Текст книги "Ангелы Опустошения"

Автор книги: Джек Керуак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

80

Изумляя меня уже тем каков он, еще больше изумляет меня Рафаэль возвращаясь со своей рукописью в руках, со двора, где молчаливо изучал деревья, и говорит: «У меня листок в памфлете» – Коди, трактующий и не верящий, слышит как тот это говорит, но я замечаю взгляд которым он оделяет Рафаэля – Но ведь это два разных мира, Урсо и Поумрей, оба их имени значат то что некогда могло быть «Casa d’Oro», что было б не грубее «Корсо»,[64]64
  Золотой Дом (исп.) и cazza duro (um.)  – крепкий хуй.


[Закрыть] но здесь у нас Итальянский Сладкоголосый Певец против Ирландского Брабакера – тресь – (это по-кельтски, мореное дерево трескающееся в море)  – Рафаэль говорит

–  Джеку-то надо лишь сочинять безразличные попевки и быть никудашним гаммельнским крысоловом,  – такие вот песни от Рафаэля.

–  Ну если он такого хочет чек чек чек,  – доносится из Коди как из машины немузыкально непевуче —

Рафаэль же поет:

–  Ты! мои тетушки всегда предупреждали меня о тебе Поумрей – говорили они мне не ходить в Нижний Ист-Сайд —

–  Рыг

Так они и сражались взад и вперед —

Тем временем милый и кроткий Иисусов Отец Иосиф, Кевин с Иосифовой бородой, улыбается и слушает и весь вокруг и скорчившись на полу, садится.

–  Что думаешь, Кевин?

–  Я думаю что гадкий день завтра будет если я не найду эти чертовы права.

Коди врубается в Кевина, еще бы, врубался в него много месяцев, как собрат по ирландскому отцовству возможно так же как и собрат-кошак – Коди въезжал и выезжал из их дома питаясь там сотни тысяч мириад раз, принося с собой Истинный Закон – Коди теперь зовут «Проповедником» его назвал так Именователь, Мэл, который зовет Саймона Дарловского «Русским Психом» (так оно и есть) —

–  А где нынче старина Саймон?

–  О мы его подберем сегодня днем около пяти,  – тараторит Коди как ни в чем не бывало.

–  Саймон Дарловский!  – орет Рафаэль.  – Что за безумный кошак!  – И то как он произносит безумный, безу-умный, по-настоящему, по-восточному – в натуре чокнуто и странно слышать от балтийских кошаков с задворок – в натуре гнилой базар… как слышишь пацанву ботающую по фене на газовых заводах возле свалок старых покрышек – «Он обезумел», поднося руки к голове, затем сшибая и ухмыляясь, придурковато, странное маленькое робкое отсутствие гордости в Рафаэле, который тоже сидит на полу теперь скрестив ноги, но так словно он и свалился туда.

–  Странный странный мир,  – говорит Коди немного вышагивая в сторону затем разворачиваясь на пятках и возвращаясь к нашей группе – Чеховский Ангел Молчания опускается на всех нас и мы все становимся смертельно тихи и слушаем хмм дня и шшш тишины, и в конце концов Коди кашляет, чуть-чуть, произносит «Хнф – хаф» – указывая, своими глубокими затяжками, на индийскую тайну – Что Кевин и признает типичным нежным взглядом снизу вверх на Коди взглядом удивления и изумления, прямо из своего разума голубоглазым ясным ошеломлением – которое Коди тоже видит, прищурив теперь глаза.

Пенни по-прежнему сидит (и сидела) в формальной позе Будды все эти полтора часа разговоров и мысли – Психов куча – Мы все ждем что будет происходить дальше. Это по всему миру так только в некоторых местах выдают профилактические средства, а в некоторых говорят по делу.

У нас нет ноги на которой можно стоять.

