Текст книги "Северное сияние"

Автор книги: Драго Янчар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Вчера около 21 часа жителей нашего города потрясло грандиозное небесное явление, сообщает другая газета. С 21.00 до 22.00 небо над Марибором и над всей Штирией полыхало темно-красным, карминным заревом. Сияние неслось по небу подобно раскаленным облакам, между которыми шипели и искрились световые волнообразные лучи. Повсюду это необычайное явление вызвало панический страх. Из Венгрии поступают сообщения, что и там сияние вызвало переполох, в Будапеште даже полагают, что оторвался огромный кусок солнца, что вероятнее всего не соответствует действительности.

Вечером, между девятью и десятью часами, сообщают нам из Сеня, город охватили волнение и паника. Небо загорелось и заполыхало красным светом, озарившим берег и страшно отразившимся в море. Сияние то затухало, то разгоралось, и в то же время по небу проносились огненные стрелы, напоминающие молнии, и слышался глухой грохот и отдаленное рокотание. Народ в испуге выбегал из домов и устремлялся к пристани, предполагая самое ужасное. Люди падали на колени и молились, другие носились по берегу, и все с минуты на минуту ожидали конца света. Люди долго не могли успокоиться и гадали, что же это могло быть, а главное, что все это значит. Кто-то вытаскивал из домов имущество и скарб, другие все побросали, третьи, заперевшись в домах, слушали гул и грохот. Кое-где раскаленный небосвод являлся в полной тишине. В Ясеницах все были уверены, что горят Горицы и Стол и вообще горный хребет, в Загребе наблюдали, как сияние распространяется, постепенно охватывая небо, в Боснии свет появился спокойно и так же спокойно пропал, в Венгрии небесное явление напугало людей тем, что сияние, отраженное огромными снежными равнинами, было невероятно ярким и охватывало необозримое пространство. Только в Любляне о нем ничего не знали, потому что над городом, как всегда, висел густой туман и неба вообще не было видно.

Господина Якоба Шешерка, что живет при церкви св. Юрия в Штявнице [44]44
  Город в Словакии.


[Закрыть], странное небесное явление не взволновало столь сильно, как оно взволновало наших горожан. Точнее, оно его поразило несколько в ином смысле, ибо господин Якоб Шешерк был астрономом-любителем. Увидев полыхающее небо, он тут же приступил к подробному описанию этого явления и запечатлел северное сияние для последующих поколений. Для него, как и для прочих энтузиастов науки, явление это не представляло собой ничего таинственного и не поддающегося объяснению. Потому в последующие, месяцы появится множество разнообразных научных толкований, которые в итоге сведутся к заключению, что сияние, несомненно, связано с активизацией солнца. Кроме того, будет установлено, что во время сияния отмечалось сильное колебание магнитного поля Земли, а также мощные теллурические линии. Сила же космического излучения, напротив, уменьшилась на 6 %, прием коротковолновых передач был прерван совершенно. Таким образом, ученым удалось довольно быстро опровергнуть фантастические домыслы и об отвалившемся куске Солнца, и о том, что данное сияние представляет собой фата-моргану обычного