Текст книги "Признаю себя виновным..."

Автор книги: Джалол Икрами

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Невозможен все равно для меня возврат.

Читая два последних байта^[15], я как бы читал свой приговор, и несколько раз косился в сторону Сурайе, будто она могла слышать, с какой силой звучит в моей душе эта газель^[16].

В правом ящике стола, в самом низу, хранилась у меня папка с особенно хорошей, плотной, глянцевой бумагой. На бумаге этой я обычно писал почетные грамоты и благодарности ученикам, хорошо поработавшим на уборке хлопка. Я нарочно запрятал эту папку поглубже. Несколько дней назад дочка просила: «Папочка, дай листик. Мне нужно, папочка, очень нужно!» Я ей отказал, и она огорчилась, капризно сжала губки: «Уйдешь, я все равно найду!» Как же я рассердился, довел девочку до слез. Сурайе, которая слышала этот разговор, не проронила ни слова. Только потом сказала: «Ты был несправедлив». Мы с женой давно условились – не подвергать сомнениям сказанное одним из нас, обсуждать приемы воспитания только в отсутствие детей. «Я был бы неправ, – ответил я тогда, – если бы Мухаббат сказала, для чего ей нужна эта бумага». И Сурайе под секретом объяснила мне: «Мухаббат хотела ко дню рождения папы сделать ему подарок. Сюрприз. Теперь ясно?… Стихи, стихи, посвященные вашей персоне».

Удивительное совпадение! Дочка хотела втайне от меня взять эту бумагу, чтобы написать на ней стихи, а тут, ранним утром, ее строгий отец, тихо-тихо, стараясь не разбудить жену, вытягивает заветную папку из ящика стола…

Стремясь писать как можно красивее, я полчаса, не меньше, выводил букву за буквой, строчку за строчкой. В предпоследнем байте вместо: «Не тверди мне: «Саади, брось тропу любви!» – я написал – «Не тверди мне: «Анвар-джон, брось тропу любви!»

Стыдно: я еще долго думал – указать ли источник, из которого я почерпнул эти стихи. И только потому, что Зайнаб, видимо, была хорошо знакома с поэзией, я не решился подписать свое имя. Но и о Саади не упомянул.

Дождавшись, когда чернила высохли, я свернул лист в трубку и перевязал шелковой ленточкой, закладкой, которую вырвал из томика Саади.

Если б Сурайе проснулась! Наверное, меня можно было принять за вора, пробравшегося в чужую квартиру. Затаив дыхание, на цыпочках, пошел я к двери и, надо же, – (какая предусмотрительность!), – заглянул в зеркало, поправил прическу. Дверь нашей комнаты скрипела, давно бы ее смазать, но мы привыкли к этому скрипу. Обычно, если надо было выйти, я не думал – разбужу ли Сурайе. На этот раз, я стоял в нерешительности, пожалуй, не меньше двух минут. Потом резким движением дернул дверь. Она почти не скрипнула. Я вышел и не закрыл ее за собой.

Так же на цыпочках, я пробрался к выходу из квартиры… План был таков: бросить бумагу со стихами через открытую форточку прямо на постель Зайнаб. Когда проснется – прочитает… Теперь, вспоминая всё шаг за шагом, я представляюсь себе сумасшедшим. Чего я добивался, какого эффекта? Просто хотел излиться, не мог иначе… Я осторожно повернул ключ, толкнул плечом дверь… С удивлением обнаружил, что уже почти светло, что кишлачная улица начала жить. Во дворе напротив закукарекал петух, откликнулся осел, слышались голоса вышедших во дворы хозяек. Холодный свежий воздух ворвался в мои легкие и на секунду отрезвил меня. Но только на секунду. Посмотрев направо и налево и убедившись, что людей на улице еще нет, я с самым независимым видом пошел вдоль дома к окну детской комнаты.

К моему удивлению окно было растворено настежь. Распахнутая рама не сразу позволила мне увидеть, что там за ней. Когда же я сделал еще два или три шага, то замер на месте: Зайнаб сидела у окна, положив голову на руки. Волосы ее растрепал ветер; лицо было повернуто в другую сторону. Шум моих шагов ее не встревожил. И всё же я еще не был уверен в том, что она спит.

