Текст книги "Вы не гаджет. Манифест"
Автор книги: Джарон Ланир
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)
Это предположение оказалось спорным. Технари, энтузиасты идей, связанных со «сложностью», часто хотят, чтобы финансовые инструменты выигрывали от тех же открытых качеств, которыми определяется жизнь, свобода, демократия, закон, язык, поэзия и т. д. Есть и противоположный лагерь напуганных людей, которые из-за наших недавних финансовых потрясений хотят закрыться в своей раковине и превратить финансы в скучную, легкорегулируемую структуру.
Экономика – это средство, и нет причин для того, чтобы она была такой же открытой и дикой, как и многие открытые и дикие вещи в нашей жизни. Но она не должна быть и настолько связанной, как многим хотелось бы. Она может и должна иметь промежуточный уровень сложности.
Формальное финансовое выражение определило бы промежуточную зону, которая не настолько открыта, как жизнь или демократия, но и не настолько закрыта, как публичная фондовая биржа. Структуры в этой зоне все еще могут оставаться интересными, но они и их сочетания могут быть также объектом определенного формального анализа.
Примут ли такое развитие дел финансисты? На первый взгляд это выглядит ограничением, но уступки окажутся в пользу духа предпринимательства и экспериментаторства.
Будет одно стандартное, формальное представление транзакции и открытое множество приложений, ее использующих. Это означает, что финансовые схемы не обязаны ограничиваться заранее заданными рамками и могут развиваться разнообразными путями, но их все еще можно будет одобрить у регуляторов. Возможность регистрации сложных, творческих идей в стандартной форме преобразит природу финансов и их регулирования. Станет возможным создать конфиденциальный, анонимный – если только суд не решит иначе – метод отслеживания регуляторами необычных транзакций. Это решило бы серьезнейшую современную проблему, заключающуюся в невозможности точно определить, насколько велика пробоина после крушения, ведь экзотические финансовые инструменты были описаны в терминах, допускающих различные интерпретации.
Способность понимать последствия широкого спектра инновационных, нестандартных транзакций сделает возможным для центральных банков и других властных структур устанавливать политику с полным осознанием того, что именно они делают. И этопозволит финансистам быть изобретательными. Трудно представить, как была бы воспринята изобретательность в финансовом секторе без какого-либо метода устранения организационной слепоты, которая привела к нашим недавним финансовым катастрофам.
Кооперативный международный орган, наверное, выдвинул бы определенные требования к формальному выражению, но любое отдельное его применение может создаваться государством, неправительственной организацией, частным лицом, школой или коммерческой компанией. Формат формальной транзакции будет непроприетарным, но возникнет огромный рынок проприетарных инструментов для его использования. Эти инструменты быстро станут частью стандартной финансовой практики.
Появится множество различных приложения для созданияконтрактов, так же как и для их анализа. Некоторые будут похожи на специализированные текстовые редакторы, создающие иллюзию написания традиционного контракта, а другие могут иметь экспериментальный графический пользовательский интерфейс. Стороны сделки, вместо того чтобы заниматься только выводом в письменном виде обычного контракта, определяющего финансовый инструмент, сгенерируют дополнительный файл, который получится в процессе написания этого контракта. Файл будет определять структуру финансового инструмента формальным образом, в соответствии с международным стандартом.
Могут быть созданы приложения, аналогичные Mathematica, которые начнут преобразовывать, комбинировать, симулировать и анализировать транзакции, определенные такими файлами.
