Текст книги "Мертвая река (ЛП)"

Автор книги: Джек Кетчам

Соавторы: Лаки МакКи
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Так прошла одна неделя, вторая...

Моя рукопись превратилась в размеченное вдоль и поперек красной ручкой поле боя. Блокнот девушки-редактора разлохматился и лишился половины страниц. Когда баталии поутихли, я вернулся домой – и через несколько недель предоставил издателям ту версию «Мертвого сезона», которую вы только что прочли. Оригинал отправился в мусорное ведро.

Да, знаю. Можете даже не говорить. Я недальновидный человек, и вообще – слабак.

Но потом все снова вернулось на круги своя. Девушка-редактор посоветовалась с Марком, и они сошлись на том, что книга все еще слишком суровая. Им требовался роман с перчинкой, но отнюдь не такой, чтобы от нее читателя тошнило.

Во-первых, они захотели убрать несколько «кулинарных моментов».

Новый виток переговоров. Как итог – в издании «Баллантайн» вы не прочтете мысли беременной дикарки о том, как она поступит с останками первой безымянной жертвы, когда сварганит колбаски. Вяленые джерки из человечины? Забудьте.

Мне было безумно жаль вырезать это. Я ведь адаптировал рецепт из книги «Советы по выживанию в дикой природе». Рассуждал так: никогда не знаешь, по какой оказии такие знания могут пригодиться!

Жертвой правок стали и последующие строки о страхе как о смягчающем средстве для мяса. Полагаю, саму идею я почерпнул из замечательного романа Вардиса Фишера «Горец» – по нему в Голливуде поставили фильм «Джереми Джонсон». Я в принципе много чего узнал у Вардиса – и, сдается мне, все это чистая правда. Когда ты напуган до смерти, мясо твое волей-неволей размягчается.

Меня попросили убрать некоторые подробности убийства Джима, парня-красавчика Карлы. Как итог – из текста в издании «Баллантайн» не сразу становится ясно, что с ним, в принципе, сделали. «Под нож» попало и описание варки обритой головы с выколупанными глазами; а еще редакторам ужасно не понравилась сцена, где Лоре сначала насаживают на крючок язык, а затем – отрезают его и съедают. Я сначала уперся – это ведь людоеды, а не кисейные барышни! Вы вообще видели, что львы делают с антилопами?..

Но оборона моя не продлилась долго. Режем, кроим, расшиваем!

Меня попросили – уж не знаю почему! – убрать уточнение, что мальчик, запертый каннибалами в клетку, лежит в луже собственной рвоты, и тот момент, где Мардж плюется огрызком члена одного из каннибалов. Читая книгу в издании «Баллантайн», впору решить, что она его проглотила.

Да, я пошел на все эти сокращения. Это все пустяки. Был ведь другой момент, где наши с редакторами взгляды не совпадали едва ли не катастрофически. Речь идет о правках на последних пяти – или около того – страницах рукописи. И я рад сообщить, что теперь, наконец, после стольких лет, сам кое-что выбросил. Если вы читаете книгу не в первый раз – вы, вероятно, уже и сами все заметили.

«Мужчине, Нику, все же было легче; дырку в груди придется, конечно, заштопать, но он, похоже, все же выкарабкается – слава богу, никакие внутренние органы не задеты». Этих строк больше нет.

Равно как и этих:

«Рядом с ней лежал без сознания Ник.

– А он тоже поправится?

– Он потерял много крови, но, думаю, все будет в порядке.

– Хорошо».

Ну и в откровении шерифа Питерса: «А я-то, старый мудак, чуть было не пристрелил его», «чуть было не» тоже больше нет.

Верно. Они заставили меня спасти Ника. А я хотел, чтобы он умер.

И это, помнится, было нелегко.

Сначала я наотрез отказался. Само это предложение вывело меня из себя. По моей задумке, Ник – образ парня, выказывающего героизм и преданность такого уровня, какого он за собой и не подозревал; но в самый последний момент, когда все его усилия должны были окупиться, прибывают спасательные отряды и... бац! Убивают его по ошибке, черт бы их побрал.