полярного сияния или даже является результатом массовой истерии и самогипноза, как это с пеной у рта доказывали приверженцы наиболее распространенного в то время учения об иррациональных человеческих возможностях – оккультизма. Вскоре стало совершенно ясно, что тогда на Солнце творилось нечто необычное, мощнейшие плазменные вихри бушевали в его короне. Более темные места, называемые солнечными пятнами, и окружающие их более светлые, пишет авторитетный ученый, являются видимыми признаками гигантских вихрей, которые исходят из глубин солнечного ядра и затем в виде гигантских крутящихся воронок вырываются на поверхность Солнца. Каждая из этих воронок столь огромна, что могла бы поглотить сотни земных шаров. Иногда случается, что жерло такой воронки или пушки направлено прямо на Землю. Тогда трепещут на Земле магнитные стрелки и высоко в атмосфере зажигаются переливающиеся своды северного сияния. Но насколько же далеко находятся от этого сияния породившие его вихри, и насколько далеко само сияние находится от нашей Земли! Сто пятьдесят миллионов километров пустого космического пространства зияет между полярным сиянием и нами, утверждает авторитетный астроном. Остается только поражаться, пишет далее ученый, каким образом эхо этих тяжких кризисов солнечного организма доходит до нас и каким образом подобные катаклизмы порождают на Земле столь мощные отзвуки. Многие события на нашей планете представляют собой лишь бледные отголоски мощнейших космических вихрей, которые сотрясают солнечную поверхность, и, соответственно, как магнитные вихри, так и северное сияние суть лишь отдаленные отзвуки гигантских природных катаклизмов. Ученые пространно, хотя и с массой оговорок и предположений, рассуждают об электрических потоках, о короне и магме, скрупулезно исчисляют цветовые гаммы и хроматические спектры, и ни один из них, конечно же, не принимает всерьез верований древних народов, согласно которым северное сияние является верным знамением, предвещающим войны, несчастья и прочую погибель, ни один из сих серьезных мужей не верит, подобно тунгусам из Восточной Сибири, что северное сияние – это битва духов в воздухе, или подобно скандинавско-балтийским народам, утверждающим в своих сагах, что сияние – это отсвет золотых щитов, на которых божественные девы Валькирии несут погибших героев в иной мир, в Валгаллу. Не верят посланию апостола Павла эфесянам, где с полной определенностью сказано о злых, приходящих из поднебесья, духах, о бесах, которые проносятся по небу в образе огненных змеев, драконов и других чудовищ; не верят Лютеру, который, увидев северное сияние, записал, что душа его смятена и что страшные небесные знамения вызывают у него тревогу и скорбь, что смятенная душа его страшится этих грозных предвестников грядущего гнева Господня. Ни во что это не верят ученые. И все же хоть один из них в сильном изумлении да спросит: где находится то гигантское сердце, которое пульсирует в этой величественной Вселенной? И уж не один, а многие начинают теперь признавать, что активность Солнца влияет на человеческий организм неким странным и необъяснимым образом, причины которого не поддаются рациональному объяснению.