Например:
● определенную транзакцию можно перефразировать с точки зрения потребителя, третьей стороны, определяющей производные инструменты, или регулятора, или других сторон;
● она также может быть проанализирована внутри искривленного пространства растущей или сокращающейся экономики (и, надеюсь, поощрять коррекцию степени детализации, которая подразумевает статичное окружение, тоже будет возможно);
● могут быть проанализированы временные аспекты транзакции, чтобы индексы и другие измерители можно было соответствующим образом настроить и избежать артефактов, возникающих в результате несоответствия степеней детализации;
● схема транзакции может быть введена в качестве данных в симуляцию широкого спектра сценариев, что поможет аналитикам оценить риски;
● правила могут быть выражены в более общей и абстрактной форме. Например, если регулятор заинтересуется, можно ли данный производный инструмент рассматривать как форму страховки (которая разрешится, только если у страховщика есть соответствующие резервы), провести соответствующий анализ будет просто (такая функция помогла бы избежать многого из текущего хаоса);
● должно также стать возможным замечать потенциальное возникновение схем быстрого обогащения в составе сложных сетей транзакций, которые в противном случае способны были бы обмануть даже тех, кто их создал;
● могут быть разработаны способы визуального представления и другие нестандартные презентации транзакций, помогающие регуляторам и прочим неспециалистам лучше понимать новые идеи, которые могут быть заложены в транзакциях;
● инструмент для помощи потребителям на денежном рынке может быть разработан негосударственной организацией или университетом. Например, я хотел бы увидеть фонды, предлагающие награду за лучшую визуализацию, курс обучения или инструмент планирования для обычных людей.
Это крайне амбициозный взгляд на вещи, потому что, кроме всего прочего, он касается представления идей, которые обычно выражаются с помощью естественного языка (в контрактах). Именно поэтому на уровне облака он должен уметь в возникающей системе представления согласовать множество контрактов, которые часто недостаточно подробны и заключают в себе неточности и/или противоречия.
Но хотя эти проблемы и станут головной болью для разработчиков программного обеспечения, они могут также заставить финансистов в конце концов начать лучше описывать то, что те делают. Они не художники, которым должно быть позволено создавать противоречивые, невозможные для анализа произведения. Необходимость взаимодействовать с «тупым» программным обеспечением способна помочь им выполнять свою работу более четко и безопасно.
К тому же такого сорта представление транзакций уже было воплощено в жизнь внутри наиболее сложных хэдж-фондов. Информатика – достаточно развитая наука, чтобы взяться решить эту задачу.
Часть третья
Невыносимая тонкость плоскости
В предыдущих главах я рассказал вам о трех своих опасениях по поводу того, что кибернетический тотализм в конечном счете повредит духовности, морали и бизнесу. Я считаю, что часто люди слишком сильно уважают биты, и это ведет к ползучей деградации их собственных человеческих качеств.
В этой главе я поведаю о другой опасности, которая может возникнуть из слишком уж безоглядной веры в биты. Напомню, что в гл.1 я вывел различия между идеальным и реальным компьютерами. Идеальные компьютеры мы встречаем, когда пишем небольшие программы. Кажется, что они предлагают нам бесконечные возможности и ни с чем не сравнимое чувство свободы. С реальными компьютерами мы сталкиваемся, когда работаем с большими программами. Они способны опутать нас паутиной кода, сделать из нас рабов прошлого – и не только в неясных вопросах технологических решений. Реальные компьютеры материализуют нашу философию путем процесса «фиксации», прежде чем мы к этому будем готовы.
Люди, использующие метафоры из мира вычислений, думая о реальности, естественно, предпочитают думать об идеальных, а не о реальных компьютерах. Таким образом, инженеры связанного с культурой программного обеспечения обычно предлагают нам мир, в котором каждое культурное высказывание выглядит как новенькая маленькая программа, которая может быть чем угодно.
Эти сладкие грезы имеют неприятный побочный эффект. Если каждое культурное произведение есть новенькая маленькая программа, то все они выстроены на одной стартовой линии. И созданы с использованием тех же ресурсов, что и любая другая.
Я называю это плоской глобальной структурой. Она предлагает мир счастья для технологов программного обеспечения, так как каждая маленькая программа в глобальной плоской структуре рождается вновь, давая освежающий глоток свободы крошечного кода.