Говорите, точь-в-точь как в «Ночи живых мертвецов»?

Разумеется! Помню, как смотрел этот фильм в первый раз – и как жестокая развязка меня буквально опустошила. В своей книге я хотел достичь того же эффекта. На что, само собой, и указал редакторам из «Баллантайна». Оказалось, ни та девушка, ни Марк не видели «Ночь живых мертвецов» – с тем же успехом я мог воззвать к ним на древнекельтском. Да и потом, зачем ориентироваться на малобюджетное кино, сляпанное на скорую руку? У нас тут на кону бестселлер!

Да, эти двое обернули мои собственные рассуждения против меня.

– Этот парень, Ник, – сказали они, – прошел через сущий ад. Он должен выжить.

– Должен?

– Читатели захотят, чтобы он спасся.

– Конечно, захотят! Я и сам бы хотел! К концу романа я практически полюбил этого парня. Но кого волнует, чего хотят читатели? Логика книги такова, что ему конец!

Молчание.

Я пустился в рассуждения о том, что смерть Ника имеет решающее значение – как тематически, так и драматургически. Именно об этом говорится в книге. Что жизнь такова. Что мир таков. Сегодня вы – король Уолл-стрит, а завтра – труп под колесами рейсового автобуса. Сегодня вы влюбляетесь, а завтра приходят новости: у вас рак, или Альцгеймер, или обе напасти разом. Почему Карла, сильная сестра, гибнет страшной смертью в первой половине, а хилая Мардж выживает? Никто не знает. Ирония судьбы, случайность, «карты так легли», несуразное стечение обстоятельств – в этом, черт побери, весь смысл!

Я бился с ними, бился...

И проиграл.

Ну и пусть. В конце концов, это мой первый роман. Без уступок – никуда.

Да и потом, мне пообещали, что если я буду послушным мальчиком, книга эта меня прославит. Мне много чего пообещали, а по итогу... ну, вы все и так знаете.

Сперва отказались от идеи напечатать рекламные постеры для магазинов.

Потом на обложку вместо потрясного рисунка отсеченной женской руки утвердили простой «черный фон» с единственной капелькой крови.

Потом «Баллантайн» отказался от всякой рекламы в принципе... потом – от продажи прав на печать в Британии... потом – даже от идеи распространить в Британии собственное издание. А потом я и сам смекнул, что они не собираются «удержать» книгу и в местных, американских книжных магазинах. «Барнз энд Нобл» неподалеку от моего дома распродал дюжину экземпляров за считаные дни, а больше им и поставлять не стали. В «Баллантайн» стали заниматься тем, чтобы замять весь этот неприглядный случай. Зазвонили телефоны – генеральный директор «Рэндом Хаус», «материнской» по отношению к «Баллантайну» конторы, получил выговор в еженедельнике «Вилладж Войс» за «публикацию брутальной порнографии». Так «Мертвый сезон» превратился в конфуз.

Симпатичная девушка-редактор, чьего имени я не запомнил, перестала отвечать на мои звонки. Марк Яффе уволился из издательства.

На протяжении многих лет я прикидывал в уме, как разгромила бы роман, скажем, «Паблишерз Рау», если бы я настоял на своем и в печать пошла именно эта версия – со всеми рецептами, отрезанными языками и прочими радостями.

Держу пари – Боб Блох, эта шутка для тебя! – они бы там язык проглотили в приступе праведного гнева.

Для меня смерть Ника – тот особый ингредиент, что делает роман ужасов поистине ужасным. Только подумайте, кто остался в конце этой жуткой ночи! Искалеченная духовно и физически женщина, обретшая в себе холодную силу, видевшая и делавшая то, что никто никогда не должен видеть и делать, – и Питерс, порядочный служака, убивший сразу двоих невинных гражданских. И из этих двоих один проявил беспрецедентную волю и выдержку. Такое навсегда западает в память, отдается в сердце.

Убив Ника, я хотел обличить суровый реальный мир, где никто никогда взаправду не выигрывает.