В итоге ясно одно: город, озаренный той ночью величественным и ужасающим небесным явлением, беспокойно ворочался и метался во сне. Магнитные стрелки в человеческих клетках угрожающе трепетали в полном соответствии со сбивчивой пульсацией того гигантского сердца, о котором даже наиученейшие мужи нашего времени не могут сказать ничего определенного.

Ночь напролет не сомкнувший глаз дежурный редактор, собрав все поступившие сообщения, изгрыз карандаш, и в конце концов начертал заголовок, увенчавший первую полосу газеты. Бросаясь в глаза еще не просохшей типографской краской, он гласил: НЕБО НАД СЛОВЕНИЕЙ БЫЛО КРОВАВО-КРАСНЫМ!

60

Меня разбудил стук «Ремингтона». Я чувствовал, как его громкие резкие удары проникают в мой мозг, разрывая сон. Мне снилась Марьетица, что-то утренне-эротическое. Все происходило где-то здесь, в этом убогом гостиничном номере, и в то же время среди ее восточных ковров, под красным абажуром. Бахрома отбрасывала тень на ее лицо, а мы лежали на полу; она мне что-то шептала, но я не понимал ни слова. Я видел свою комнату в неясном свете уличных фонарей. Уличные фонари – а красные, сказал я, странное освещение… Она не отвечала. Комната была красной от света, который лился с улицы, а мой мозг долбили какие-то механические звуки, которые становились все громче и все резче врывались в мозг. Потом она сказала: ты разбудил меня, ты впервые пробудил во мне женщину. Смятенная магнитная стрелка дергалась в моих внутренностях, потом начала останавливаться. Сон мой был тревожным, но и успокаивающим. Тусклый свет зимнего утра, со всех сторон надвигается моя неубранная, в привычном беспорядке комната, а тревоги тем не менее нет. Самое время основательно поразмыслить. Редкие минуты полного покоя, только стук пишущей машинки, стрекочущей этажом ниже, там находится какая-то контора. В тишине, которая звенит тем сильнее, чем резче разбивает ее стук «Ремингтона», его резкие и неравномерные удары, – в звенящей тишине меня неожиданно пронзила мысль: наступил последний час, когда я могу уехать.Полтора месяца торчу в этом городе в силу какого-то невероятного недоразумения, и я не в состоянии это осознать. Приехал сюда, чтобы встретиться с Ярославом и увидеть город, где прошло мое раннее детство. Приехал потому, что хотел порадовать своих стариков какой-нибудь безделицей, рассказать им, что теперь там, на том самом огороде, где когда-то росла сочная фасоль и где я некогда помял цветы на грядке, а в церкви плакал и громко требовал, чтобы мне позволили взять мячик из рук седовласого старика. Приехал, чтобы потом в кухоньке, совсем прокопченной и затхлой, оттого что ее постоянно приходится топить, чтобы согреться моим мерзнущим старикам, рассказать им что-нибудь, что их порадует. И неожиданно застрял здесь. Даже весточки не послал. Только слал телеграммы Ярославу, которого наверняка давно уже нет в Триесте. Наверное, он давно вернулся к Аленке в Вену или же преспокойно поживает себе в Швейцарии. А я торчу здесь. В самом деле, произошло нечто, чего мой разум не может постичь. Столько лет таскался по белу свету, а тут вдруг сошел с поезда и остался. Может, я точно так же мог остаться где угодно? Или это непременно должно было случиться именно здесь? Будто я попал в некую западню, где не по своей воле познакомился с чужими людьми и откуда нет сил выбраться. И вот передо мной последняя возможность вылезти из ямы. Сегодня вечером я буду сидеть в вагоне и вспоминать Маргариту, и все, что произошло здесь, и кабаки, где я провел столько ночей, – все будет проноситься за окном вагона, словно сновидение. Все лица будут стоять перед глазами, сменяясь чередой под стук колес, а поезд будет нестись туда, вдаль, к Вене. Я вскочил и быстро начал собирать вещи. Засовывал в чемодан все, что попадалось под руку. Грязнее белье бросил в корзину для мусора. Плеснул в лицо холодной водой. Оделся и присел на дорожку.

Долго смотрел на кожаный чемодан.

61

Последние дни в городе хозяйничают ряженые. Вчера ворвались в корчму. Одетые в вывернутые наизнанку тулупы, увешанные колокольцами. Прыгали и скакали, и сидящим за столами людям становилось не по себе от летающих над головами палиц, утыканных гвоздями. С дравских и птуйских полей явились они перед весенним праздником Пуста [45]45
  Древний языческий праздник проводов зимы.


[Закрыть]дикими вестниками пробуждающейся природы. Словно одержимые бесом, буйствовали они и носились везде, словно в головах под масками ум заходил за разум. Потом они сняли свои рогатые маски.

И стали похожи на каких-то допотопных животных с гигантскими телами и крошечными головками. Лица их были обветренными и продубленными. Головы обвязаны косынками. Пот лил градом, и они опрокидывали в себя огромные кувшины с вином. Куренты [46]46
  Ряженые в ритуальных костюмах и масках.


[Закрыть], темные языческие чудища – порождение дикой природы, – ворвались в город. Я думал, что в этих маленьких головках под масками страшных чудищ и великанов с ежеобразными палицами в руках бродят маленькие опасные и злые мысли. Злые и пьяные. Впрочем, и мои собственные мысли были не лучше. Когда один из курентов вновь нацепил свою маску, в прорезях для глаз засверкали совершенно красные белки. Значит, и у этого в душе остался кровавый отсвет сияния.

