к чтению лекции по истории Англии.

– Именно здесь,– сказал я, показывая на арку,– было совершено одно из ряда многих убийств. Эльфрида подло расправилась с Этельредом Нерешительным. Он охотился тут поблизости и решил навестить ее брата. А Эльфрида была, конечно же, его мачехой и страшно ревновала Этельреда, потому что он не испытывал по отношению к ней эдипова комплекса. Короче, когда Этельред Нерешительный – его еще называют Неустойчивым – перебрал меда...

– Меда? Что это? – спросил внимательно слушавший меня Людвиг.

– Три части водки, одна часть пчелиного меда с водой и щепотка ангостуры горькой,– отчеканил я и с удовольствием отметил, что девушка впереди сменила широкий шаг на более плавную поступь, чтобы лучше слышать меня.– Так вот,– продолжал я,– Этельред Нерешительный промчался на коне через мост под этой аркой и приветствовал мачеху со всей теплотой, позволительной человеку, свободному от эдипова комплекса. Сказал, что желает увидеть брата. Мачеха ответила, что его брат в темнице забавляется пыточными орудиями и что его сейчас позовут. А пока, предложила она, может быть, Этельред выпьет немного меда, чтобы восстановить силы. Этельред согласился.

Тем временем мы подошли к будке, где продавались входные билеты, и я смог рассмотреть лицо девушки. Она была очень хороша. Девушка купила путеводитель; мой слух уловил ее американский акцент. Поворачиваясь, она встретилась со мной глазами, улыбнулась и помахала мне путеводителем.

– Некоторые люди,– громко сказал я,– и не подозревают, что ждет их дальше.

Девушка помешкала, потом стала медленно подниматься по откосу к развалинам самого замка – достаточно медленно, чтобы и дальше слышать наш разговор.

– Что случилось потом? – спросил Людвиг.

– А вот что: Эльфрида смешала мед в шейкере из бараньего рога и налила Этельреду. Когда он нагнулся, чтобы взять свой рог, она вонзила ему в спину нож – не очень-то гостеприимный жест, ведь он был совсем не готов к этому. После чего она сбросила его тело в колодец – по-английски, как ты знаешь, «велл». Отсюда старая английская поговорка: «Олл из велл зэт эндс велл» – «Все хорошо, что хорошо кончается».

– И полиция не поймала ее? – спросил Людвиг.

– Не поймала. Несколько месяцев брали отпечатки пальцев у всех обитателей замка – и все без толку. Старый Скотленд-Ярд терялся в догадках.

– А кем же был этот эдипов комплекс? – допытывался Людвиг, желая досконально разобраться в исторических фактах.

– Один совершенно безнравственный рыцарь, сэр Эдип. Он хотел жениться на Эльфриде и сесть на трон, стать королем, понимаешь? Слыхал когда-нибудь выражение «черный как ночь»?

– Слыхал,– отозвался Людвиг.

– Так вот, его изобрели тогда в качестве характеристики сэра Эдипа.

Я заметил, что девушка остановилась и прилежно изучает путеводитель. Заметил также, что она держит его вверх ногами. Кассир задумчиво посмотрел на нас.

– Вам не нужен путеводитель, сэр,– произнес он скорее утвердительно, чем вопросительно, и мое ухо уловило мягкий, словно изысканный сыр, дорсетский акцент.

– Нет, спасибо,– беззаботно ответил я.– Мне знакома история сей благородной груды камня.

– Я так и понял, сэр,– подмигнул он мне.– Ваш друг – иностранный джентльмен, верно?

– Немец,– сказал я.– Сами знаете, что это за порода.

– О-о, да, конечно, отлично знаю.

– Вы родом из Дорсета? – поинтересовался Людвиг.

Не в силах больше сохранять серьезное выражение лица, кассир промямлил: «Да, сэр» – и поспешно отступил в глубь, сдоей будки.

– Пошли,– позвал я Людвига.– Нам еще много надо посмотреть, и у этого места захватывающая история.

Мы миновали девушку, она медленно последовала за нами.