– Зайнаб! – одним дыханием проговорил я. Она не шелохнулась. – Зайнаб! – повторил я громким шопотом. Мне хотелось, чтобы она повернула голову, хотелось, чтобы ее глаза вот так, совершенно неожиданно встретились с моими и сказали всю правду.

«Но какая же тебе нужна еще правда? Какие еще признания? – с умилением говорил я себе. – Разве и без того непонятно: она так же, как и ты, не спала всю ночь. Сидела и мечтала, и, кто знает, может быть тоже сочиняла стихи…»

Сколько времени прошло с того утра? Меньше двух недель. А я пишу без волнения, и слово «стихи» вызывает во мне только досаду. Но разве я тогда лгал? Разве в том, что я испытывал, была хоть тень чего-либо недостойного или грязного? И сейчас скажу: нет, нет и нет! Восторг, охвативший меня, трепет моего сердца, радость и умиление – всё было предельно искренне и захватило мое существо с такой силой, что бороться я не мог.

Мне ведь ни разу и в голову не пришло, что я виден любому из соседей – пусть только пожелают выглянуть в окно или показаться на улице. Рука Зайнаб, лежавшая на подоконнике, чуть выступала вперед, кисть ее была полураскрыта: будто просила о чем-то, ждала подаяния счастья.

– Зайнаб! – прошептал я и тут же вложил в ладонь свернутые в трубочку стихи.

Она вздрогнула, пальцы ее конвульсивно сжались, но девушка не проснулась, а только вздохнула; я почувствовал ее дыхание на своей руке, оно меня обожгло… Окончательно потеряв над собой власть, я взял ее голову руками, поцеловал лоб, поцеловал закрытые глаза, и губы мои шептали одно только слово: «Зайнаб, Зайнаб, Зайнаб!».

Она вскрикнула, но очень тихо. Глазами, полными ужаса, посмотрела на меня и отпрянула назад, в глубину комнаты. Кажется, девушка не узнала меня…

– Что это? Кто? Почему? – бормотала она…

…Что было в то утро дальше – не знаю, почти не помню… Двери школы были уже отворены. Я вошел и очень удивил этим уборщицу-старушку Шарафатхолу. Очень обидчивая, она сразу же решила, что я нарочно встал в такую рань, чтобы ее проконтролировать.

– Вот, посмотрите, вот, посмотрите, Анвар-джон, – забыв поздороваться, закричала она и всё показывала на бумажный пакет с белым порошком: – Видите, я мою полы с содой, я же не виновата, что ее уходит так много. Вот, посмотрите, я сыплю, не жалея, только так и можно добиться чистоты. Хорошо еще, что приехала инспекторша из облоно, – завхоз все эти дни дает мне соду без ограничения, а так, попробуй, добейся от него…

Начиналось утро, начинался рядовой рабочий день директора школы…»

Глава 2.

Рок громоздит такие горы зол,

Их вечный гнет над сердцем так тяжел!

Но, если б ты разрыл их! Сколько чудных.

Сияющих алмазов ты б нашел!

Омар Хайям.

Записки Анвара не прекращаются на этом месте. В его довольно пространной исповеди, написанной через две недели после событий, даже на первой странице, мы уже слышим нотки раскаяния. У нас нет никаких оснований сомневаться в искренности автора. Он откровенен, он не отступает от фактов, сообщает, не щадя своего самолюбия, весьма интимные подробности. Бывший директор школы находит в себе силы иронизировать над собой. Он явно подсмеивается над тем, что мог так безрассудно влюбиться. Что ж, для этого нужно не малое мужество.

Заметим, однако, что в записках Анвара есть изъян, свойственный, впрочем, всем запискам подобного рода. Изъян этот в том, что автор видит в происходящем, прежде всего, драму своей жизни. Он описывает и оценивает факты, пережитые им самим. Что делали остальные участники событий, о чем думали, каковы были их переживания – он мог узнать только значительно позднее и далеко не всё.

Анвар получил тяжелый урок. Дальше он пишет и о выводах, которые для себя сделал. Это интересно и поучительно. И все же, – давайте на время прервем чтение его воспоминаний. Посмотрим, что происходило с другими. Заглянем в души Сурайе и Зайнаб. Да, да, и Зайнаб! Ведь ее роль была довольно заметной… Мы даже знаем людей, склонных думать, что во всем, решительно во всем, виновата злая инспекторша Зайнаб Кабирова. По их мнению, она, лишь она одна вызвала потрясения, которые долго будут помнить не только люди, замешанные в них, но и все другие жители кишлака Лолазор.