Я расплатился за стакан вина деньгами, занятыми у моих разлюбезных подружек Г. и К., и вышел на воздух, вслед за беснующимися чудищами. Долго стоял и разглядывал толпы людей, окружавшие их. Затем, сам не знаю как, очутился в северной части города. Ходил под освещенными окнами, где они сейчас наверняка сидят за чаем с ромом и фруктовым печеньем и рассказывают какую-нибудь жуткую оккультистскую историю или рассуждают о политике в городе, в республике, в стране, в Европе, в мире. Почему-то был уверен, что говорят о гостинице, сгоревшей в Вене. Утром я заходил на почту. Ничего. Знакомая барышня в окошечке для телеграмм посмотрела на меня так, будто бы перед ней стоял совершенно чужой человек, и холодно кивнула. Больше не улыбается, не показывает свои ровные белые зубы. Я подумал, а вдруг в Триесте или в Вене что-нибудь случилось. Я уже давно не читаю газет и не общаюсь с людьми, не знаю новостей. Зашел в народную читальню. И был потрясен. В Вене сожгли гостиницу. В Австрии творится что-то невероятное. А если Ярослав жил в этой гостинице и сгорел? Или его затоптала разъяренная толпа? Или же сразила шальная пуля? Нашлось сообщение и для Федятина. В его стране выносят смертные приговоры послам, политикам, генералам и немедленно приводят их в исполнение.

Я долго сидел на скамейке в парке без единой мысли в голове. Теплый февральский ветер топил снег, и в сумерках слышалось журчание бежавшей под снегом воды.

Рассказал Федятину о том, что вычитал в газетах. Мне показалось, он усмехается в бороду. Или мне это только так видится сквозь теплую самогонную пелену. Главине я сказал, что в Австрии творится черт знает что и теперь-то уж я точно туда не поеду, раз там горят гостиницы и разъяренные толпы могут затоптать человека ногами. Главина заметил, что ему одинаково наплевать и на Австрию, и на немцев, и на жидов, и на словенцев, плевал он на весь мир. Жрут, суки, пьют, разъезжают на своих автомобилях, якшаются со своими раздушенными бабами в шелковом белье. А мне что же, самого себя удовлетворять, что ли? – орал он, и в изрезанное лицо бросилась вся его дикая кровь. Рядом с ним сидел худощавый и молчаливый молодой человек. Мало пил этот молодой человек, очень мало пил и на меня поглядывал недоверчиво. Что ж ты, не можешь себе бабу найти? – спросил Главину молодой человек с впавшими щеками и редкими белесыми бровями, которых почти не было видно при маслянистом желтом освещении, под лампами, плавающими в густом табачном мареве. Но Главина не желал иметь дела ни с одной вонючей бабой, которые не моются. Главине в голову приливало все больше злой бешеной крови. Она выступала сквозь порезы на лице, и ее красные капельки дрожали на щеках, будто мельчайший бисер кровавого пота. Что-то они темнят, что-то нехорошее замышляют с этим худощавым без бровей, какую-то кашу заваривают. Худощавый почти не пил, а я пил очень много, очень много пил и все же видел, как они о чем-то сговариваются, а на изрезанной, до блеска выбритой коже Главины дрожат кровавые капельки, и белки глаз у обоих кроваво-красные. Это сияние полыхает теперь у всех, в какие глаза ни загляни. У каждого теперь белки как у ангорского кролика-альбиноса, кроваво-красный отблеск горит во всех глазах, и если заглянуть в мои глаза, они, наверное, такие же.

Я перешел через Державный мост и промочил ноги в потоках воды от растаявшего снега, бежавших по плитам мостовой. Долго смотрел на реку и подумал, как хорошо было бы лечь в нее, чтобы черная вода в своих тихих струях неслышно понесла меня туда, вниз, вниз, в Черное море, или куда там она впадает. Одно только плохо, что там, в глубине, холодный рыбий зверинец.