– Теперь,– сказал я, поднимаясь вверх по зеленому откосу,– мы пропустим одно-два столетия и остановимся там, где Генрих Седьмой проиграл в кости замок Генриху Восьмому.

На густой траве паслось несколько овец; рога барана украшали его голову, будто две огромные спиральные раковины.

– Так вот,– продолжал я,– как известно, у Генриха Восьмого были в жизни только три страсти – женщины, еда и музыка. Сейчас ты видишь перед собой остатки стада тех самых овец, которых подавали Генриху с горохом, картофельными чипсами и мятным соусом. Разумеется, для него готовили отбивные, но в те дни, когда он казнил одну или двух своих жен, в честь этого события приказывал запечь баранью ногу с розмарином и чебрецом.

– Они очень грязные,– заметил Людвиг, глядя на овец.

– Так надо,– ответил я,– чтобы на них не позарились браконьеры. Овец моют раз в году, в день Святого Омо проводят торжественный обряд погружения овец в специальную яму на территории замка.

– О,– вымолвил Людвиг, обводя взглядом глыбы разрушенной кладки и разбитые стены.– А где же кухни?

Я завел его в помещение, где, по всей вероятности, некогда сидели караульные, охраняя вход в замок и подъемный мост, полируя свои луки и стрелы и не давая остыть кипящему дегтю. В одной изогнутой стене этого помещения – без кровли, площадью примерно шесть на три метра – была узкая крестовидная бойница.

– Здесь,– сказал я,– находилась большая кухня. Молодая американка задержалась у входа.

– Но здесь мало места,– заметил Людвиг.

– Вполне достаточно, если ты искусный повар и располагаешь всеми современными удобствами. Генрих, как я уже говорил тебе, был очень разборчив в еде, и повар рисковал жизнью, если готовил плохо. А хороший повар вполне мог на такой площади приготовить от семи до десяти блюд для банкета. Опрятность – вот залог успеха в кулинарном деле,– вкрадчиво произнес я, живо вспомнив, как моя жена твердила, что в жизни не встречала такого неопрятного повара, как я.

– Но как же отсюда подавали блюда в замок? – озадаченно справился Людвиг.

– Через раздаточное окошко.– Я показал на бойницу.– Что подлиннее, вроде сельдерея,– через вертикальную прорезь, подносы с отбивными – через горизонтальную.

Людвиг подошел поближе, чтобы лучше видеть.

– Поразительно,– произнес он.

Молодая американка укоризненно посмотрела на меня, улыбнулась и вдруг исчезла, чем немало меня огорчила. Я продолжал водить жадно слушающего мои бредни Людвига по замку, надеясь догнать ее, но она как сквозь землю провалилась.

А Людвиг никак не мог успокоиться. Когда я показал ему комнаты для гостей площадью около двух с половиной метров на два, он подчеркнул, что в них с трудом могла втиснуться двуспальная кровать и не оставалось места, чтобы войти. Как справляется с этими трудностями королева Елизавета (я сообщил ему, что она приезжает сюда на уик-энд вместе с отцом)? Очень просто, ответил я, открывает дверь и прыгает в постель. Большая экономия передвижений. И поскольку кровать занимает всю площадь, вы избавлены от необходимости подметать под ней. Еще его заботило состояние санитарного узла; показав ему на остатки круглой башни метрах в пятистах от главного здания, на самом краю холма, я пояснил, что там помещались мужская и женская уборные.

– Почему так далеко? – спросил он.

– По двум причинам,– ответил я.– Во-первых, как это видно по их расположению, каждый раз, когда спускали воду, содержимое скатывалось по склону прямо в лагерь противника, нагоняя панику на врага. Во-вторых, они служили Генриху для карательных мер. Он обнаружил, что придворные испражняются прямо на стенах, чем вызывали недовольство часовых внизу. Вот Генрих и велел построить уборные там, приказав под страхом смерти пользоваться только ими. Поверь мне, в холодные зимние ночи это было весьма действенное наказание.