Если бы Ник уцелел, осталась бы надежда. Может, они с Мардж сошлись бы.

Но Ника нет, и ей нужно как-то жить дальше. Справляться самой.

Похоже, именно в этом месте я преступил в глазах «Баллантайна» последнюю черту. Предложенный мной исход был выше их редакторских сил.

Я, к слову, внес еще одну правку – для британского издания в мягкой обложке.

В самом конце Мардж, лежа в машине «Скорой помощи», размышляет сквозь эффект от обезболивающих о том, являются ли люди, спасающие ее, парамедиками или врачами. Она думает: «Надеюсь, все-таки врачи».

Через несколько месяцев после публикации книги я получил письмо от поклонника. Он сказал, что ему очень понравилось прочитанное. И все бы было вообще замечательно, если б не эта строчка под самый конец.

Упомянув, что как раз таки парамедиком и работает, парень заметил, что в ситуации Мардж ей было бы гораздо лучше оказаться в руках обученной бригады «Скорой помощи», а не с толпой врачей. Я заинтересовался вопросом – и он, конечно, оказался прав. Упс... Кое-кто плохо подготовился к уроку. Я написал ему в ответ, что дико извиняюсь, поблагодарил за то, что он обратил внимание на ляп, и пообещал, что, если книга когда-нибудь выйдет в другом издательстве, я исправлю его. В 95-м со мной связались британцы из «Хэдлайн», и я все поправил. Мой редактор там, Майк Бейли, посмеялся, когда я рассказал, почему хочу внести изменения.

Сказал – конечно, никаких проблем. Принято.

Безо всяких переговоров.

Джек Кетчам

Январь 1999 г.

Перевод: Григорий Шокин

Была абсолютно дикая ночь, завывал холодный ветер, за окном шел снег, когда я услышал стук в дверь. Негромкий стук. Почти нерешительный, мягкий. Вежливый...

В качестве вступления

На странице сто восемьдесят шестой моего романа «Она просыпается» группа из семи человек, местных жителей и туристов, сидит за столиком в таверне под открытым небом на греческом острове Миконос, пьет слишком много вина и нервно закусывает мезе, обсуждая свою... э-э... ситуацию.

Они ждут, когда упадет топор.

Каждого из них посещает и серьезно терроризирует дух мертвой женщины, бывшей возлюбленной одного из них, случайно убитой его рукой – странной страстной красавицы-шизофренички при жизни, а теперь перевоплотившейся, что вполне уместно, в древнюю греческую богиню, единую в трех лицах – Селену, богиню луны, Артемиду, богиню охоты, и Гекату, богиню преисподней а также магии и колдовства. На самом деле она занимается тем, что воскрешает мертвых и подчиняет себе диких обитателей острова, чтобы те выполняли ее приказы – хотя никто из сидящих за столом пока об этом не догадывается. Но это случится. И на Миконосе, и на соседнем острове Делос, легендарном месте рождения богов, куда им предстоит бежать и где они встретят свою судьбу.

Среди них есть человек по имени Джордан Тайер Чейз, единственный, кто имеет хоть какое-то представление о том, что здесь может происходить. Чейз – экстрасенс, причем с детства, и знает, что по какой-то причине его вызвали в это место именно в это время, по какой причине – он не знает, но понимает, что, вполне возможно, его ведут к гибели. Он смирился с этим. Зов был настолько силен...

Большинство писателей любят экспериментировать. Это помогает сделать работу интересной, а текст – свежим. В романе «Она просыпается», моей четвертой книге, я экспериментировал с историей внутри истории, чего раньше никогда не пробовал, с рассказом в рамках основной части романа, у которого были бы связные начало, середина и конец, который мог бы стоять отдельно, но при этом проливал свет на историю и характер Чейза и на то, как он впервые обнаружил свой прекрасный и страшный дар. Я думал о чем-то вроде замечательного монолога Роберта Шоу в фильме «Челюсти» в ночь перед финальной схваткой с акулой, о судьбе экипажа американского корабля «Индианаполис» в кишащем акулами море – темном, мрачном затишье перед бурей.