Люди, связанные с программным обеспечением, знают, что продолжать вечно писать маленькие программы бесполезно. Чтобы сделать что-то полезное, приходится предпринимать трудное погружение в большой код. Но создается впечатление, что они вообразили, будто домен маленьких целомудренных произведений все еще корректно описывает сферы культуры и, как я покажу позже, науки. Это одна из причин, по которым структуры веб 2.0 предпочитают плоские культурные высказывания. Но я уверен, что плоскость в области человеческих занятий приводит к банальности и бессмысленности. Существует и аналогичная проблема, связанная с возрастающей популярностью плоскости в научном мышлении. Когда речь идет о науке, плоскость может привести к смешению понятий методологии и выражения.
Глава 9
Ретрополис
Исследуются аномалии в трендах популярной музыки.
Производная культура
Что там настолько застоялось в интернет-культуре, что набор усталых фраз круга старых друзей стал священным? Почему никто молодой не может отбросить наши старые идеи ради чего-то оригинального? Я жажду быть шокированным и преданным истории новыми поколениями цифровой культуры, но вместо этого меня пытают скучными повторениями.
Например, вершиной достижений открытых программных средств было создание Linux, производной UNIX – старой операционной системы 1970-х годов. Аналогично, менее техническая сторона движения открытой культуры преподносит как великое достижение создание «Википедии», которая является копией чего-то, что уже существовало, – энциклопедии.
ЕСТЬ ПРОСТОЕ ПРАВИЛО, НА КОТОРОЕ МОЖНО ПОЛОЖИТЬСЯ В КАЖДОЙ ИЗ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНЫХ ВЕРСИЙ ВЕБ 2.0: ЧЕМ БОЛЕЕ РАДИКАЛЬНЫМ СОЦИАЛЬНЫМ ЭКСПЕРИМЕНТОМ ОНА СЕБЯ ЗАЯВЛЯЕТ, ТЕМ БОЛЕЕ КОНСЕРВАТИВНЫМИ, НОСТАЛЬГИЧЕСКИМИ И ЗНАКОМЫМИ ОКАЖУТСЯ РЕАЛЬНЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ.
Все, что я говорю, не зависит от того, соответствуют ли действительности типичные заявления энтузиастов веб 2.0 и «Википедии». Предположим, что Linux так же стабилен и безопасен, как любая другая производная UNIX, и что «Википедия» настолько же точна, как и другие энциклопедии. Все равно странно, что поколения молодых энергичных идеалистов придают такое значение созданию этих вещей.
Предположим, в 1980-е годы я сказал бы: «Через четверть века, когда цифровая революция продвинется далеко вперед, а компьютерные чипы будут в миллионы раз быстрее, чем существующие сегодня, человечество наконец победит и сумеет написать новую энциклопедию и новую версию UNIX!» Это прозвучало бы чрезвычайно жалко.
Истинные верующие в коллективный разум перестали делать различие между оригинальным произведением и производными от него. Оригинальное произведение, произведение первого порядка, появляется, когда кто-то представляет целое – работу, которая объединяет в себе собственные взгляды на мир и эстетику. Это что-то по-настоящему новое.
Произведение второго порядка выполнено из фрагментарных реакций на произведение первого порядка. Такие фильмы, как «Бегущий по лезвию», – произведения первого порядка, как и новелла, лежащая в его основе, но мэшап, в котором сцена из фильма сопровождается любимой песней анонимного мэшапера, – из другой лиги.
Я не претендую на то, что могу сконструировать измеритель, который точно покажет, где пролегает граница между произведениями первого и второго порядков. Однако я утверждаю, что веб 2.0 выдает на-гора массу вторичного и заглушает первичное.
Поразительно, как много сетевых разговоров возникает в результате ответов почитателей произведения, созданного в рамках мира старых медиа, который сейчас уничтожается Сетью. На долю комментариев к телевизионным шоу, известным фильмам, коммерческим выпускам музыки и видеоигр, наверное, приходится столько же трафика, сколько и на порно. В этом, конечно, нет ничего плохого, но, поскольку Всемирная паутина убивает старые медиа, мы стоим перед тем, что культура разбазаривает свой собственный семенной фонд.