Американская девушка по-прежнему не показывалась, чем сильно меня расстроила. Я-то надеялся, что еще несколько моих драгоценных исторических открытий перекинут мостик между нами. Мало-помалу мы возвратились к главному входу, и когда начали спускаться по откосу, я увидел вдруг юную красавицу. Она смотрела на нас сверху из окруженного, словно чешуйками пепла, галками полуразрушенного окна в одной из относительно целых стен замка. Я помахал ей рукой, она помахала в ответ, поощрив на дальнейшие действия. Сложив ладони рупором, я крикнул:

– Прекрасная леди, сегодня у меня день спасения красивых принцесс, и я вижу, что вы попали в беду!

Она устремила на меня печальный взор и наклонилась вперед, так что длинные черные волосы ее упали на плечи.

– Сэр рыцарь, меня постигло страшное несчастье,– услышал я мелодичный голос, говорящий с мягким американским акцентом.– Как вы проведали о моей беде?

Я проникся к ней расположением.

– Леди, об этом знает все королевство.– Я отвесил ей старомодный поклон.– Я и мой шут вместе проделали утомительный долгий путь, дабы спасти вас от участи, которая хуже смерти.

– Что такое шут? – спросил Людвиг.

– Это такой дурак,– ответил я.

– Ты хочешь сказать – идиот? – возмутился он.

– Сэр рыцарь,– снова обратилась ко мне принцесса, испуганно озираясь,– говорите тише, боюсь, стража может услышать.

– Леди, дошло до меня, что ваш дядя, этот злодей, заточил вас здесь, чтобы лишить вас и королевства, и девственности! – крикнул я.

– Шут – это идиот? – допытывался Людвиг.

– Дипломированный паяц,– ответил я.

– И девственности – тоже? – осведомилась принцесса.

– Что такое паяц? – спросил Людвиг.

– Да, лишить вас сокровища, коим женщины так дорожат,– сообщил я принцессе.– Ваш дядюшка даже сейчас, зловеще хмуря брови...

– Паяц – то же самое, что шут? – хотел знать Людвиг.– У слова «идиот» два синонима?

– Да,– коротко ответил я, желая продолжить диалог с моей принцессой.

– Скажи мне, прекрасный рыцарь, чем занят сейчас мой дядя? – пропела она.

– Сейчас он сидит, готовя вам страшную участь, леди. Однако не бойтесь, я...

– Участь – то же, что смерть? – спросил Людвиг.

– Да,– сказал я.

– Скажи мне, прекрасный рыцарь, могу ли я ее избежать с твоей помощью? – поинтересовалась моя принцесса.

– Не бойтесь, леди, ничего,– ответил я.– Никакой дядюшка, пусть даже самый кровосмесительный, самый порочный, самый извращенный, будь вместе с ним хоть тысяча приспешников, пусть даже самый коренастый, волосатый и средневековый, какие бы силы нам ни противостояли, с моим верным мечом Экскалибуром...

– Ты знаком с этой девушкой? – заинтересовался Людвиг.

– Сэр Ланселот – это вы! – мелодично воскликнула леди в окне.

– Я, мэм, к вашим услугам!

– Ты где-нибудь встречался с ней раньше? – спросил Людвиг.

– Послушай,– огрызнулся я,– помолчи немного. Галки кружили над башней, издавая ворчливые крики.

– Леди,– воззвал я к принцессе,– там внизу нас ожидает мой верный конь, моя лошадь Мерседес, на ней мы доставим вас в безопасное место.

– Одна лошадь? – возразил Людвиг.– В этой модели «мерседеса» двадцать лошадей.

– Сэр Ланселот,– откликнулась моя принцесса,– ваша доброта равна вашей храбрости.

– Тогда я поднимусь на ваши бастионы, убью ваших стражей и отвезу вас в селение Борнмут, где нас ждут оленина и мед.

– У нас в Германии много оленины,– сообщил Людвиг.– К ней подают яблоки, запеченные в тесте.

– Увы, Ланселот,– сказала принцесса.– Боюсь, ничего не выйдет, хотя я жажду отведать меда с водкой и щепоткой горькой ангостуры. В селении том мой жених ждет моего спасения, а у него ревнивый нрав.

– Что такое – нрав? – спросил Людвиг.