62

Сначала мы с Федятиным пили в кабаке в Ленте. Точнее, пил один я, Федятин же удивленно озирался. Уже в начале вечера все бесновались, орали и грохали по столам кулаками, разлитое вино стекало со столов и тускло поблескивало на полу. Глаза Федятина тоже лихорадочно блестели, и зрачки в них плясали так, будто он пугался появления каждого ряженого, вваливавшегося в подвал. Гости громко ржали, женщины верещали, и веселье разгоралось с новой силой, когда входил какой-нибудь Гусар или появлялась Смерть с косой и в белом саване. Самый восторженный гогот вызвала группа монахинь. Они незаметно возникли между гуляющими, усаживались к ним на колени и тянулись за стаканами. Мужчины ревели от восторга, хлопали их по задницам, а те ласкали ухажеров, обнимали за шею, залезали под рубашки. Потом пили из больших стаканов, и красное вино текло по монашеским одеяниям. Неожиданно они вскочили, сгрудились, о чем-то пошептались и направились к выходу. Перед самыми дверьми остановились и разом задрали юбки. Открылись кривые косматые мужские ноги. Зал взорвался. Кричали все, что именно – понять было невозможно. Какой-то пьяненький мужичонка, неотступно таскавшийся за одной из монахинь с кувшином в руках и трепавший ее по заду, обомлел. Глядя на него, все гоготали, а бедняга совсем перестал владеть собой. Бросился на свою Монахиню с кулаками, вцепился в нее, однако его так сурово отшвырнули, что он отлетел в другой конец зала. Монахини мгновенно испарились, мужичонка побежал к двери и долго вопил во тьму им вслед. Я вглядывался в беспокойные Федятиновы глаза, пытаясь понять, что за картины возникают у него в мозгу, какие образы рождают ряженые, почему так расширены его зрачки. Потом оставил его одного, ведь ему все равно, в компании он или в полном одиночестве, на улице или в корчме, на паперти православной церкви или на вокзале, где встречает и провожает поезда. Он видит все и все видит по-своему.

На улицах было полно ряженых, пьяных и гуляющих. Я старался обходить эти призраки, мне казалось, что под масками скрываются злость и жестокость. Особенно испугал меня Палач с мясницким топором за поясом и длинным бичом в руках, он все время хлопал и хлопал этим бичом у людей под ногами, и те вынуждены были подпрыгивать и отскакивать в сторону. Какую-то женщину своим бичом загнал прямо в подъезд, хорошенько вытянув ее по спине. Из подъезда та вышла, закрыв лицо руками. По-моему, плакала.

За окнами ресторанчика Челигия раздавалось протяжное пение. Я вошел. Зал был так задымлен и наполнен испарениями человеческих тел, что вино застряло у меня в горле. Кажется, потом я час или два бродил по городу и, оказавшись на Колодворской улице, столкнулся с облаченным в форму Иосифом Виссарионовичем. В руках он держал огромную бутылку, на которой было написано «ВОТКА». На Францисканской улице меня окружила толпа женщин, которые потешались над моим одиночеством. Мне и в самом деле было ужасно одиноко посреди всей этой свистопляски. Неожиданно пришло в голову, что Маргаритина компания наверняка веселится сейчас в «Большом Кафе». Я долго стоял посреди Главной площади и, задрав голову, смотрел туда, где за окнами мелькали оживленные тени, там был совершенно иной мир. Взглянул на часы. Около одиннадцати. Решение пришло мгновенно. Я пойду туда, к ним. Я понимал, что это нелепая мысль и меня с теми людьми больше ничто не связывает. Знал также, что ничего хорошего из этого не получится, более того, может даже очень плохо кончиться. Однако такие решения приходят сами по себе, и ты не в силах повлиять на ход их развития.

У входа была давка. Сверкающий золотом швейцар пытался сдержать толпу, рвущуюся внутрь. Было непонятно, почему одних он пропускает, а других нет. Может, он пропускал только знакомых? Когда я протиснулся к дверям, он окинул меня взглядом с головы до ног, и я понял, что мне лучше не соваться. Я пошарил в карманах, чтобы сунуть ему, но в карманах моих было, как говорится, пусто. Эх, как бы мне сейчас пригодились гроссгрундбезитцеровы тридцать сребреников! Пока я шарил в поисках капиталов, какая-то компания вывалилась из ресторана, двери широко распахнулись, и швейцар сурово меня оттолкнул. Зазвучал женский смех, и удушливо пахнуло духами.

Я безнадежно стоял в стороне и слушал препирательства швейцара с желающими попасть в кафе ряжеными. И все же в этот вечер все действительно было предопределено и совершенно не зависело от моей воли. Без малейшего усилия с моей стороны я должен был попасть внутрь, и там, в кафе, все произошло так, как должно было произойти.