Халтура защищена
Слишком часто все большее количество оригинальных материалов, существующих в открытой Сети, напоминает самые низкопробные артефакты осажденного, старомодного мира копий. Бесконечный парад «Странных новостей», «Глупых трюков домашних животных» и «Самых смешных домашних видео Америки».
Это те вещи, к которым вас направят сервисы-агрегаторы вроде YouTube или Digg. (Они и бесконечная пропаганда достоинств открытой культуры. Какая-то отупляющая, скучная новость о выходе очередной версии Linux обычно занимает место в числе важнейших новостей мира.)
Я не сноб в отношении этих материалов. Я сам иногда люблю их посмотреть. В конце концов, только люди способны делать барахло. Птица не может халтурить, когда поет, а человек может. Поэтому у нас есть экзистенциальная гордость халтурой. Единственное, что я хочу сказать, – в доцифровую эпоху у нас уже были все разновидности халтуры, которые теперь вы можете найти в Сети. Производство копий этих материалов в радикальном, новом, «открытом» мире не имеет совершенно никакой цели. В итоге общий результат таков: сетевая культура зафиксирована на том мире, который был до появления Всемирной паутины.
Большая часть оценок звучит так: примерно половина битов, курсирующих в сети, происходит из телевидения, кино или другого традиционного коммерческого контента, хотя точно посчитать очень трудно. BitTorrent – компания, поддерживающая один из многих протоколов доставки такого контента, – иногда заявляет, что только ее пользователи занимают более половины пропускной способности Интернета. (BitTorrent используется для различного контента, но, главное, он хорошо подходит для распространения больших файлов, таких как телевизионные шоу и полнометражные фильмы.)
Интернет, конечно, был придуман во времена «холодной войны» и задумывался как структура, способная выдержать ядерный удар. Часть Сети можно уничтожить, не уничтожив целого, но это также означает, что можно изучить части и не знать целого. Основная идея называется пакетной коммутацией.
Пакет – это маленький кусочек файла, передаваемый от узла к узлу в Сети примерно так, как передается эстафетная палочка. У пакета есть адрес назначения. Если какой-то узел не подтвердил получения пакета, передающий узел попробует передать пакет другому узлу. Маршрут не оговорен, только адрес назначения. Это механизм, который теоретически позволит Сети пережить ядерный удар. Узлы повторяют попытки найти соседа до тех пор, пока каждый пакет не попадет по адресу назначения.
На практике Сеть в том виде, в котором она развилась, немного менее устойчива, чем в этом сценарии. Но пакетная архитектура все еще лежит в основе конструкции.
Децентрализованная природа архитектуры Сети делает почти невозможным отслеживание того, какая информация передается по ней. Каждый пакет – всего лишь малая доля файла, так что, даже если посмотреть на содержимое пакетов, проходящих мимо, иногда трудно понять, что за файл получится, когда он будет восстановлен в пункте назначения.
В более близкие эпохи идеологии, связанные с неприкосновенностью частной жизни и анонимностью, соединились с возникающими системами, похожими на некоторые концепции биологической эволюции, чтобы заставить инженеров усилить непрозрачность устройства Интернета. Каждый новый уровень кода все сильнее отдалял причину намеренно созданной непрозрачности.
Из-за сегодняшней популярности облачных архитектур, например, стало непросто узнать, на какой конкретно сервер вы входите, когда запускаете какое-то программное обеспечение. В определенных случаях, когда задержка – время прохождения пакета от одного узла к другому – имеет большое значение, это может быть неприятно.