– Характер,– ответил я.– Черт! Она помолвлена.

– Нрав – от слова «нравиться»? – поинтересовался Людвиг.

– Принцесса,– грустно сказал я,– почему вы так опрометчивы. Вспомните изречение: «Поспешный брак – долгое раскаяние». Не говоря уже о том, что мне пришлось так потрудиться, извлекая мой меч из камня ради вас.

Она рассмеялась:

– Уверена, вы найдете другую принцессу. Прощайте, сэр Ланселот.

– Прощай, милейшая Гиневра...

– Ты сказал, что не знаком с ней,– заметил Людвиг, когда мы направились к выходу с территории замка.– Откуда же ты знал ее имя?

– Она – Гиневра Смит из Джоллитауна, штат Огайо,– ответил я.– И я познакомился с ней в Нью-Йорке. А теперь едем обратно в Борнмут. Трактиры уже открыты.

– Этот замок,– сказал Людвиг, когда мы проходили под аркой,– совсем не в исправном состоянии.

– Нам, англичанам, они нравятся именно такими,– сообщил я.– Чтобы в них сохранялся аромат старины, так сказать.

– А у нас на Рейне,– возразил Людвиг,– много замков, много больших красивых замков, и они все в исправном состоянии.

К счастью, как раз у входа стояла брошенная кем-то тачка с гравием.

– Вот,– показал я,– смотри, мы тоже кое-что предпринимаем. Вернись сюда через год или два, увидишь, что замок будет выглядеть не хуже «Хилтона».

В потускневшем солнечном свете луговая зелень приобрела изумрудный оттенок; распаханные поля стали пурпурно-коричневыми. Гавань Пула озаряли розовые лучи, и летящие на свои гнезда чайки отражались снежинками в почти зеркальной глади моря. Людвиг включил еще какие-то баварские мелодии, отбивая такт по баранке за неимением кожаных шортов.

– Какой интересный день был сегодня,– заметил он, когда мы выехали на улицу, ведущую к гостинице.– Когда приедут мои родители, я повезу их смотреть замок Корф и расскажу все, что узнал.

Я ощутил легкие угрызения совести.

– Надо было купить тебе путеводитель, все запомнить невозможно.

– Я запомнил,– возразил Людвиг.

– Тебе спасибо за чудесный день,– сказал я.

– Спасибо тебе,– учтиво ответил он.

Оставив машину в гараже, мы направились пешком в гостиницу.

– Ты не забудешь таблетки, которые обещал мне? – робко справился Людвиг.

– Конечно, не забуду,– сказал я.– Я их куда-то засунул, никак не могу найти. Но завтра поищу как следует.

– Завтра – последний день,– напомнил Людвиг.– Послезавтра я уезжаю в отпуск.

– Будут тебе таблетки, даю слово.

И я нашел их, очень кстати, как показал ход событий. Возвращаясь на другой день из кино, я с удивлением увидел целую толпу людей перед гостиницей «Ройял Хайк-лифф Пэлис». Подойдя ближе, разглядел также полицейскую машину с синей мигалкой, «скорую помощь» и две пожарных машины, над которыми к небу тянулись лестницы, словно шеи диковинных доисторических зверей. По мостовой новорожденными удавами расползлись пожарные рукава. Высоко на торце гостиничного здания помещалась причина всей этой сумятицы – неоновая вывеска, которая каким-то образом ухитрилась загореться. Хотя немедленно была объявлена тревога, к тому времени, когда огонь был потушен, от вывески остались только буквы «ял», «Хай» и «лис», напоминая то ли заголовок одной из рукописей Мертвого моря, то ли имя некоего древнего китайского философа. Протиснувшись через толпу, я увидел расстроенного Людвига, который сопровождал выходящих из гостиницы дюжих пожарных и еще более дюжих полицейских. У него было такое бледное, измученное и виноватое лицо, как будто он сам поджег злополучную вывеску.

– Привет,– бодро поздоровался я.– Вижу, ты тут здорово повеселился.

Людвиг застонал.