Это не сработало. К тому времени я набрал довольно быстрый темп в книге, а рассказ только замедлял его. Жутковатый монолог Шоу длился всего несколько минут экранного времени. А история Чейза растянулась почти на двадцать страниц. Этому не было оправдания. Рассказ не имел никакого значения для освещения различных ситуаций моих персонажей, даже Чейза. Поэтому я изъял его из романа. Я понял, что он вряд ли мне пригодится, поэтому даже не потрудился сократить или переработать его.

Однако я его сохранил.

Я просматривал старые бумаги, и вот она, уже совсем забытая, – пачка пожелтевшей бумаги. Я прочитал рассказ от начала до конца, и он меня удивил. В романе он был лишним. Но это не означало, что его можно просто выбросить.

И, перечитывая его, я вспомнил, что в течение многих лет после этого я сохранял определенную привязанность к этой истории и некоторое сожаление о том, что я не смог вписать ее в роман. Вот почему я так долго держался за нее. С одной стороны, «Она просыпается» – единственный мой роман о сверхъестественном, и мне нравилось, как история возвращает читателя к ужасам реальности. В ней Чейз – начинающий экстрасенс, да, но антагонист, с которым он сталкивается, вполне возможен в реальном мире, он полностью человек, не обладающий никакими сверхъестественными способностями. На самом деле – и это вторая причина, по которой мне понравилось это произведение, – она прямо и вполне осознанно заимствована из моего первого романа «Мертвый сезон». Немая зловещая младшая сестра моей свирепой группы каннибалов на побережье штата Мэн. Ближайший к ферме отца Чейза город – Дэд-Ривер, как и в «Мертвом сезоне», только здесь это чахлое северное побережье можно наблюдать в основном зимой. Городской шериф – это шериф Питерс, который появляется лишь на мгновение. Маленькая девочка в рассказе олицетворяет единственную уцелевшую из моего первоначального клана одичавших, которая появится со своей совершенно новой семьей людоедов в сиквеле «Потомство», написанном через десять лет после оригинала, хотя действие происходит примерно за тридцать лет до оригинала, где-то в начале 1950-х годов.

Вы еще не запутались? Могу только попросить прощения и сказать, что иногда корни того, что представляешь себе в этом деле, запутаны даже для самого писателя.

В любом случае, тем, кому интересно, что осталось за рамками первоначального плана романа «Она просыпается» или тем, кто ищет большего в «Мертвом сезоне», я предлагаю рассказ «Дитя зимы». Надеюсь, он вполне самостоятелен, без какой-либо книги, подтверждающей его притязания на несколько минут вашего внимания. Я переработал вычеркивания и вписывания, а также многочисленные вставки – все это было напечатано на пишущей машинке! – чтобы придать рассказу окончательную форму, но в остальном он остался таким же, каким был в 1988 году, к лучшему или к худшему. Мой изгой, мой сирота в снегах.

– Дж. Кетчам, Декабрь 1996 г

Джек Кетчaм

«Дитя зимы»

В ту зиму мой отец был уже немолод, ему было пятьдесят пять. Но он все еще был большим и сильным и, вероятно, мог бы проработать еще лет десять, если бы не травма спины. Лесозаготовительная компания сократила его до клерка, вероятно, потому, что он был одним из немногих людей на лесозаготовках во всем северном Мэне, кто мог сложить шестизначные цифры и при этом отличить березу от тополя. Однако ему это не понравилось, и я думаю, что единственной причиной, по которой он остался, была земля.

Нам принадлежало тридцать два акра, большая часть которых была покрыта жестким кустарником и усеяна голыми скалистыми вершинами, но некоторые участки были первоклассными. Мы жили там одни, он и я. Моя мать умерла два года назад в разгар зимы точно так же, как и моя младшая сестра Джун, всего за несколько недель до нее, от пневмонии. У обеих были больные легкие.