Привлекательность намеренно создаваемой непрозрачности – интересный антропологический вопрос. Ряд объяснений я считаю заслуживающими внимания. Одно из них – желание видеть Интернет живым метаорганизмом: многие инженеры надеются, что это случится, а с мистификацией внутреннего устройства Сети становится легче вообразить, что это уже происходит. Есть и революционная фантазия: инженеры иногда заявляют, что они атакуют коррумпированный существующий порядок медиа, и требуют как сокрытия следов, так и анонимности, чтобы углубить эту фантазию.
В любом случае результат таков: теперь мы вынуждены оценивать Интернет снаружи, как если бы он был частью природы, а не изнутри, как если бы мы изучали бухгалтерию финансового предприятия. Мы должны изучать его так, как будто это неизведанная территория, несмотря на то что мы сами его построили.
Средства изучения несовершенны. Оставив в стороне этические и юридические сомнения, возможно, к примеру, «слушать» все пакеты, проходящие через машину, являющуюся узлом Сети. Но информация, доступная одному наблюдателю, ограничена теми узлами, за которыми он наблюдает.
Ярость
Я хорошо помню зарождение движения за бесплатное программное обеспечение, которое предшествовало варианту открытой культуры и вдохновляло его. Оно началось как акт гнева более четверти века назад.
ПОЧЕМУ МНОГИЕ САМЫЕ СЛОЖНЫЕ ПРИМЕРЫ КОДА В ОНЛАЙНОВОМ МИРЕ – ТИПА АЛГОРИТМА РАСЧЕТА РАНГА СТРАНИЦЫ В ВЕДУЩИХ ПОИСКОВЫХ СИСТЕМАХ ИЛИ FLASH ОТ ADOBE – ЯВЛЯЮТСЯ РЕЗУЛЬТАТАМИ ПРОПРИЕТАРНЫХ РАЗРАБОТОК? ПОЧЕМУ ОБОЖАЕМЫЙ IPHONE ЕСТЬ РЕЗУЛЬТАТ ТОГО, ЧТО МНОГИМИ РАССМАТРИВАЕТСЯ КАК НАИБОЛЕЕ ЗАКРЫТАЯ, ТИРАНИЧЕСКИ УПРАВЛЯЕМАЯ ЛАБОРАТОРИЯ ПО РАЗРАБОТКЕ ПРОГРАММНОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ НА ЗЕМЛЕ? ЧЕСТНЫЙ ЭМПИРИК ДОЛЖЕН ПРИЗНАТЬ, ЧТО, ХОТЯ ПОДХОД ОТКРЫТОГО КОДА МОЖЕТ СОЗДАВАТЬ ИДЕАЛЬНО ОТПОЛИРОВАННЫЕ КОПИИ, ОН НЕ БЫЛ ТАК ХОРОШ В ДЕЛЕ СОЗДАНИЯ ЗАМЕТНЫХ ОРИГИНАЛОВ. ДАЖЕ НЕСМОТРЯ НА ЖАЛЯЩУЮ КОНТРКУЛЬТУРНУЮ РИТОРИКУ, ДВИЖЕНИЕ ЗА ОТКРЫТОЕ ПРОГРАММНОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ НА ПРАКТИКЕ БЫЛО КОНСЕРВАТИВНОЙ СИЛОЙ.
Представьте себе пару самых неправдоподобно неряшливых, волосатых и во всех смыслах эксцентричных молодых нердов на планете. Им было чуть за двадцать. Сценой служила шумная и неопрятная квартира хиппи в Кембридже, штат Массачусетс, недалеко от Массачусетского технологического института (МИТ). Одним из этих людей был я, вторым – Ричард Столлман.