– Ужасно! Ужасно! – судорожно вымолвил он.– Что они там натворили в номерах, выбираясь на крышу. Я чувствую себя ужасно! Завтра начинается мой отпуск.

– Но ведь ты не поджигал вывеску,– заметил я.

– Нет! Не поджигал, но это произошло в мое дежурство,– сказал он, глядя на меня страдальческими глазами.– Она загорелась, когда я дежурил.

– Весьма неосмотрительно с ее стороны,– отозвался я.– Но гостиница не сгорела, так что у тебя все будет в порядке. Пойдем, выпей стаканчик и успокойся. Или ты предпочитаешь «скорую помощь»? Она тут стоит.

– Нет-нет, спасибо,– совершенно серьезно отверг Людвиг это мое предложение.– Мне нельзя покидать гостиницу. Я должен заняться уборкой.

Когда мы позже встретились в баре, он все еще никак не мог успокоиться.

– Ты принес таблетки? – жалобно осведомился Людвиг.– Понимаешь, со всеми этими делами мне стало еще хуже.

– Черт! – воскликнул я.– Совсем забыл. Но ты не волнуйся, будут тебе таблетки. Когда ты завтра уезжаешь?

– В два часа,– ответил Людвиг таким голосом, будто на это время была назначена его казнь.

– Я собираюсь позавтракать в ресторане «Белла Виста»,– сообщил я.– Загляни туда, выпьешь стаканчик на дорожку и получишь от меня таблетки.

– Спасибо,– сказал он.– Чувствую, без них отпуск будет мне не в радость.

На другой день – я только что управился с жареной телятиной и зеленым салатом с приложением в виде отличного кьянти – в «Белла Висту» явился Людвиг с темными кругами под глазами, с нервно дрожащими руками.

– Нашел? – тревожно осведомился он.

– Нашел,– ответил я, оценивая взглядом его состояние.– А теперь садись и расслабься. Ты выглядишь так, что при виде тебя любая женщина уронит на пол свой бюстгальтер.

Я извлек из приготовленного для него конвертика зелено-черную капсулу.

– Так вот,– сказал я тоном частного врача-консультанта,– принимай в день по одной капсуле, не больше. Понял? И только в том случае, если почувствуешь, что тебе это необходимо. О'кей?

– Да! Да! – горячо произнес Людвиг, глядя на капсулу, словно на пробирный камень, способный все превращать в золото.

Я заказал бутылку вина, налил ему бокал. Он выпил залпом. Я налил еще.

– Теперь глотай капсулу,– сказал я.

– Ты уверен, что я смогу вести машину? – спросил Людвиг.

– Можешь и пить, и вести машину,– заверил я его.– На меня эти капсулы совсем не действуют. Между прочим, я только что сам принял одну.

– Отлично,– сказал он, глотая капсулу.– Понимаешь, это очень важно, потому что мне предстоит долгая поездка.

– Ясно. Можешь не беспокоиться. Будешь как огурчик. После второго бокала вина он встал и крепко пожал мне руку.

– Я так рад, что мы познакомились,– произнес Людвиг.

– Я тоже. Навести меня как-нибудь. И захвати Пенни. Я буду не против, если она уронит на пол бюстгальтер.

– Ты шутишь,– гордо заметил он.– Теперь я знаю, когда ты шутишь.

– Ладно, счастливо отдохнуть,– сказал я, и он побрел к своему «мерседесу» навстречу кратковременной свободе от гостиничных забот.

Я же допил вино и отправился в кино. Там меня ждал фильм, который я давно мечтал посмотреть. Предвкушая удовольствие, я тщательно выбрал место, покупая билет.

Погас свет, пошли титры... Дальше я ничего не помню, пока три четверти часа спустя сидящий рядом мужчина не потряс меня за плечо, прося не храпеть так громко, а то ему совсем не слышно, что говорят артисты. Я удивленно вскочил на ноги – никогда еще мне не случалось засыпать в кинотеатре! Не иначе проклятая капсула виновата, в сочетании с вином, сказал я себе.

Потом вспомнил Людвига и похолодел.