По Главной площади бежала Монахиня. Быстро бежала. Это была одна из тех, что веселили народ в Ленте. Юбка высоко задрана, чтобы легче было огромными прыжками превозмогать сильно качающуюся землю. Через минуту я увидел вооруженных людей, несущихся по Державному мосту. Широко расставив руки, они бежали за Монахиней и кричали: стой! Стой! На какое-то мгновение Монахиня и вправду остановилась, а затем, несмотря на то что была вдрызг пьяна, вдруг – вправо-влево – на заячий манер ушла от преследователей и помчалась прямо на нас. Споткнувшись о парапет, описала в воздухе дугу и врезалась головой в стену. Один из вооруженных людей бросился к ней, остальные замерли на месте, наблюдая, чем все кончится. Раздавались крики: оставь ее, брось! Человек какое-то мгновение колебался, а потом резко повернулся и помчался к своим, которые уже бежали к Господской улице, постепенно растворяясь во тьме. Монахиня мгновенно вскочила на ноги и твердым шагом направилась к дверям кафе. Перед «Централем» дерутся, сказала она хриплым голосом. Наши соколы молотят культурбунд.

Оттолкнула швейцара, который что-то орал ей вслед, и сгинула внутри. Люди в масках, которые только того и ждали, рванули за ней. Меня втянуло вместе со всеми, и я уже не соображал – куда меня тащит и что я буду делать там, наверху.

63

Я шагнул к гардеробу, хотя сдавать мне было нечего. Там продавали серпантин, конфетти и подобные карнавальные мелочи. Я купил черную корсарскую повязку и натянул ее на один глаз.

Среди всех амуров, кошек, арапов, трубочистов, испанских грандов, героев всевозможных оперетт и трагедий я был единственной подлинной маской. Маской пьяного, небритого и одинокого Эрдмана с черной повязкой на глазу и с конфетти в волосах, которые мне упоенно сыпал на голову Страус – огромный мужчина, в дурацком костюме с широченным страусовым хвостом, ватными подкладками на боках и длинной шеей, торчавшей откуда-то из-за спины, покачиваясь над его головой. Он был пьян и словно прилип к моей спине, а когда я подошел к стойке, с идиотским смехом продолжал посыпать меня конфетти.

Я выпил стакан вина и заказал еще. Меня отталкивали официанты, дергали и терлись о меня своими мягкими грудями какие-то дамочки, куда-то тянул Страус, и казалось, всем было просто необходимо оттащить меня от этой стойки. Тогда я судорожно вцепился в нее и сразу же посреди всего этого обезумевшего, толкающегося, ревущего человеческого моря меня охватило какое-то тепло, и наступило блаженство. Я осмотрелся. В большом зале знакомых не было, среди танцующих ни одной фигуры, напоминающей кого-нибудь из их компании. Мой взгляд блуждал от лица к лицу, от маски к маске, от урода к уроду, от красавицы к красавице и искал только ее одну – Марьетицу. Что-то проснулось во мне, я хотел во что бы то ни стало ее найти.

Неожиданно я заметил знакомую плешь. Рубашка на господине была расстегнута, весь он был увешан лентами, потный, а на лысине точно посередине торчал вверх длинный красный нос. Танцуя, он запыхался и передвинул его с лица на затылок, и теперь нос торчал там, напоминая то ли красный колокольный язык, то ли толстый прямой рог.

Я хотел было подойти к нему и спросить что-нибудь совсем обыденное, где, мол, остальные господа, где дамы, или что-то в этом роде, как будто между нами ничего не произошло. Кажется, я и в самом деле подошел бы, если бы в ту же секунду передо мной не возникла знакомая Монахиня. Грубое мужское лицо под белым покрывалом Монахини было ободрано, на лбу запеклась кровь.

– Для чего мы учим соколов? Для того чтобы лупить немцев! Мы их в порошок там стерли! – рассказывала Монахиня окружившим ее, и мне в том числе. – Врезали швабам по первое число, все морды в кровь! Однако это не означает, что я должен ночевать в «Графе», – продолжал он свою речь, – не на того напали, уж я-то знаю, когда когти рвать! Один раз ночевал, хватит. Каменная постель, не жратва – помои! Нет уж, меня в «Граф» не затащишь!