Так ли это?

Анвар, например, с этим не согласен.

…Зайнаб провела ужасную ночь.

Ее измучили мысли. Никогда не приходилось ей сталкиваться с таким обилием противоречий, с необходимостью рассуждать и размышлять о стольких событиях одновременно. С кем посоветоваться? Кому рассказать? Кто может ей помочь, хотя бы в том, чтобы разобраться в собственных чувствах?

«Мама, мамочка! – часто повторяла она в мыслях. – Что же мне делать? Как быть, дорогая моя мамочка?» Ну, конечно же, это вовсе не было обращением к Ойше-биби. Просто Зайнаб еще не отвыкла от детского восклицания, а если бы она была сейчас дома – могла бы положить голову на колени своей мамочке и всплакнуть… но только всплакнуть. Рассказать нельзя, да и бесполезно.

Скоро сессия. Надо много работать, готовиться. Вот тут, в чемоданчике, учебник педагогики, но разве до педагогики сейчас! Она улыбнулась жалкой и грустной улыбкой: вокруг педагоги, и всё в ее жизни давно связано с педагогами и педагогикой, то есть с вопросами воспитания, а себя она не умеет, не может воспитать. Не знает толком, чего от себя требовать. Даже не знает, чего хочет…

Чужая комната в чужом доме… Но как удивительно – в этой небольшой светлой, чистой комнатке ей хорошо. Было… да было хорошо. До сегодняшнего вечера.

Она приходила от Мухтара, – усталая, разбитая и даже чуть пьяная от возвратившейся после долгого перерыва любви. Вчера она была уверена, что любит, страстно любит этого человека. Веселого и резкого, ласкового и властного до грубости, ловкого и совершенно беспечного, хитрого и такого неустроенного. А главное – своего, родного. Давно, ох как давно, их жизни связались и переплелись. Сколько раз казалось, что всё кончено – он разлюбил, она смирилась с разлукой. Но чувство вспыхивало снова, и разгоралось и опять затухало… Сюда она приехала, чтобы решить окончательно…

Смешно! В городе, за день до отъезда, она рассказала маме, что Гаюр-заде требует решительного ответа. И мама сказала – «Соглашайся», – и она сама на какой-то час вообразила: вот выход из положения. А когда увидела Мухтара – всё вернулось. Сердце запрыгало, и если б могло кричать – закричало бы от радости… Но пришел сегодняшний день. Какой страшный, какой необычный и удивительный… «Ничего, ничего не понимаю!»

День мыслей. Ужасно много она сегодня думала: можно с ума сойти. Такие спокойные мечтательные мысли утром, когда они сидели вот в этой комнатке с Мухаббат. Ганиджон играл во дворе, Анвар и Сурайе уже ушли в школу, а Мухаббат и Зайнаб, – две заговорщицы, – перебирали игрушки и целых полчаса играли в куклы. Мухаббат рассказала биографии всех своих четырех «дочерей». Милая, нежная и такая уютная девочка Мухаббат…

Что-то еще мелькает в памяти, что-то очень забавное и тоже происшедшее утром… Ах, да, – Мухаббат ее ласково обняла, несколько раз поцеловала и сказала: – «Какая вы красивая, тетя Зайнаб, я вас очень люблю. Мы все любуемся на вас. Только некоторые девочки не понимают, как вы можете ходить в туфлях на высоких каблуках и почему у вас такие крохотные ножки… Можно, я примерю ваши туфли? Я хочу во всем, во всем быть похожей на вас… когда вырасту!»

– А я бы хотела быть девочкой, как ты. И чтобы у меня был такой хороший папа и такая чудесная и ласковая мама. Трудно быть взрослой… В детстве меня баловали… Ну, об этом я тебе не буду рассказывать… Не надо, не надо, – и у нее навернулись слезы на глазах.

В этом была первая утренняя радость, – раздумчивая радость души. Она вызвала мечту о доброй, деятельной и спокойной жизни в таком вот Лолазоре. Мечту о собственной семье, о детях. Неясную, смутную, но трогательную и очень чистую.