Итак, мы остались вдвоем на всей этой земле, ближайшие соседи – в шести милях к востоку, за Хорскилл-Крик, за холмами, на полпути к Дэд-Ривер, на полпути к морю. И снова наступила зима, а мы пережили еще только одну зиму с тех пор, как умерли моя мама и Джун, и первый большой снегопад напомнил нам об этом.

Если депрессия может убить человека, то у моего отца в тот сезон были большие проблемы.

Ему было чем заняться. Дело было не в этом. У него была работа – он ежедневно делал отчеты после того, как подвозил меня к школе, или всякий раз, когда ему удавалось добраться до города в плохую погоду, передвигаясь на полноприводном автомобиле по изрытым колеями дорогам. Еще ему надо было заботиться о нас двоих и нашей гончей Бетти, а также о нашей паре меринов. Когда у него было свободное время, он охотился с ружьем на кроликов или перепелов, или же его можно было увидеть за рабочим столом в сарае рядом с переносным обогревателем, на том, что мы называли нашей верфью.

К тому времени судостроение в штате практически сошло на нет, поскольку огромные леса погибли из-за чрезмерной вырубки и недостаточного планирования, но было время, когда из нашей высокой белой сосны изготавливались сотни мачт и рангоутов, из нашего дуба – ребра жесткости, из ясеня – крепеж, из нашей желтой сосны – обшивка. Во время Второй мировой войны штат Мэн строил подводные лодки и эсминцы по одной в месяц.

Мой отец увлекся кораблями, когда рос в Плимуте, и в свободное время делал их модели – хобби на всю жизнь. Я время от времени помогал ему. Или пытался. У него это хорошо получалось, он был дотошен и терпелив, и я пожинал плоды. Моя спальня была полна его готовых работ. У меня были баркасы, галеры, клиперы, колесные пароходы. Была модель знаменитого «Клермона» Фултона и «Океаника» компании «Уайт Стар».

Моя мать часто говорила, как бы она хотела поплавать на любом из них.

Я мог часами смотреть на эти полки, представляя себе корабли на полном ходу или в шторм. И если моей матери так и не удалось поплавать на одном из них, то мне довелось, и не раз.

Но теперь было видно, что и это его не радует. Он любил поговорить со мной во время работы, рассказывая, как точно одна деталь подходит к другой, о том, как он приспосабливает фанеру для работы с желтой сосной, о соединениях и фурнитуре. Он шутил о неуклюжести своих рук. Его руки были далеко не неуклюжими. Но сейчас он работал молча. Его корабли были на службе у какого-то бесконечно более печального импульса, гораздо более одинокого, чем прежде.

Большую часть времени я там даже не появлялся.

Я знаю, что к январю я уже волновался за него, как это свойственно детям. Я плохо реагировал. Неуверенность в себе привела меня к разочарованию. От неудовлетворенности я злился. Я доставил ему очень много хлопот. Мне было страшно.

Мой отец должен был быть открытым, уравновешенным, непринужденным. Скалой. А не молчаливым и замкнутым, каким он был сейчас. Я начал плохо спать. Когда я ложился, мне всегда казалось, что в шкафу что-то есть. Помню, как однажды ночью подкрался к шкафу с моделью испанского галеона в руке, чтобы проткнуть или разбить все, что там было, распахнул дверцу и с облегчением и недоумением уставился на свой обычный повседневный беспорядок.

А в феврале на нас обрушился самый сильный снегопад за последние годы. Снег лежал над моей головой на равнине и над его головой, стелился у стен дома и сарая яркими хрустальными волнами. Он был мягким и рассыпчатым, так что, пытаясь идти, вы утопали в нем. Школа была закрыта на неопределенный срок. Добраться до работы по нерасчищенным дорогам было невозможно. Поэтому отец всю ту неделю оставался дома, проводя большую часть времени за сборкой трехфутовой модели линкора «Монитор», который разгромил «Мерримак» Конфедерации во время Гражданской войны и стал первым успешным броненосцем американского флота. Даже наша сука Бетти не захотела выходить на улицу в такой снег, хотя обычно гуляла в любую погоду. Правда, в то время она была беременна, так что, возможно, это тоже сыграло свою роль.