Наконец Монахиня с Соколиным сердцем в обнимку и со Страусом пропали в толпе, и когда мне вновь открылся обзор танцующих, я успел заметить, что плешивый со своим вызывающим красным рогом на голове направляется к бару.

Вот где они, значит. Не успев ничего обдумать, я взял стакан и стал проталкиваться к бару. Перед входом давка была еще ужаснее. Люди в масках вытягивали шеи, пытаясь заглянуть внутрь. Мне удалось прорваться только после того, как я до последней капли выплеснул вино на одежду какому-то Бедуину. В баре было темно, и сначала я ничего не мог разглядеть. Потом вспыхнул какой-то свет, и в потолок ударил столб огня. О-о-о-о, дружно вздохнули в дверях. Через секунду пожиратель огня заглотил пламя, и крики восторга перешли в бурные аплодисменты. Факир низко поклонился, и полуголая ассистентка подала ему длинный обнаженный клинок. Он показывал его окружающим, я хорошо видел его лицо и даже заметил, как он улыбается и подмигивает дамам. Приготовился, значит, клинок сожрать.

Все они были там. Сначала я увидел плешивого, красный нос все еще торчал на макушке. Буссолин был в черном, словно какой-нибудь романтический Зеро, или что-то в этом роде, инженер сидел с развязанным галстуком и в канотье. Одна дама была в костюме зайчика, другая потела под огромным париком, третья истошно визжала и хлопала. Ее не было.

Я не мог присоединиться к ним с пустым стаканом, хотя точно решил, что подсяду. Пока факир заглатывал кинжал, мне удалось на ближайшем столике заменить пустой стакан на полный. Иначе было нельзя. Не мог же я позволить, чтобы мне наливали вино, будто какому-нибудь бедняге виноделу с инженеровых виноградников. Несколько стульев за их столом пустовало. Один наверняка был Марьетин. Я даже и не заметил, как сел, потому что факир Тюрбан показывал новый номер, и все зачарованно смотрели на его божественную улыбку. А я наблюдал за их лицами и думал о том, как они поведут себя, когда увидят за своим столом человека с черной повязкой на глазу.

Все так и произошло. Первой меня увидела Белочка. Не знаю, чья это была дама, кажется, я не был с ней знаком. Я сидел на углу длинного стола, а она сбоку, лицом к чародею. Большинство мужчин сидели по другую сторону, так что им приходилось оглядываться, чтобы видеть фокусы. Сначала даме показалось, что она обозналась. Она быстро взглянула на Тюрбана, потом – на меня, и лицо ее вытянулось. Я видел, как пальцы нервно теребят беличий хвостик, лежащий на коленях. Под столом она толкала свою соседку, если не ошибаюсь, жену плешивого. Та сначала не обращала на ее знаки внимания, наконец обернулась. Белочка что-то ей зашептала, и рукой, в которой держала хвостик, показывала в мою сторону. Соседка ее не растерялась, напротив, я поймал ее свирепый взгляд, потом она вытаращила глаза, и на лице ее возникло странное выражение, что-то среднее между гневом, яростью и дакаконтолькосмеет! Факир закончил выступление. Вместе с полуголой ассистенткой они раскланивались и благодарили публику за аплодисменты, а в конце под общий хохот он поднял свой тюрбан, отчего черные волосы упали ему на глаза, и напялил его на голову ближайшей дамы. Мокрые волосы прилипли к потному лбу, он продолжал улыбаться, кланяться и благодарить зрителей. Однако с этого мгновения наиболее ошеломляющим номером программы становился стол инженера Самсы.

Мужчины не спеша поворачивались и упирались в меня взглядом. Жена плешивого доктора, поджав губы, многозначительно кивала, Белочка, сопровождая свою речь быстрой жестикуляцией, что-то шептала не то Гречанке, не то Римлянке, инженер преисполненным достоинства движением подлил себе вина, плешивый доктор поправил рог на лысине, а Буссолин побагровел.