Как трудно вспоминать по порядку! Мысли бегут, бегут, обгоняют друг друга, перекрещиваются. Раньше, если случалось много думать вечером, – обязательно хотелось лечь. А если ложилась, – тут же засыпала. Сегодня всё по другому. Постель давно приготовлена – ее наверное, раскрыла Сурайе. Лечь бы, приникнуть к подушке. В доме давно тихо. Но нет, Зайнаб стоит посреди комнаты, как потерянная, и прислушивается. И то ей мерещится, что за окном притаился и тяжело дышит Мухтар, то кажется, что Анвар и Сурайе опять смеются… Да, конечно же, над ней, над ее глупыми стихами, над тем, что она потащила взрослого и такого умного человека гулять… «Неправда, это он меня позвал, я не могла отказаться. Утром он всколыхнул всю мою душу, вызвал в ней бурю. Как же отказаться от возможности с ним поговорить наедине, вылить свое настроение?!»

Много странного и непонятного даже в самых хороших людях! Анвар – солидный и серьезный человек – зачем-то заигрывает с ней. Когда они сидели у ручья, он смотрел на нее взглядом влюбленного юноши. И, действительно, помолодел. Невозможно было не отвечать на его улыбки и призывные взгляды хотя бы с сочувствием. Была минута – там, у ручья, ей показалось, что он хочет притянуть ее к себе и поцеловать. Она тогда поднялась с камня и отошла… Боялась за себя? Ну и что же – боялась! Он ведь весь день сегодня такой красивый. И ни одной только наружной красотой. Он красив душевно, с самого утра. Как, как… Белинский. Не совсем, конечно. Белинский был худенький и щуплый, Анвар – богатырь!

Как же это вышло, что такой проницательный человек, тонко чувствующий литературу, и вдруг не понял, что своими стихами она ему намекала на желание рассказать о себе, посоветоваться?! И еще глупее получилось у входа в дом. Сурайе, милая Сурайе, их встречала и пригласила поужинать, сама своими руками приготовила постель, взбила подушки, а потом хохотала вместе с мужем над ней. Над кем же еще? В последнюю минуту Анвар смотрел то на жену, то на нее, Зайнаб и, должно быть, думал: «Ну, и глупенькая, ну, и пустенькая же ты девчонка, а еще называешься инспектором! Что ты в сравнении с моей женой?»…

«…А вдруг он, а вдруг они… – с ужасом подумала Зайнаб, – знают о Мухтаре, о наших встречах… Анвар видел, что я стояла недалеко от сельсовета. Анвар просто весь вечер потешался надо мной, и потом еще рассказал жене…»

От этого предположения Зайнаб похолодела. У нее задрожали колени. Она упала на постель, но тут же вскочила, погасила свет и настежь отворила окно. Стоять она не могла. Пододвинула стул и долго еще полулежала на подоконнике, глядя и не глядя на затихшую, пустынную улицу кишлака.

Луну заволокли тучи. Порывистый ветер приходил волнами, трепал на деревьях молодую листву, кружил пыль и вдруг стихал. Сонно тявкали собаки и где-то далеко, в той стороне, где жил Мухтар, постукивал и постукивал движок электростанции, напоминая о непрекращающейся ни на минуту деятельности людей.

Зайнаб вдруг ощутила горячую струйку, текущую по щеке. Соленая слеза попала на губу. Так плачут дети и очень беспомощные женщины. Думать, размышлять для таких женщин всё равно, что страдать. Мысли или раздражают их или утомляют и опустошают. Разгоряченное воображение Зайнаб рисовало ей картины, одну страшнее другой. Подозрительность, воспитанная в ней Мухтаром, легко разрушила воздушный замок, возникший за этот день.

Сейчас она ругала, проклинала себя за то, что поддалась очарованию, поверила в искренность и возвышенность Анвара и Сурайе; она не могла их разделить, думать о них порознь.

Всего каких-нибудь два часа назад она с негодованием отмела попытки Мухтара очернить эту семью. Она почти не слушала его и весело смеялась, когда Мухтар говорил про директора школы, что тот любит ходить в гости к молодым мамашам под предлогом необходимости познакомиться с бытом ученика.