Это было прекрасно, столько снега, и поначалу было приятно просто смотреть на него. Все знакомые очертания смягчились, переливались белым, сверкали на солнце или под звездами.

Снег был прекрасен – и в то же время сковывал.

Он сократил наш мир до пяти маленьких комнат, сарая и расчищенной дорожки между ними. Холод не давал снегу растаять. И каждую ночь он шел опять, чтобы заманить нас в еще большую ловушку.

На третий день я, кажется, немного сошел с ума. Я размышлял и топтался на месте. Насколько я понимал, «Монитор» был мусором, а мой отец – дураком, раз возился с ним. Для меня он выглядел как скучная плоская сигара с башенкой наверху. Я почти не разговаривал с отцом. Я едва притронулся к ужину. А перед самым отходом ко сну я поймал его взгляд, оторвавшийся от журнала, и почувствовал себя таким виноватым, как никогда в жизни ни до, ни после этого. Потому что этот человек явно страдал. Я заставил его страдать. Как будто он и так не был несчастен той зимой без моей матери и сестры. Одного злобного маленького ребенка, последнего, кто остался у него в семье, было достаточно, чтобы он проделал весь оставшийся путь в пустоту.

Это было именно то, чего я хотел. И теперь я это получил.

Теперь настала моя очередь страдать.

Я сидел на кровати, размышляя, как мне загладить свою вину перед ним, пытаясь собраться с духом, чтобы пойти извиниться. Я думал о матери и сестре и понимал, что он был таким же одиноким и несчастным, как и я. Возможно, даже больше.

Я вел себя как маленький засранец, и знал это.

Мне захотелось плакать.

Я все еще пытался подобрать нужные слова, набраться смелости выйти и что-нибудь сказать, когда услышал стук в дверь.

Негромкий стук. Почти нерешительный, мягкий. Вежливый. Это было странно, потому что ночь была абсолютно дикой, завывал холодный ветер, за окном шел снег, так что завтрашний день должен был повторить сегодняшний по погодным условиям, и вот этот стук в дверь, словно сосед пришел в гости ярким солнечным летним днем. Я услышал, как отец встал с кресла и пересек комнату, услышал, как открылась дверь, а затем раздался его взволнованный голос, хотя я не мог разобрать слов. Услышал топот ног и рычание нашей беременной собаки Бетти, Услышал, как отец шикнул на нее, а затем дверь захлопнулась.

Я сел в кровати, и причиной тому был хлопок двери, – внезапно я испугался. Как будто то, что было снаружи, что изолировало нас той зимней ночью, теперь было внутри с нами, и закрытие двери сделало это окончательным. Я инстинктивно понимал, что, что бы это ни было, оно никуда не денется, и это тоже пугало меня. Это был первый раз в моей жизни, когда у меня возникло ощущение чего-то, но я сразу понял, что это было совершенно истинное чувство, такое же, как любое другое, как зрение, вкус или осязание, и на мгновение его внезапное присутствие в моей жизни ослепило меня. В своем воображении я видел что-то темное, движущееся по лесной подстилке, что-то живущее и принадлежащее этому месту, человеческую фигуру, до сих пор принадлежащую лесу.

Но не здесь.

* * *

Я был еще мальчишкой. Я не понимал.

Я услышал, как отец зовет меня, и вышел из спальни, зная, что дрожу не только от холодного воздуха, окутывающего мои ноги. Собака снова зарычала, низко и ровно. На этот раз отец проигнорировал ее. Он был полон решимости, его глаза быстро скользили по девочке, стоявшей перед ним, когда он отряхнул ее, накинул на нее одеяло и осторожно подвинул к огню.

Она была ужасно бледная.

На вид ей было лет одиннадцать-двенадцать, у нее были светло-каштановые волосы и большие зеленые глаза. На ней было грязное шерстяное пальто поверх тонкой белой хлопчатобумажной блузки и выцветшей юбки из набивной ткани с цветочным рисунком, доходившей до щиколоток, и пара старых галош, которые, казалось, почти примерзли к ее ногам. Мой отец поставил ее так, чтобы ее ноги были обращены в сторону от огня, чтобы они не слишком быстро нагревались. Ее лицо, запястья и кисти рук были перепачканы грязью.