Столлман был расстроен до слез. Он отдал всю свою энергию знаменитому проекту создания радикально нового типа компьютеров, названному LISP-машина. Но это был не просто обычный компьютер, на котором работал LISP, любимый язык программирования исследователей в области искусственного интеллекта. [16]16
LISP, придуманный в 1958 году, сделал программирование компьютера похожим на написание математических выражений. Это был огромный удар по возникающему в 1960-е миру на перекрестье математики и информатики. Любая реализация моего предложения о формальном финансовом выражении, описанного в гл. 7, вне сомнения, будет чем-то похожа на LISP. (Прим. автора)
[Закрыть]Это была машина, разработанная на LISP от начала до конца, использовавшая радикально новые принципы программирования на всех уровнях, от основной архитектуры до интерфейса пользователя. Через некоторое время каждый уважающий себя отдел информатики считал необходимым иметь этот гаджет размером с холодильник.
В конце концов главным продавцом LISP-машин стала компания Symbolics. Столлман понял, что вся экспериментальная субкультура информатики рискует быть спущенной в канализацию, если произойдет что-нибудь плохое с маленькой компанией Symbolics,и, конечно же, все плохое, что могло случиться, случилось очень скоро.
Поэтому у Столлмана появился план. Никогда больше компьютерный код и культура, которая выросла с ним вместе, не будут заключены в ловушку коммерции и легальности. Он разработает бесплатную версию более старого, пусть и довольно скучного, инструмента – операционной системы UNIX. Этот простой поступок до основания разрушит идею того, что юристы и компании могут контролировать культуру программного обеспечения.
Через некоторое время за Столлманом последовал молодой программист следующего поколения по имени Линус Торвальдс и сделал нечто похожее, но на основе популярных чипов Intel. В 1991 году его усилия породили Linux, основу сильно расширившегося движения за бесплатное программное обеспечение. Но вернемся в выцветшее холостяцкое логово около МИТ. Когда Столлман рассказал мне о своем плане, я был заинтересован, но грустен. Я думал, что код был намного важнее, чем политика, какой бы важной она ни казалась. Если политически обусловленный код будет ограничиваться бесконечными перепевами сравнительно скучного кода вроде UNIX, а не решать дерзкие проекты вроде LISP-машины, то в чем тогда смысл? Хватит ли у простых людей энергии выдержать обе версии идеализма?
Четверть века спустя мне кажется, что мои опасения были небеспочвенны. Движения за открытое программное обеспечение стали влиятельными, но они не способствовали развитию радикального творчества, которое мне больше всего нравится в информатике. Если эти движения чего-то и добились, то лишь того, как препятствовать творчеству. Некоторые из самых острых молодых умов были заперты в интеллектуальном стиле 1970-х годов, потому что их под гипнозом заставили принять старые системы программного обеспечения, как будто те были фактами природы. Linux, идеально отполированная копия антиквариата, блестит лучше оригинала, но все равно определяется им.
Я не против программного обеспечения с открытыми источниками. Я часто выступаю за него в различных конкретных проектах. Но политически правильная догма, утверждающая, что открытый код автоматически является лучшим путем к творчеству и инновациям, не подкрепляется фактами.
Слишком большое разочарование, чтобы его замечать
Откуда вы можете знать, что именно есть вторичного и порочного в чьем-то чужом произведении? Как вы поймете, что заметили это? Может быть, происходит что-то удивительное, а вы просто не знаете, как воспринимать. Это достаточно сложная проблема, когда рассуждаешь о компьютерном коде, но когда речь заходит о музыке, она становится еще сложнее.
Сама идея музыкальной критики для меня неприятна, поскольку я все-таки действующий музыкант. В принципе есть что-то ограничительное и унизительное в ожиданиях по поводу чего-то столь загадочного, как музыка. Ведь никто точно не знает, что такое музыка. Может быть, музыка – чистый дар? Если появляется магия – прекрасно, если же нет, то какой смысл жаловаться?
Но иногда нужно хотя бы попытаться мыслить критически. Вглядитесь в магию музыки – вы можете превратиться в соляной столп, но вам придется по крайней мере посмотреть, чтобы знать, куда смотреть не следует.