81

Это всего лишь история мира и того что в нем произошло – Мы все спускаемся в главную усадьбу Кевина и к его жене Эве (милая сестренка зеленоглазая босоногая длинноволосая красавица) (которая позволяет крошке Майе бродить голышом если той хочется, что Майя и делает, бурча «Абра абра» в высокой траве) накрывается большой обед но я не голоден, а по сути объявляю слегка назидательно «Я больше уже не ем когда не голоден, я научился этому на горе» поэтому разумеется Коди с Рафаэлем едят, прожорливо, меля за столом языками – Пока я слушаю пластинки – Потом после обеда Кевин опускается на колени на свой излюбленный плетеный соломенный коврик извлекая хрупкую пластинку из ее луковой шелухи бумажных нежностей в белом альбоме, этот парень самый совершенный индус на свете, как Рафаэль его наставляет, они к тому же собираются слушать Григорианские Распевы – Это кучка священников и монахов которые поют прекрасно и по канону и странно все вместе под старую музыку что старше камней – Рафаэлю очень нравится музыка особенно музыка Возрождения – и Вагнер, когда я встретил его впервые в Нью-Йорке в 1952-м он вопил «Всё без разницы кроме Вагнера, я хочу пить вино и топтаться в твоих волосах!» (девчонке по имени Жозефина) – «На хер этот джаз!» – хоть он и регулярный хепак и должен любить джаз и по сути весь ритм его происходит из джаза хоть он этого и не знает – но в его характере есть махонькая Итальянская Птичка которая не имеет ничего общего с модерновыми какофоническими трах-битами – Что же до Коди он любит всю музыку и великий знаток ее, первый раз когда мы поставили ему индийскую музыку индусов он сразу же ухватил что барабаны («Самый тонкий и изощренный бит на свете!» говорит Кевин, а Кевин и я даже рассуждали дала ли что-нибудь Дравидия темам индусов-ариев)  – Коди ухватил что мягкие тыквы, мягкие барабаны, мягкие ручные барабанчики с донышками звонкими как чайники это просто барабаны с ненатянутыми кожами – Мы крутим Григорианские Распевы и снова индийскую музыку, всякий раз когда ее слышат две дочурки Кевина они начинают счастливо щебетать, они слушали ее каждый вечер всю весну (до этого) когда приходила пора ложиться спать из большого настенного динамика хай-фая (с задней стороны) выходящего и ревущего прямо на их кроватки, змеиные флейты, заклинательные духовые, мягкокожие тыквы и изощренный древний барабанный бит Африки-смягченной-Дравидией, а превыше всего индус давший обет молчания и играющий на Арфе старого мира с целыми ливнями невозможных уносящихся в небеса идей от которого Коди просто остолбенел а остальные (вроде Рейни) (во время большого сезона Бродяг Дхармы который у нас был до того как я уехал) обторчались до беспамятства – И вверх и вниз по тихой маленькой асфальтированной дороге можно слышать как хай-фай Кевина громыхает тихие песнопения Индии и высших готических священников и лютней и мандолин Японии, даже китайские непостижимые пластинки – Он устраивал те прошлые вечеринки где во дворе раскладывались большие костры и несколько участников церемонии (Ирвин и Саймон Дарловский и Джарри) стояли вокруг него совершенно голые среди изощренных женщин и жен, беседуя о буддистской философии с самим главой Азиатских Исследований, Алексом Аумсом, которому положительно было до лампочки и он лишь потягивал винцо да твердил мне «Буддизм это значит узнавать как можно больше людей» —

Теперь полдень и обед окончен, несколько пластинок, и мы отваливаем обратно к городу, с моими старыми рукописями и одеждой которые я оставил в деревянном ящике в погребе у Кевина – Я должен ему 15 долларов с предыдущей Весны поэтому подписываю ему пару своих аккредитивов из Седро-Вулли и он по ошибке (в погребе) (и кротко с грустными глазами) протягивает мне обратно смятую горсть долларовых бумажек, четыре, одной не хватает, причем я ни за что в жизни не могу ему об этом сказать – Поскольку Кевин к этому времени уже обдолбан (обеденным вином и прочим) и говорит «Ну так когда я увижу тебя опять Джек?» как мы уже однажды ночью за полгода до этого пошли и уселись в депо возле Набережной с бутылкой «токая» и уставились в стену (как Бодхидхарма принесший буддизм в Китай) громадного Утеса выступающего из нижних ляжек задней стороны Телеграфного Холма, ночью, и оба мы видели волны электромагнитно-гравитационного света исходящего из этой массы материи, и как же рад был Кевин что со мною провел хорошую ночь вина и стеносозерцания и улицерысканья вместо обычного пивняка в «Месте» —