– Включи плиту, Джорди, – сказал он. – Поставь греться воду.

Я сделал, как он сказал, пока он растирал ей руки и ноги. Девочка просто сидела и молчала. Потом, стоя на кухне у плиты, она посмотрела на меня так, словно заметила впервые.

Помню, я подумал: Вот человек, который, вероятно, чуть не умер там, – и это поразило меня, потому что ее лицо ничего не выражало – ни страха, ни боли, ни облегчения. Ее лицо напоминало ровную поверхность пруда в безветренный день. Как будто она вышла на прогулку и вернулась в какое-то знакомое место, как и ожидалось.

Когда вода нагрелась, отец налил немного в миску и теплой влажной салфеткой вытер ей лицо и руки, затем велел мне снова поставить чайник и заварить чай. К тому времени ее лицо немного порозовело. Бетти перестала рычать. Она лежала в углу у штабеля дров, выглядя сильно беременной, скорбной и какой-то неуютной в своей шкуре. Девочка придвинулась поближе к огню и потягивала чай, пока отец медленно возился с калошами, протирая их теплой тканью, а затем понемногу снимая их с нее.

Я слушал, как он спрашивал ее имя, откуда она, как долго она здесь, есть ли поблизости ее родители. Она не отвечала, и через некоторое время он перестал спрашивать. Она просто смотрела на него спокойно, ничего не выражающим взглядом и дрожала, время от времени поглядывая на меня или собаку, и не издала ни звука или крика, хотя то, что делал мой отец, должно быть, причиняло ей боль. Под толстыми шерстяными носками ее ноги посинели от холода. Он постоянно протирал их теплой влажной тканью, и через некоторое время они стали выглядеть лучше.

Мы оба изрядно устали к тому времени, когда увидели, что ее голова начала клониться, а глаза закрываться на все более и более продолжительное время, поэтому я испытал облегчение, когда отец поднял ее, отнес в мою комнату и положил на кровать моей сестры.

– Мне нужно снять с нее мокрую одежду, – сказал он. – Подожди снаружи несколько минут, и я позову тебя, когда буду готов.

Его тон был мягким и непринужденным. Очевидно, меня простили за мое плохое поведение. Более того, его голос звучал так, как будто, по крайней мере, на данный момент, он сбросил свою депрессию, как змеиную кожу.

Когда он позвал меня обратно в спальню, девочка спала под тремя слоями одеял. Он одел ее в мою пижаму. Я не возражал. Я был только рад, что отец снова вернулся, и пусть это продлится долго.

– Пижама слишком короткая, – сказал он, – но моя была бы слишком длинной. Не думаю, что это имеет значение. Выключи свет, ладно?

– Конечно, папа.

Я забрался в свою постель. Он наклонился и поцеловал меня перед сном.

Я долго сидел в темноте, слушая шум ветра в березе прямо за моим окном и знакомую скрипучую тишину дома, думая об этом странном новом человеке, спящем рядом со мной в постели моей покойной сестры, так близко, что можно было до нее дотронуться.

Когда я проснулся на следующее утро, она сидела и смотрела на меня своими большими зелеными глазами, ее губы слегка приоткрылись, длинные тонкие руки были сложены на коленях. И сначала я подумал, что это моя сестра, настолько похожей была поза. Потом я окончательно проснулся. Она рассмеялась.

Смех был застенчивым, девичьим и каким-то образом, не знаю почему, оскорбительным для меня. Для меня он прозвучал как звон бьющегося стекла.

* * *

Бетти выбрала этот день, чтобы выбросить свой помет.