«Он бабник, бабник, твой директоришка! – кричал Мухтар. – Вы все чуете таких вот юбочников! – Вижу, что влюбилась… Небось, уже приставал!»

Она спросила его тогда, полушутя: «Зачем же вы сами поселили меня в этом доме?» И он ответил… Ответ его в тот момент возмутил Зайнаб. Какая же она простушка, какая наивная и глупая по сравнению с Мухтаром! Мухтар знает жизнь и знает, как нужно быть осторожным с людьми: всегда иметь против них оружие, чтобы – если потребуется – отомстить, «Эх, ты, спрашиваешь зачем поселил? Я же тебе помогаю узнать всю подноготную людей, которые травили меня, которые и сейчас рады меня утопить… А ты разнюнилась, растаяла… Инспекторша!»

«Верно, верно, как всё это верно! Анвар нашел меня возле самого сельсовета. И он, и Сурайе давно выследили, где я бываю вечерами. Может быть, даже позвонили Гаюр-заде. А что я знаю о них? Что она прекрасная жена и мать. Что он хороший учитель. Поддалась гипнозу его слов, весь день хожу, очарованная, и вместе гуляла и вообразила, что он влюбился… Сама чуть не влюбилась. Сравнивала его с Мухтаром, с моим Мухтаром! Сравнивала и говорила себе: вот образец, вот идеал!»

Отчаяние охватило Зайнаб. Для нее всё кончено. Мухтар следил – он никогда не поверит, что я только прогуливалась. Да, да, он следил и бешено ревновал, настоящий, сильный, глубоко любящий человек!.. Не простит и не поверит ни одному слову.

Тусклый свет луны, пробивающийся сквозь тучи, смешивался уже с бледным светом утренней зари. Всё тело Зайнаб ныло от лихорадочного напряжения. Слез уже не было. Их заменила тупая тоска безнадежности. Опять она вспомнила о маме, вернее, на ум пришло слово «мама», мелькало в ее сознании все чаще и чаще – как призыв и как единственное прибежище. А рядом с мамой, с ее дорогой, старенькой и в то же время такой сердитой мамой, ходил и густым голосом бубнил слова осуждения Гаюр-заде. Жених. Обеспеченный и, как все говорят, очень славный человек. «Зайнаб, Зайнаб!» – повторял он бессмысленно и смотрел на нее с ужасом и презрением.

И тут она ощутила прикосновение чьих-то губ, кто-то охватил руками ее голову… Гаюр-заде! Как он смеет? Она вырвалась, отпрянула назад и… очнувшись, увидела себя в той же комнатке. Значит, спала, значит, это был сон!

За окном прошуршали чьи-то торопливые шаги, и тут она заметила у себя в руке свернутый в трубочку, перевязанный ленточкой, лист бумаги.

Глава 3.

У моря скорби берегов не видно.

Нигде счастливых очагов не видно.

Скажи, куда покой земной девался?

Здесь в доме мира мирных снов не видно.

Убайд Зокони.

– Пишите, дети!.. Раньше в зоне нашего сельсовета было восемь колхозов и в каждом колхозе по шесть бригад… Написали? – Сурайе привычно оглядела класс. Дети склонились над партами и старательно выводили буквы. Только одна девочка застыла в напряженной позе и, кажется, ничего не слушала.

– Гульмох! Что с тобой?

Девочка не откликнулась. Сурайе продолжала диктовать, – но теперь уж искоса наблюдала за хорошенькой девчуркой, с родинкой на щеке. Она хоть и начала писать, но видно было, что это ей стоит большого усилия.

– Итак, – продолжала учительница, – в каждом колхозе по шесть бригад… Записали?… А на каждую бригаду приходилось по двадцать пять гектаров земли. Точка. Сейчас колхозы слились в один и в этом объединенном колхозе восемь… Повторяю, восемь бригад. Спрашивается: сколько земли обрабатывает каждая бригада объединенного колхоза? Так… Гульмох, а ты все-таки не пишешь…

Сурайе, диктуя, прохаживалась по классу. Слова она чеканила с привычной четкостью. Казалось, сегодня она ничем не отличается от вчерашней, строгой и требовательной, учительницы. И, правда, здесь, в классе, она обрела уверенность. Бессонная ночь оставила следы на ее лице. Но здесь ведь нет зеркала, Сурайе не видит себя, а трудовые навыки, необходимость всегда помнить о том, что за тобой наблюдают тридцать пар детских глаз – поневоле подтягивают.