Боже мой! Несясь по дороге на встречу со своей Пенни, он вдруг уснет за рулем «мерседеса»?.. Я живо представил себе обрызганные кровью остатки автомобиля, расплющенного о дерево. Может быть, он еще не выехал?! Я выскочил из кино как сумасшедший и примчался в гараж; не сомневаюсь, что моя физиономия выглядела такой же безумной, как лицо Людвига, когда он нервничал.

– Мистер Дитрих – он уже уехал? – спросил я дежурного.

– Да, сэр, примерно с час назад,– последовал ответ. Признаюсь, я чувствовал себя отвратительно целых три дня, пока не получил из Кале открытку, которая сняла тяжкое бремя с моей души. Текст открытки гласил: «Встретил Пенни, завтра начинаем вместе счастливый отпуск». И подпись: «Твой грязный лгун Людвиг».

Кажется, есть какая-то поговорка насчет того, кто смеется последним, однако я уверен, что Людвиг никогда о ней не слышал.

Глава 6.
Суд присяжных

Речной пароход «Долорес» сломался – как и положено речным пароходам – на полпути к месту назначения у Мериады, городишки с населением в две тысячи душ на берегу реки Парана. Казалось бы, для такого прегрешения не было никаких оснований: река здесь широкая, глубокая, тихая, ровное течение ускоряло наш ход. Меня это происшествие здорово встревожило, ведь в трюме, помимо всего прочего, находились два моих ягуара, двадцать обезьян и три десятка разных птиц и рептилий. Запасы продовольствия были рассчитаны на пятидневное плавание, и серьезная задержка грозила бедой. Оба ягуара, ручные, словно котята, обладали завидным аппетитом, и надо было слышать, какой жуткий негодующий вой они издавали, если нарушалось расписание их трехразового кормления.

Я пошел к капитану, смуглому коренастому крепышу с густыми черными усами и бровями, пышной шевелюрой и ослепительно белыми зубами, благоухающему духами «Пармская фиалка».

– Капитано,– сказал я,– извините, что беспокою вас, но хотелось бы знать, сколько примерно мы можем здесь простоять. Меня беспокоит проблема корма для моих животных.

Он очень выразительно, как это умеют делать латиноамериканцы, пожал плечами и воздел глаза к небу:

– Сеньор, я ничего не могу вам сказать. Говорят, что эту распроклятую деталь в машине, которая сломалась, можно починить в городской кузнице, но я в этом сомневаюсь. Если с ремонтом ничего не выйдет, придется посылать за новой деталью в порт, откуда мы вышли.

– Вы уже распорядились позвонить туда?

– Нет.– Капитан снова пожал плечами.– Связь не работает. Говорят, наладят только завтра.

– Ладно, я отправлюсь в город, постараюсь добыть корм для моих бичо. Вы уж без меня не отплывайте, хорошо?

Он рассмеялся:

– Не бойтесь, сеньор. Знаете что, я пошлю с вами двоих индиос, чтобы помогли вам нести что добудете. Все равно им сейчас нечего делать.

Вместе с двумя выделенными мне индейцами я направился в центр города, где, как и следовало ожидать, располагался рынок. Индейцы были самые настоящие, парагвайские, щуплые, с кожей медного цвета, прямыми черными волосами и глазами цвета черной смородины. Нагрузившись бананами, авокадо, апельсинами, ананасами, четырьмя козьими ногами и четырнадцатью живыми курами, мы возвратились на «Долорес». Там я разместил припасы в трюме, отбился от попыток ягуаров затеять со мной возню и поднялся обратно на палубу, где с удивлением увидел, что на одном из ветхих шезлонгов, призванных скрашивать путешествие пассажирам, возлежит некий джентльмен. Большинство этих шезлонгов обветшали настолько, что вы опасались не то что сидеть – прикасаться к ним. Тем не менее упомянутый джентльмен ухитрился найти экземпляр, который не рассыпался под весом человека. Завидев меня, незнакомец встал, снял огромную соломенную шляпу и протянул мне руку, здороваясь.