За другими столами стоял крик и хохот, за нашим на какое-то время установилась мертвая тишина. Я помню все до мельчайших подробностей, каждое движение, каждый взгляд. Тот вечер остался у меня в памяти, хотя я и не могу сказать, что был совершенно трезв. Да будь я трезвым, я бы, конечно, не выкинул ничего подобного. Я ждал, что произойдет, а они ничего не предпринимали. Переводил взгляд с одного лица на другое и каждому пытался заглянуть в глаза, но они растерянно отводили взгляды.

Первым пришел в себя Буссолин. Он встал и, как и подобает настоящему мстителю Зеро, выпятил грудь, готовясь произнести речь. В этот момент к столу подлетела какая-то милая зверушка, однако, увидев насупленных мужчин и особенно лицо Буссолина, ставшее совершенно багровым и мучительно дергавшееся в поисках достойных слов, надула губки и, махнув хвостом, испарилась.

Однако, прежде чем Буссолин сумел обдумать свою речь, инженер дернул его за рукав.

– Никаких скандалов, пожалуйста, – приказал он, – сядьте.

Буссолин сел и гневным жестом налил себе вина. Рука, в которой он держал стакан, чуть подрагивала.

– Мы ни перед кем не закрывали дверей нашего дома, – с достоинством произнес инженер Франье Самса. И через мгновение поправился – Я хочу сказать, никому не отказывали в гостеприимстве за нашим столом. – Он обвел присутствующих многозначительным взглядом и добавил с ударением: – Даже если гость нам неприятен.

Наступила пауза. Первым нашелся Буковский. Не дал испортить себе настроение. Натянул свой красный нос на место и сделал по направлению ко мне: бу-бу. Действительно, получилось смешно. Все и засмеялись. Кроме меня, разумеется.

Хором заговорили о фокусах факира. Только Буссолин оставался тих и задумчив.

Что касается плешивого доктора, то он был так весел, что его примирение с моим присутствием за столом было вопросом времени. Я ловил его замечания в мой адрес, которые представлялись мне вполне приемлемыми. Из создавшейся ситуации он всеми силами старался извлечь нечто юмористическое. До меня донеслось: этот Корсар явился для того, чтобы украсть у нас самую прекрасную даму. Мне это совсем не показалось смешным. Буссолину тоже. Инженер засмеялся. А что ему еще оставалось делать?

64

Потом произошло сразу два события. Оркестр в большом зале грянул туш, гул поутих, и было слышно, как какой-то голос объявлял «очень веселый, очень неожиданный номер». В тот же миг я заметил испуг на беличьей мордочке, потемневшее лицо мстителя Зеро совсем окаменело. Я понял, что подходит она. Встала за спиной Буссолина. На ней было трико Арлекина с белым гофрированным воротником и маленькой шапочкой – завершающим штрихом к костюму. Вся она была шелковая и необычная. Я ощущал запах ее волос, почувствовал, как вспотели ладони и на лбу выступил холодный пот. Она тоже будто приросла к полу. Конферансье вбежал в зал и воскликнул: в юмористическом номере перед вами выступят Абиссинский Король и Римский Император! Потом я слышал грохот передвигаемых стульев, чувствовал, как люди толкают и задевают меня, – однако видел только ее, только ее. Не помню, когда я указал ей на свободный стул, мол, садись рядом, то ли когда Самса был еще за столом, то ли после его ухода. Бар мгновенно опустел, и в зале остались трое: она, Буссолин и я. Ну, может, в темном углу еще какой-нибудь выпивоха, однако мне казалось, что в целом мире больше никого нет. Буссолин, насупясь, упорно молчал. Сидел будто упрямый мальчишка, у которого что-то отобрали или несправедливо наказали. Она была рядом со мной, совсем рядом, и смотрела в свой стакан. Молчание. Мы хранили молчание. Я заметил, что инженер не ушел. Он стоял в дверях и вроде бы не обращал на нас внимания, хотя было ясно, что всем своим существом он с нами. Время от времени в тишину врывался гомерический хохот. Из зала доносились голоса, можно было различить отдельные слова: содружество наций, великая Италия, giovenezza, giovenezza [47]47
  Молодость (итал.).


[Закрыть], Чемберлен, наши бронетанковые войска, наши лучники и копьеносцы, и тому подобное. Абиссинский Король и Римский Император дурачились на сцене.