Сурайе провела урок спокойно, и никто из детей, кажется, не заметил ее душевного состояния. В самом конце урока, когда она стала диктовать задачу на дом и увидела Гульмох, увидела, что с девочкой творится неладное – поняла: острота восприятия изменила ей. «Досадно, очень досадно! – подумала Сурайе, – значит, я прозевала какое-то немаловажное происшествие».

Сурайе подошла к девочке, сидевшей на последней парте, рядом с очень проказливым, шустрым мальчуганом. Обычно, этот мальчик толкал и обижал Гульмох, радовался ее неудачам. Сейчас – Сурайе это заметила – мальчик с пристальном вниманием следил за тем, что произойдет.

– Я тебя не узнаю! – с этими словами Сурайе взяла тетрадку Гульмох. – Ты не записываешь? – Сурайе помимо воли говорила раздраженно. Она была недовольна собой.

– Гульмох потом… спишет с моей тетрадки, – сказал мальчик.

Сурайе насторожилась. Тут что-то не так…

– С твоей? А сама что? – спросила учительница, повернувшись к девочке.

Гульмох потупилась и ничего не ответила. Казалось, она вот-вот заплачет.

– Это последнее в четверти домашнее задание, – сказала, обращаясь ко всем, Сурайе.

Ей было важно понять, как относится класс и к происшествию и к ее состоянию, видят ли дети, что сегодня она не такая… Дети были очевидно смущены. В выражении их лиц Сурайе читала: «Ты не такая. Мы тебя не узнаем. У нашего товарища несчастье, и все мы об этом знаем, а ты, наш самый большой товарищ, самый умный и сильный, ничего не видишь». В таких условиях педагог должен круто и в то же время незаметно изменить поведение.

– Дети! – громче обычного сказала Сурайе. – Это не просто домашнее задание. По тому, как вы в нем разберетесь, будет видно: можете ли вы самостоятельно мыслить… Думать, – поправилась она. – Я вижу, у Гульмох какая-то неприятность. Мы с ней поговорим после урока. Очень хорошо, что вы все относитесь к ней с сочувствием. Вы – хорошие товарищи, хорошие дети. Но… вы должны помнить: мы все, и большие и маленькие, случается, попадаем в трудные положения. Это не значит, что можно отдаваться своим переживаниям и забросить порученное нам дело…

Гульмох всхлипнула и вдруг дала волю слезам. Все дети затаили дыхание. Поглаживая девочку по голове, но обращаясь ко всему классу, Сурайе продолжала:

– Работать всё равно нам необходимо. И вам и мне!

Тут она невольно покраснела: «Зачем я сказала «мне»? Зачем дала возможность ребятам подумать, что сказанное относится не только к Гульмох, но и к моему состоянию?»

– Ахмад, – обратилась она к соседу Гульмох по парте, – прочитай по своей тетрадке, какой вопрос поставлен в задаче.

– Сколько земли обрабатывает каждая бригада объединенного колхоза, – звонким голосом прочитал мальчик.

«Молодец!» – подумала Сурайе. Головы детей обратились к тетрадкам: все проверяли, так ли у них записано.

И тут зазвенел звонок на перемену. Сурайе с трудом сдержала вздох облегчения. Слышно было, как из других классов выбегали ученики. Она ждала, что и ее класс начнет шуметь, собираться. Нет – все сидели тихо, прислушиваясь к плачу Гульмох. Девочка сдерживалась, прижимала к глазам руку.

– Ну, ну, не плачь, малышка! Хватит, успокойся. Идем – ты расскажешь мне, что случилось… Идите, идите, ребята, мы с Гульмох сами разберемся во всем.

Дети неохотно стали выбираться из-за парт и по одному выходить из класса.

Смешанное ощущение досады и уважения к ним, к их чувствам и даже к их любопытству, на этот раз совершенно обоснованному, охватило Сурайе. – Ну, ну, правда, идите, – сказала она мягким ласковым голосом.