– Дорогой сэр,– сказал он на отличном английском языке,– позвольте приветствовать вас в Мериаде, хотя эта задержка, несомненно, раздражает вас. Меня зовут Мен-тон, Джеймс Ментон, а вы, очевидно, мистер Даррелл?

Я признался, что это так, с удивлением разглядывая его. Каштановые с проседью волосы джентльмена были заплетены в косички, которые спадали до самых ягодиц, где были связаны вместе кожаным ремешком, украшенным синим камнем. Огромные усы, борода и брови не были знакомы, насколько я мог судить, с ножницами, однако отличались безупречной чистотой. Большие зеленые глаза беспокойно бегали, и весь он как-то странно подрагивал, напрашиваясь на сравнение с притаившимся в кустах возбужденным хищником.

– Так вот, дружище,– продолжал он,– я поспешил сюда, на «Долорес», как только услышал, что вы находитесь на борту, чтобы пригласить вас к себе. Я знаю, что такое эти речные пароходы – жуткая вонь, кругом машинное масло, грязь, никаких удобств, а пища такая, словно ее отвергли обитатели ближайшего свинарника. Я верно говорю?

Я вынужден был согласиться с ним. Мой пароход вполне соответствовал, а в чем-то даже превосходил его описание.

– Итак,– он показал рукой,– вон за теми деревьями находится мой дом. Чудесная веранда, восхитительные старомодные вентиляторы, похожие на голландские ветряные мельницы, сетки от насекомых, престарелая немецкая служанка, которая бесподобно готовит, а еще, дружище, самые удобные в мире гамаки, привезенные лично мной из Гайаны. Нигде не спится так, как в них, уж вы мне поверьте.

– Вы рассказываете так, что невозможно устоять,– улыбнулся я.

– Однако должен сразу признаться.– Он поднял дрожащую руку.– Мое желание видеть вас своим гостем продиктовано эгоистичными мотивами. Понимаете, здесь совершенно не с кем общаться, я говорю о настоящем общении. Люди извне тут не задерживаются. Невольно чувствуешь себя одиноко.

Я поглядел на полуразрушенный причал, на покрытую нефтяной пленкой воду, в которой плавали банки из-под пива и еще более отвратительный мусор, на тощих псов, рыскающих по берегу в поисках добычи. По пути на рынок я уже насмотрелся на обветшалые постройки и населяющих городок оборванцев.

– Да уж, вряд ли сюда манит туристов,– сказал я.– С удовольствием приму ваше приглашение, мистер Ментон.

– О, просто Джеймс, умоляю! – воскликнул он.

– Но в пять часов я должен вернуться на пароход, чтобы покормить животных.

– Животных?

– Ну да, я ловлю животных для зоопарков в Европе. У меня здесь в трюме куча зверей.

– Поразительно, какое необычное занятие! – восхитился он.

Учитывая то, что он поведал мне позднее, такая его реакция представляется мне странной...

– Пойду соберу кое-какие вещи,– сказал я.– Я быстро.

– Позвольте спросить,– поспешно осведомился он,– мне очень неловко, но у вас случайно нет виски! Понимаете, я неосмотрительно израсходовал свой запас, и в местном магазине виски кончилось, так что пополнение прибудет только с пароходом на следующей неделе. Знаю, это звучит ужасно...

Он не договорил.

– Ничего, ничего,– ответил я.– Представьте себе, именно здесь, в Парагвае, я обнаружил совсем неплохое виски с неожиданным названием «Денди Динмонт». Очень мягкий вкус. Везу шесть ящиков для друзей в Аргентине, потому что зелье под названием «Старый контрабандист», которым торгуют в Буэнос-Айресе, годится только очищать от ржавчины старую посуду. Я захвачу «Денди», скажете свое мнение.

– О, вы слишком любезны. Сейчас приведу пару индейцев, чтобы помогли нести ваши вещи,– сказал он и, дергаясь пуще прежнего под своим волосяным покровом, заковылял на берег.