Так обстоят дела с неудобным проектом оценки музыкальной культуры в эпоху Интернета. Я вошел в эту эпоху с чрезвычайно высокими ожиданиями. Я с нетерпением ожидал шанса испытать шок от интенсивности новых сенсаций, окунуться в буйное богатство эстетики, хотел просыпаться каждое утро в мире, более богатом в каждой детали, потому что моему мозгу давало энергию непредсказуемое искусство.
Эти экстравагантные ожидания в ретроспективе могут показаться неразумными, но двадцать пять лет назад они такими не казались. С появлением Интернета были все основания ожидать многого от искусства, особенно от музыки.
Посмотрите на мощь музыки всего лишь нескольких фигур прошлого века. Диссонанс и странные ритмы «Весны священной» Стравинского производили фурор. Джазовые музыканты, такие как Луи Армстронг, Джеймс П. Джонсон, Чарли Паркер и Телониус Монк, поднимали планку музыкального мышления и боролись за социальную справедливость. Параллельно с записями The Beatles развивался огромный культурный сдвиг. Поп-музыка XX века преобразовала сексуальное поведение в глобальном масштабе. На попытки перечислить музыкальные достижения просто не хватает дыхалки.
Изменяющиеся обстоятельства всегда вдохновляли удивительное новое искусство
Роль технологии в рождении наиболее мощных волн музыкальной культуры легко забыть. «Весну священную» Стравинского, сочиненную в 1912 году, было бы намного труднее исполнять, по крайней мере в смысле темпа и тонов, на инструментах, существовавших десятилетия назад. Рок-н-ролл (электрический блюз) в значительной степени был успешным экспериментом в том, что можно сделать небольшому количеству музыкантов в танцевальном зале при помощи усилителя. Записи The Beatles отчасти были молниеносной разведкой возможностей многодорожечной записи, стереомикширования, синтезаторов и аудиоспецэффектов, таких как сжатие и переменная скорость воспроизведения.
Меняющееся экономическое окружение также стимулировало появление музыки в прошлом. С капитализмом пришел новый тип музыкантов. Будучи больше не привязанными к королю, борделю, военным парадам, церкви, кружке уличного музыканта и другим устаревшим и традиционным источникам музыкального патронажа, музыканты получили шанс диверсифицировать, изобретать и быть предприимчивыми. Например, Джордж Гершвин зарабатывал деньги от продажи нотных записей, саундтреков к фильмам и перфолент к механическим пианино, а также традиционными концертами.
Поэтому вполне логично было ожидать многого от музыки в Интернете. Мы думали, произойдет взрывное увеличение богатства и способов разбогатеть, что приведет к появлению супергершвинов. Новые породы музыкантов вдохновятся на неожиданное создание радикально новых видов музыки для исполнения в виртуальных мирах, или на полях электронных книг, или для сопровождения процесса смазки роботов. Даже если пока неясно, какие бизнес-модели приживутся, результат наверняка будет более гибким, более открытым, вселяющим больше надежд, чем тот, что был в неполноценной экономике физического мира.
Банальность поколения X никуда не делась, она стала новой нормой
Во время рождения Всемирной паутины, в начале 1990-х годов, популярным поверьем было то, что новое поколение подростков, воспитанных в консервативные годы правления Рейгана, выросло на редкость примитивным. Представителей «поколения X» описывали как инертных и пустых. Антрополог Стив Барнетт сравнивал их с феноменом «исчерпания образцов», когда культура исчерпывала традиционные дизайны своих глиняных изделий и становилась менее творческой.
Тогда, в оперившемся мире цифровой культуры, общепринятым мнением было то, что мы входим в период переходного затишья перед творческой бурей или что мы уже в центре таковой. Но грустной правдой оказалось то, что мы не проходим через временное затишье перед бурей. Вместо этого мы впали в устойчивую дремоту и поверили, будто выйдем из нее только тогда, когда убьем коллективный разум.