Когда дети ушли, Гульмох, вытирая слезы, и доверчиво поглядывая на учительницу, прерывисто заговорила:

– Мама, мамочка сильно больна… Я хотела отпроситься… Я еще дома сказала, что не пойду в школу… Не разрешила. Велела пойти.

– И давно больна?

– Мамочка, если ей становится плохо, старается скрыть. Она горячая и вся дрожит… Уже дня три…

– Что ж ты мне не сказала?

– Я… Я… – девочка опять заплакала. – Мама не велела: «не беспокой учительницу».

– Ну, ничего, ничего… Уроки кончились. Пойдем к тебе домой.

Когда они шли по улице, Гульмох стала рассказывать:

– К нам домой утром пришли три старухи… Они хотели проделать над мамой алас… Я слышала это слово, но не знаю, что это такое…

– Алас? – Сурайе усмехнулась. – Это церемония… Обряд. Ну, как бы тебе объяснить? Настоящие доктора, ученые люди, не станут делать такую… – она хотела сказать «глупость», но во-время одумалась. Девочка смотрела на нее с наивным выражением страха и ожидания.

– Это, понимаешь, не помогает. Это старые люди только воображают… Им кажется, что поможет…

Очень трудно объяснить нашим детям значение религиозных и тем более знахарских обрядов. Нужно ведь и объяснить и тут же опровергнуть. Нередко случается, что близкие: дедушка, бабушка, а иногда и отец и мать – вся семья относится к подобным обрядам и заклинаниям с полной серьёзностью и доверием. Мало того – с чувством преклонения и высочайшего уважения. Учитель, учительница должны разрушить в ребенке веру в религиозные и всякие другие нелепости. Но, разрушая эту веру, педагог должен каким-то образом сохранить, не затронуть в маленькой душе почтение к авторитету старших. Мучительно трудная задача!

– Расскажи-ка лучше, как это было.

– Я испугалась. Думала, что маму сожгут… Я закричала, прижалась к ней… – Девочка и сейчас прижалась к своей учительнице и, подняв личико, смотрела ей в глаза.

– Рассказывай, рассказывай! – Сурайе вела девочку по улице, обходя рытвины и камни, понимая, что та уже ничего не видит, поглощенная своими переживаниями.

– Мама сказала, чтобы я не боялась. Она обняла меня. На нее, и на меня тоже, набросили большой платок…

– Вы лежали?

– Нет, что вы! Маму подняли с постели. Она очень ослабла и опиралась на меня…

Сурайе подумала: «А вдруг заразное заболевание… Тиф или что-нибудь подобное!» Боязнь за судьбу собственных детей требовала, чтобы она отстранилась сейчас от девочки, которая, может быть, и сама уже разносчица инфекции. Но она не могла это сделать, ни как добрый человек, ни как классный руководитель. Она еще нежнее прижала к себе девочку, услышала как бьется ее сердечко.

– Над нашими головами стали крутить зажженный факел, – продолжала свой рассказ Гульмох. – Огонь мелькал сквозь платок, а всё казалось таким темнокрасным и страшным. Мамочка была горячая, горячая… Потом мы ее уложили, и она послала меня в школу, а старухи остались дома. Они такие злые, и у всех у них длинные руки… Я не знаю, что они сделали с мамочкой, когда я ушла.

– Ну, вот, это и есть алас, – как можно спокойнее произнесла Сурайе. – Это делают с больными просто для того, чтобы у них было получше настроение. – Сурайе боялась запутаться в собственных объяснениях. Она думала: «Как это нелепо! Как долго еще будут терзать наш народ суеверия и дикие обычаи!»

– Ты видела, конечно, – продолжала Сурайе, – как старики, расстелив коврик, становятся на колени. Они это называют молитвой. Старики просто утешают себя… И старухи-соседки хотели утешить маму… Ты не бойся, ничего страшного в этом нет. А сейчас мы пойдем и позовем доктора. Доктор даст лекарства, твоя мама выздоровеет…

Гульмох, с отчаянием в голосе, крикнула:

– Доктора не пустят! Бабушка не пустит. Я ей говорила. Она не хочет…

– А с тобой вместе мы убедим… Бабушка с нами согласится.

Но уговорить бабушку было совсем не просто.