Мы возвращаемся в своей малолитражке и разворачиваемся и все машем Кевину и Эве, и едем обратно по Мосту в Город —

–  Ах Коди, я не знаю кошаков ненормальнее тебя,  – сдается теперь Рафаэль —

–  Послушай Рафаэль, ты говорил что ты Рафаэль Урсо Поэт-Игрок, давай же, парень, поехали с нами завтра на ипподром,  – подзуживаю я —

–  Черт возьми могли бы и сегодня успеть если б не было так поздно,  – говорит Коди —

–  Заметано! Еду с вами! Коди ты мне покажешь как выигрывать!

–  Да все ништяк!

–  Завтра – заедем за тобой к Соне

Соня девчонка Рафаэля но годом раньше Коди (естественно) увидел ее и влюбился («О чувак ты не соображаешь как Шарль Сван сходил с ума по тем своим девушкам – ! – сказал мне как-то Коди…  – Марсель Пруст никак не мог быть педиком и написать такую книгу!»)  – Коди втрескивается во всех симпотных чувих в округе, он преследовал ее и притащил даже свою шахматную доску чтобы играть с ее мужем, однажды он притащил и меня а она там сидела в брючках в кресле расставив ноги перед шахматистами глядя на меня и говорила «А разве ваша жизнь одинокого писателя не становится монотонной, Дулуоз?» – Я соглашался, видя у нее в штанах разрез, который Коди естественно пока подставлял слона королевской пешке тоже видел – Но она в конце концов дала Коди отставку сказав «Я знаю чего тебе нужно», а после этого все равно бросила мужа (шахматную пешку) (теперь исчезнувшего со сцены временно) и ушла жить с только-что-приехавшим-с-востока трепливым Рафаэлем —

–  Мы заберем тебя у Сони на фатере

Рафаэль говорит

–  Ага, только я с нею поругался на этой неделе и ушел, Дулуоз можешь ее себе взять

–  Мне? Отдай ее лучше Коди, он обезумел —

–  Нет, нет,  – говорит Коди – он уже свалил ее с плеч —

–  Сегодня вечером все поедем ко мне и будем пить пиво и читать стихи,  – говорит Рафаэль,  – а я начну собирать вещи

Мы возвращаемся в ту кофейню где снова ждет Ирвин, и тут одновременно в дверях возникает Саймон Дарловский, один, закончив на сегодня работать водителем «скорой помощи», потом Джеффри Дональд с Патриком Маклиром двое давних (давно устроившихся) поэтов Сан-Франа которые ненавидят нас всех —

И Гиа тоже входит.

82

К этому времени я уже выскользнул наружу и засунул пузырь калифорнийского пойла себе под хлястик и начал хлестать его так что все расплывается и возбуждает – Заходит Гиа руки в юбке как обычно и говорит своим низким голосом

–  Ну это уже весь город знает. Журнал «Мадемуазель» собирается вас снимать в пятницу вечером —

–  Кого?

–  Ирвина, Рафаэля, Дулуоза – А в следующем месяце журнал «Лайф».

–  Где ты это услыхала?

–  Без меня,  – говорит Коди как раз когда Ирвин хватает его за руку и говорит чтобы тот приходил.  – В пятницу я буду на вахте вечером

–  Но Саймон с нами сфотографируется!  – торжествующе выкрикивает Ирвин, хватая Дарловского за плечо, и Дарловский просто кивает —

–  А можно потом устроить половую оргию?  – спрашивает Саймон.