Первая в истории эра музыкального застоя
Вот заявление, которое я хотел бы не делать, в котором хотел бы ошибаться: популярная музыка, созданная в индустриальном мире в период с конца 1990-х до конца 2000-х годов, обладала определенным стилем – таким, который должен был стать отличительным признаком молодежи, на ней выросшей. Процесс переосмысления жизни через музыку остановился.
То, что когда-то казалось новым – развитие и принятие неоригинальной поп-культуры от молодых людей середины 1990-х годов (поколение X), – стало настолько распространенным, что мы этого больше даже не замечаем. Мы забыли, насколько свежа может быть поп-культура.
Где новая музыка? Все ретро, ретро, ретро.
Музыка повсюду, но она прячется, как можно понять по маленьким белым штучкам, торчащим, как суслики из норки, из ушей каждого из нас. Я привык видеть людей, строящих смущающие сексуальные физиономии и издающих стоны, когда они слушают музыку в наушниках, поэтому мне потребовалось время приспособиться к каменным лицам в кофейнях, слушающих музыку через наушники-затычки.
Может быть, в музыке ретроинди-группы, которая не была бы неуместна даже тогда, когда я был еще подростком, и бьется некое экзотическое сердце, какой-то энергетический уровень, которого я не слышу. Конечно, я не могу знать своих пределов. Я не знаю, что я не способен услышать.
Но я попробовал провести эксперимент. Всякий раз, когда я оказываюсь в компании «поколения Facebook» и вокруг играет музыка, вероятно, подобранная по нынешней моде искусственным интеллектом или алгоритмом толпы, я задаю им простой вопрос: можете ли вы сказать, в каком десятилетии была написана музыка, которая звучит в данный момент? Даже не слишком музыкальные люди способны ответить на этот вопрос довольно точно, но это касается лишь определенных десятилетий.
Все знают, например, что гангста-рэп в 1960-е годы еще не существовал. И что хэви-метал не существовал в 1940-е годы. Да, время от времени попадается запись, которая звучит так, как будто она родом из прошлого. Например, трек, записанный в 1990-х годах, можно спутать с более ранней записью.
Но десятилетие – это большой промежуток в развитии музыкальных стилей в первый век аудиозаписей. Десятилетие отделяет вас от первых записей блюзов Роберта Джонсона, от выраженно модернистских джазовых записей Чарли Паркера. Десятилетие отделяет эру биг-бэндов и эру рок-н-ролла. Примерно десятилетие разделяет последнюю запись The Beatles и первые значительные записи хип-хопа. Все это говорит о том, что немыслимо, чтобы последний стиль мог появиться во время предшествующего. Я не могу найти десятилетие в первом веке музыкальных записей, которое не ознаменовалось бы радикальной сменой стиля, очевидной для всех слушателей.
Мы говорим не просто о внешней стороне музыки, но о самой ее идее, ее месте в жизни. Передает ли она классовую принадлежность и уверенность, как песни Фрэнка Синатры, или помогает вам выпасть из социума, как рок укурков? Для танцевального зала она или для спальни?
Есть, конечно, новые музыкальные стили, но новые они только с точки зрения техники. Например, есть сложная номенклатура представителей похожих стилей электронного бита (включая все возможные сочетания терминов даб-, хаус-, транс– и т. д.), и если вы выучите детали номенклатуры, то более-менее сможете определить время и место создания записи. В основном это занятие для зануд, а не музыкальная задача, и я понимаю, что, говоря это, высказываю суждение, на которое, может быть, не имею права. Но разве кто-нибудь искренне не согласен?
Мне часто приходилось вести примерно такие дискуссии: кто-то чуть старше двадцати говорит мне, что я не знаю, о чем говорю, а затем я прошу этого человека воспроизвести мне что-нибудь, характерное для конца 2000-х годов, по сравнению с концом 1990-х. Я прошу его проиграть записи для его друзей. До сих пор моя теория не была опровергнута: даже истинные любители, кажется, не в состоянии различить, например, инди-рок или дэнс-микс 1998 и 2008 годов.