Собрав кое-какое имущество, которое могло пригодиться, пока буду гостить у Джеймса Ментона, я вытащил из-под койки один из шести ящиков с «Динмонтом» и вручил их улыбающимся индейцам, ожидавшим у входа в мою крохотную грязную каюту. Как только они вышли на палубу, Джеймс ужасно засуетился. Было очевидно, что больше всего его заботит сохранность виски, он наставлял носильщиков поосторожней обращаться с «ящиком сеньора», как будто речь шла о чаше со святой водой. Всю дорогу до его дома он донимал своими указаниями гибких индейцев, которые уверенно шагали, неся на плечах божественный нектар.

– Осторожно, не споткнитесь об этот корень... А сейчас будет скользкий участок... Осторожно, ветка... Смотрите – бревно...– твердил он, дергаясь всем телом, пока мы не поднялись по ступенькам на деревянную веранду, где носильщики благополучно спустили ящик на стол.

Дом Джеймса Ментона представлял собой обшитое досками двухэтажное строение с огромными окнами, снабженными ставнями, и с упомянутой верандой вдоль всего первого этажа. Для страховки от капризов реки Парана дом опирался на толстые деревянные сваи трехметровой высоты. В саду (если слово это годится для описания зарослей перед домом) росли манго, авокадо, апельсины и локва, за которыми можно было рассмотреть поблескивающие струи Параны.

– А теперь,– произнес Джеймс, и голос его дрожал не меньше, чем руки,– совершим небольшое возлияние – с вашего разрешения, конечно. Тост в честь вашего прибытия.

С этими словами он вскрыл ящик и извлек бутылку, причем руки его дрожали так, что казалось – он сейчас выронит ее. Я осторожно разжал его пальцы и забрал бутылку.

– Странно,– сказал я,– они даже изобразили на наклейке терьера денди динмонт. Интересно, почему выбрали такую малоизвестную породу?

Я поставил бутылку на стол рядом с ящиком; хозяин дома глядел на нее как завороженный, потом вдруг вздрогнул, словно очнулся от сна.

– Анна! – крикнул он.– Анна, неси стаканы!

Из комнат донеслось какое-то бормотание, затем появилась, неся поднос с двумя стаканами, коренастая женщина с собранными в пучок седыми волосами, из которых торчал лес шпилек. Ей можно было дать и сорок, и девяносто лет; суровое лицо и холодный взгляд давали повод заключить, что часть жизни она провела в качестве надзирательницы в каком-нибудь из наименее приятных концлагерей. Анна внимательно посмотрела на бутылку с виски и на ящик, откуда бутылка была извлечена.

– Не забывайте, что говорит герр доктор,– произнесла она зловещим тоном.

– Полно, Анна,– одернул ее Джеймс.– Мистеру Дарреллу вовсе не интересно слушать всякий вздор.

Анна с ворчанием удалилась, а Джеймс свинтил с бутылки колпачок и, лихо жонглируя – причем в один момент мне показалось, что сейчас он разобьет оба стакана горлышком бутылки,– налил умеренную порцию мне и почти полный стакан себе. Я обратил внимание на то, что он левша,– факт, который неизменно озадачивает вас, когда вы видите, что человек пишет или наливает что-то «не той рукой».

– Никогда не разбавляю содовой,– сообщил он виноватым тоном.– Только портит вкус. Ну так добро пожаловать!

Я еще только поднес стакан к губам, а он уже опорожнил свой в три приема. Доковылял до кресла и упал в него, весь дрожа. Виски явно распускало его нервы, как вы распускаете старое вязание.

– Всегда говорю, что первый вечерний стакан – самый лучший,– сказал он, силясь улыбнуться со стучащими зубами.

– Согласен,– отозвался я, воздержавшись от уточнения, что еще только пять часов и до захода солнца далеко.– А сейчас пойду-ка я покормлю своих зверей и уложу их спать, а потом буду совсем свободен.

– Отлично, отлично,– рассеянно произнес хозяин, глядя не на меня, а на бутылку.

Мои подопечные, каждый по-своему, осудили меня, осыпали бранью, отчитали и отругали за то, что я на пять минут опоздал с кормлением. Впрочем, мало-помалу яростная критика бессердечного хозяина сменилась удовлетворенной работой челюстей, жующих мясо и фрукты и разгрызающих орехи.