–  Без меня,  – говорит Гиа —

–  Что ж и там меня может не быть,  – говорит Коди, и все наливают себе кофе из электрической кофеварки и сидят за тремя разными столиками и прочая Богема и прочие Подземные входят и выходят —

–  Но у нас получится у всех вместе!  – вопит Ирвин.  – Мы все станем знаменитыми – Дональд и Маклир пошли с нами!

Дональду 32, пухлый, светлолицый, грустноглазый, элегантный, тихо отводит взгляд а Маклир, ему за 20, молодой, коротко стриженный, безучастно смотрит на Ирвина:

–  О а нас уже сфотографировали отдельно сегодня

–  И без нас?!  – вопит Ирвин – затем соображает что существуют заговоры и интриги и глаза его темнеют от мысли, есть альянсы и расколы и расставанья в святом золоте —

Саймон Дарловский говорит мне

–  Джек я искал тебя два дня! Где был? Чего делал? Те в последнее время сны снятся? Чёнть клевое? Какие-нибудь девчонки расстегнули тебе ремешок? Джек! Посмотри на меня! Джек!  – Он заставляет меня на себя взглянуть, его напряженное дикое лицо с этим округло ястребиным носом и светлыми волосами теперь остриженными коротко (раньше дикая копна) и толстыми серьезными губами (как у Ирвина) но высокий и сухощавый и вообще-то недавно еще старшеклассник: – Мне нужно тебе миллион всего рассказать! Все про любовь! Я открыл секрет красоты! Это любовь! Любят все! Везде! Я тебе все это объясню – И впрямь на приближающемся поэтическом чтении Рафаэля (его первом представлении ярым поклонникам поэзии Фриско 50-х) он был назначен (по договоренности с Ирвином и Рафаэлем который хихикал только и ему было плевать) встать после их стихов и произнести большую долгую спонтанную речь о любви —

–  Что ты там скажешь?

–  Я скажу им всё – Ничего не упущу – Они зарыдают – Прекрасный брат Джек послушай! Вот тебе моя рука на целом свете! Возьми ее! Пожми! Ты знаешь что со мной было на днях?  – внезапно кричит он в совершенстве воспроизводя Ирвина, а в остальное время имитирует Коди, ему всего 20: – Четыре часа дня вхожу в библиотеку с малиновой пилюлей – и что ты думаешь? —

–  Малиновой?

–  Дексидрен – у меня в животе,  – похлопывая по нему: – Видишь?  – торча в животе я наткнулся на «Сон чудно́го малого» Достоевского – Засек возможность —

–  «Сон смешного человека», в смысле?

–  возможность любви в клазельных покоях моего сердца но не снаружи сердца в реальной жизни, видишь, передо мной мелькнула любовная жизнь которая была у Достоевского в его глубокой темнице света, она всколыхнула во мне слезы тронула мне сердце и оно расширилось все блаженное, видишь, потом у Достоевского был его сон, видишь он кладет в ящик револьвер после того как просыпается, собирается застрелиться, БАМ!  – хлопает ладонями,  – и почувствовал желание любить и проповедовать еще острее – да Проповедовать – так он и сказал – «Жить и Проповедовать тот Узелок Истины который знаю так Хорошо» – поэтому стоит подойти сроку мне произносить речь когда Ирвин с Рафаэлем прочтут свои стихи, я заморочу всю группу и самого себя идеями и словами о любви, и почему люди не любят друг друга так сильно как могли бы – Я даже расплачусь перед ними чтобы стало ясно как я переживаю – Коди! Коди! Эй ты чокнутый юноша!  – и он подбегает и тузит и тянет его, а тот только «Ах хем ха я» да поглядывает на свои старые железнодорожные часы, готовый бежать, пока мы все тусуемся.  – У нас с Ирвином были долгие до-о-олгие разговоры, я хочу чтобы наши отношения строились как фуга Баха видишь где все источники движутся друг меж другом видишь – Саймон заикается, пятерней откидывает назад волосы, в самом деле очень нервный и сумасшедший,  – И еще мы снимали всю одежду с себя на вечеринках Ирвин и я и закатывали большие оргии, как-то ночью до того как ты приехал мы взяли эту девчонку которую Сливовиц знает и уложили ее в постель и Ирвин склеил ее, ты ей зеркальце еще кокнул, что за ночка была, я полминуты кончал в первый раз – У меня снов не было никаких, по сути полторы недели назад я наспускал во сне а самого сна не помню, как одиноко…