Старуха, бабушка Гульмох по отцу, крупная женщина с сильными мускулистыми руками и горящими глазами, была явно увлечена своей ролью спасительницы больной невестки. Она говорила мужским голосом и, видимо, давно уж привыкла отдавать приказания не только близким, но и посторонним.

Когда Сурайе с Гульмох вошли во двор, в комнате больной творилось что-то очень важное. Сурайе заметила мечущуюся за открытой дверью согбенную старческую фигуру. Она догадалась: шейх. Обычное спокойствие изменило ей, учительница кинулась вперед. Бабушка преградила дорогу и басом проговорила:

– Не торопитесь, уважаемая! Я, уважаемая, слава богу, у себя в доме!

Бабушка то и дело повторяла «уважаемая», и в ее устах это слово звучало противоположно своему смыслу. Видно было, что она не только не уважает – в грош не ставит пришедшую учительницу.

– Не лезьте, уважаемая, куда вас не просят!

– Неужели вы, – раскрасневшись от волнения и почему-то торопясь, говорила Сурайе. – Неужели вы доверяете этому обманщику, этому наркоману?! – Сурайе с нескрываемым отвращением бросила взгляд на шейха. – Кто же не знает, что это низкий, подлый человек!

– Нельзя, нельзя, уважаемая, – оттесняя учительницу и снисходительно глядя на нее сверху вниз, бубнила старуха. – Он мулла, он знает чильёсин^[17], он ближе всех нас к святости…

Сурайе взяла себя в руки. Она сумела бы преодолеть сопротивление старухи, войти в комнату. Но возле нее всё время увивалась маленькая Гульмох. Учительница хотела как-нибудь отвлечь девочку, оградить ее и от ненужных впечатлений и от возможного заражения.

Заняв такое место, чтобы ей самой было видно происходящее в комнате и загородив ребенку дверь, она шептала девочке:

– Стой и молчи. Сейчас мы с тобой пойдем за доктором.

Между тем шейх, перестав читать коран, схватил какой-то кувшинчик и стал брызгать из него на платок, под которым лежала больная. При этом он приговаривал:

– Куф-суф, куф-суф, – что означало «сгинь», «рассыпься». Потом опять молился, опять бормотал заклинания и, наконец, воскликнул: – «Омен».

Сурайе решила, что обряд закончен, шейх сейчас уйдет. Но он не ушел. Присел на корточки и, дергаясь всем телом, долго судорожно кашлял.

Сплюнув на пол, старик провел руками по лицу и бороде; при этом он несчетное количество раз повторял: «Куф-суф! Куф-суф!» – и вдруг, прервав себя, совершенно спокойным будничным тоном сказал:

– Черную курицу приготовили?

– Вот она, – ответила старуха и, с неожиданной для ее большого тела быстротой и ловкостью, выхватила откуда-то из-за двери связанную курицу, протянула шейху.

Шейх, церемонно двигаясь, подошел с курицей к порогу, достал из-за платка, которым был повязан его халат, нож и быстрым движением срезал с головки у курицы гребешок. Курица кудахтала, трепыхалась. Шейх крепко держал ее, нажимал на горло, чтобы выжать побольше крови. Обмакнув палец в красную жидкость, он начертил на двери крест.

И то ли потому, что отчаянно кудахтала курица, то ли потому, что под платком было душно, больная внезапно вскрикнула и, вытянувшись, окостенела.

Шейх бросил на нее встревоженный взгляд. Старуха посмотрела на него с удивлением. В кулаке она держала деньги. Шейх приниженно поклонился, взял, не глядя, деньги и засеменил к воротам.

Все растерялись. Даже властная старуха поняла, кажется, что с невесткой плохо. Сурайе решительно вошла в комнату, откинула с лица больной платок и, увидев, что та в тяжелом обмороке, потребовала:

– Воды! Скорее холодной воды!

Старуха засуетилась, подала пиалу с водой. Она теперь заглядывала в глаза Сурайе с надеждой и упованием. Сурайе брызнула в лицо женщины, и та вздохнула. Учительница подняла ее голову и дала попить.

– Шейх вас напугал?

Больная жалко улыбнулась.

У всех присутствующих вырвался вздох облегчения.

– Я сейчас схожу за доктором! – громко сказала Сурайе и покосилась на старуху.