Я помню, как наблюдал за ее борьбой с первым щенком. Два других дались легко, но первый шел тяжело. Она скулила и закатывала глаза, лежа на коврике у камина, пока мы с отцом ждали с очередной кастрюлей воды и мочалкой. Девочка тоже наблюдала за происходящим, сидя в кресле-качалке с прямой спинкой, одетая в одну из старых фланелевых рубашек отца, которая доходила ей до колен. Она съела на завтрак три яйца, шесть ломтиков бекона и четыре тоста и выглядела ничуть не хуже, чем вчера, когда пережила бурю.

Но она по-прежнему молчала. Отец снова попытался расспросить ее за завтраком, но она улыбнулась, пожала плечами и убрала еду. Позже он отвел меня в сторону.

– Думаю, у нее замедленная реакция, Джорди. Хотя трудно сказать. Вероятно, она через многое прошла.

– Откуда она взялась?

– Не знаю.

– Что мы будем с ней делать?

– Телефон все еще не работает. Мы мало что можем сделать, кроме как держать ее в тепле, сухости, кормить и смотреть, что произойдет, когда погода изменится.

После завтрака он повел нас в сарай, чтобы показать, как продвигается работа над «Монитором», думая, что, возможно, это заинтересует ее. Но это было не так. На самом деле она выглядела так, как будто корабль или корабли вообще вызывали у нее какие-то плохие ассоциации, и я помню, как подумал, что море не для нее, помню, что подумал о лесе, а она вышла погладить лошадей. Модели в моей комнате ее тоже не интересовали. За все время, что она была с нами, она ни разу к ним не притронулась. Как и к журналам, которые ей давал отец. Большую часть времени она просто сидела и смотрела на огонь или на собаку, покачиваясь и ничего не говоря.

Все щенки были прекрасны, а один из них, первенец, был действительно красавцем – кобель с густым красно-коричневым мехом, черной маской вокруг глаз и белой звездочкой посреди лба. Две другие были суками, коричнево-белыми в крапинку, симпатичными, как и любой щенок, но более или менее обычными. Кобель, однако, был действительно чем-то особенным. Мы решили оставить его у себя, а сук раздать, когда придет время.

Рано вечером того же дня мы с отцом возились с лошадьми в сарае, отец скреб их быстрыми короткими движениями, а я чистил и передавал ему скребки. Мы накормили их и напоили. В сарае было так холодно, что, если отец не работал с включенным обогревателем над «Монитором», вода замерзала. Поэтому приходилось часто менять ее.

Мы открыли дверь, и первое, что услышали – скулеж Бетти. Вошли в гостиную и увидели перед ней на полу мертвого кобелька, его плоть была наполовину съедена от задних лап до середины живота. Бетти облизывала его, выглядя виноватой и подавленной.

– Иногда они так делают, Джорди, – сказал отец. – Я знаю, что это тяжело. Но, видимо, с ним было что-то не так, чего мы не заметили. Собаки как-то чувствуют это. Они не хотят, чтобы их щенки росли больными.

Слезы текли по моим щекам. Отец привлек меня к себе и обнял, и через некоторое время мне стало лучше, и он отпустил меня и пошел на кухню за газетами, чтобы убрать беспорядок. Бетти все еще облизывала голову щенка, как будто она только что родила его, как будто это могло оживить его.

Я обернулся и увидел девочку, стоящую позади меня, и помню, как таращился на нее, подзадоривая ее улыбнуться. Она не улыбнулась. Она просто смотрела сквозь меня, как будто меня там не было, наблюдая, как Бетти вылизывает щенка. И я не знал, правда это или нет, что у Бетти было какое-то чутье насчет щенка, как сказал отец, но я точно знал, что у меня было чутье насчет девочки и что с собакой все было бы в порядке, если бы ее здесь не было. Я не знал, что она сделала, но что-то такое было.

И в ту ночь я позаботился о том, чтобы она первой легла спать.

* * *

Однако привыкнуть можно ко всему, даже к затянувшемуся недоверию, особенно если ты ребенок. Сердце моего отца открылось для нее, и я ничего не мог поделать, чтобы изменить это. Я ясно дал понять, что мне не нравится эта девочка, и я не доверяю ей, но мой отец сказал, что нужно подождать.