Потом он хватает меня

–  Джек спи читай пиши болтай гуляй ебись и смотри и снова спи – Он искренне мне советует и окидывает меня встревоженным взором,  – Джек тебе следует больше трахаться, мы должны уложить тебя в постель сегодня же!

–  Мы едем к Соне,  – влезает Ирвин который с восторгом прислушивался —

–  Все разденемся и займемся – Давай Джек давай тоже!

–  Что это он мелет?  – орет Рафаэль подгребаясь к нам – Сумасшедший Саймон!

И Рафаэль по-доброму пихает Саймона а тот просто стоит как мальчишка оглаживая свою короткую стрижку и невинно так нам помаргивая,

–  Это правда

Саймон хочет быть «совершенным как Коди», он говорит, как водитель, «говоритель»,  – он обожает Коди – Хорошо видно, почему Мэл-Именователь назвал его Русским Психом – Но и он всегда совершает невинные опасные штуки, вроде подбежать вдруг к совершенно незнакомому человеку (хмурому Ирвину Минко) и поцеловать его в щеку от избытка чувств: «Эй здоро́во», а Минко ответил «Ты себе не представляешь как близок ты был только что к смерти».

А Саймон, осажденный со всех сторон пророками, не мог понять – к счастью мы все были рядом защитили бы, а Минко добрый – Саймон, истинный русский, хочет чтобы весь мир возлюбил, вообще-то потомок какого-то полоумного милого Ипполита и Кирилова Достоевской царской России XIX столетия – Да и похож тоже, как когда мы все ели пейотль (музыканты и я) и вот они мы такие заколачиваем здоровенный сейшак в 5 часов вечера в подвальной квартирке с тромбоном, двумя барабанами, Скоростюхой на пианино а Саймон сидел под горевшей весь день красной лампой с древними кистями, его каменистое лицо все изможденно в неестественной красноте, как вдруг я увидел: «Саймон Дарловский, величайший человек в Сан-Франциско» и позже той же самой ночью ради Ирвинова и моего развлечения когда мы топали по улицам с моим рюкзаком (вопя «Великое Облако Истины!» шарагам китайцев выходящих из игорных комнат) Саймон устроил небольшую оригинальную пантомиму а-ля Чарли Чаплин но своеобразную его собственным тоже русским стилем которая состояла из того что он вбежал пританцовывая в вестибюль полный людей смотревших телевизор в мягких креслах и закатил им сложную пантомиму (изумления, руки в ужасе ко рту, оглядываясь, опаньки, прогибаясь, заискивая, выскальзывая прочь, такого ждешь от мальчишек Жана Жене которые дурачились бы на парижских улицах пьяные) (продуманный маскарад с умом – Русский Псих, Саймон Дарловский, который вечно напоминает мне моего двоюродного брата Ноэля, как я всегда ему говорю, мой давний кузен из Массачусетса у которого было такое же лицо и глаза и он скользил бывало призраком вокруг стола в неосвещенных комнатах и выдавал «Муээ хи хи ха, я Призрак оперы» (но по-французски, je suis le fantôme de l’opéra-a-a-a)  – И еще странно, что места работ у Саймона всегда были какие-то уитменовские, медбрат, он бывало брил пожилых психопатов в лечебницах, ухаживал за больными и умирающими, а теперь начав водить неотложку в какой-то больничке рассекал по всему Сан-Франу целыми днями подбирая униженных и увечных на носилки (жуткие места где их находили, каморки на задворках), кровь и горе, Саймон уже не Русский Псих, а Саймон Нянька – И волоска на чьей-нибудь голове никогда бы не повредил если б даже старался —

–  Ах да, а ну да,  – в конце концов изрекает Коди и уходит, работать на железную дорогу, проинструктировав меня на улице: – Завтра едем на ипподром, подожди меня у Саймона – (У Саймона это где мы все ночуем)…

–  О’кей

Потом поэты Дональд и Маклир предлагают отвезти остальных нас домой две мили вниз по Третьей улице к Негритянскому Жилому Кварталу где даже вот сейчас 15-ти-с-половиной-летний братишка Саймона Лазарь жарит картошку на кухне и причесывается и не очень понимает про лунных людей.

83

Этим он и занимается когда мы входим, жарит картошку, высокий симпатичный Лазарь который встает на занятиях первого курса своего колледжа и говорит преподавателю «Мы все хотим разговаривать свободно» – и постоянно спрашивает «Тебе сны снятся?» и хочет знать о чем тебе снилось и когда ему рассказываешь он кивает – Хочет чтоб мы ему тоже девчонку нашли – У него чеканный профиль как у Джона Бэрримора, в самом деле выйдет красавец-мужчина, но вот он живет тут один со своим братом, мать и остальные чокнутые братья остались на востоке, Саймона присматривать за ним напрягает – Поэтому его отсылают обратно в Нью-Йорк но ехать он не хочет, по сути же ему хочется слетать на луну – Он съедает все что Саймон покупает домой, в 3 часа ночи встает и жарит все телячьи отбивные, все восемь, и съедает их без хлеба – Все время он только переживает насчет своих длинных светлых волосьев, в конце концов я разрешаю ему взять мою щетку, он ее даже прячет, мне приходится отбирать – Потом врубает на всю катушку радио с «Джазом Прыгучего Джорджа» из Окленда – потом просто вылазит из дому и гуляет на солнышке и задает всем прикольнейший вопрос: «Как ты думаешь солнце свалится?» – «Ты говорил что где-то побывал – там есть чудовища?» – «А у них будет иной мир?» – «Когда с этим покончено?» – «У тебя есть шоры на глазах?» – «Я имею в виду по-настоящему типа как завязать глаза платком?» – «Тебе двадцать лет?»

За четыре недели до этого, на своем велике, он промчался через перекресток у подножия холма на котором стоит Жилой Квартал, прямиком мимо управления «Стальной Компании», возле подземного железнодорожного переезда, врезался в машину и раздробил себе ногу – До сих пор немного хромает – Он тоже уважает Коди – Коди его травма весьма беспокоила – Простое сочувствие есть даже в самых необузданных людях – «Этот бедный пацан, чувак, он едва ходить мог – некоторое время он был совсем плох – Я в натуре волновался из-за старины Лазаря. Правильно, Лаз, еще маслица», пока высокий нескладный мальчуганистый Лаз обслуживает нас за столом и приглаживает назад волосы – очень молчаливый, никогда много не говорит – Саймон обращается к брату по настоящему имени, Эмиль —

–  Эмиль, ты идешь в магазин?

–  Пока нет.

–  Сколько времени?

Долгая пауза – затем глубокий зрелый голос Лазаря —

–  Четыре —

–  Ну так разве ты не идешь в магазин?

–  Сейчас

Саймон извлекает полоумные листовки которые магазины разносят по квартирам с перечнем дневных покупок, вместо того чтобы составить весь список необходимого он просто произвольно обводит кружочком некоторые скидки, вроде,

МЫЛО «ТАЙДОЛ»

сегодня всего лишь 45 центов

– они отмечают это, не потому что им на самом деле нужно мыло, а потому что так написано, предлагается им, с экономией в два цента – они склоняют вместе свои чистокровные русскобратские головы над листовкой и рисуют еще кружки – Затем Лазарь поднимается на горку насвистывая с деньгами в руке и проводит целые часы в магазинах разглядывая обложки научно-фантастических книжек – возвращается поздно —

–  Где ты был?

–  Картинки зыбал

И вот старина Лазарь жарит себе картошку когда мы все подъезжаем и заходим – Солнце сияет над всем Сан-Франциско как его видно с длинной веранды позади дома