Текст книги "Я захватываю замок"
Автор книги: Доуди Смит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
– Вся английская глубинка сейчас в белом кружеве, – сказала я, пока мы брели по аллее.
Саймон молчал, будто вообще меня не слышал, а потом вдруг встрепенулся:
– А? А-а-а! Да-да… простите. Пытался вспомнить, что я говорил о Роуз.
Что бы убедительное сочинить? Как его успокоить?
– Неважно, – наконец проронила я. – Что бы вы ни сказали, она об этом не знает.
Если есть время хорошо все взвесить, солгать удается правдоподобно. Он сразу мне поверил.
– Вы чудесная девочка! Хорошо, что ничего ей не говорили.
Мысленно я, как обычно, обратилась к Богу, объясняя разницу между просто ложью и ложью хорошей, доброй, во благо. Саймон, в свою очередь, принялся мне объяснять, почему они «поняли Роуз неправильно».
– Просто она очень оригинальна.
– Кто? Роуз? Оригинальна?
– Ну, конечно! Даже в одежде. А вычурное розовое платье с настоящим кринолином! Это же…
– Это же… – Я хотела сказать: «Это же Топаз все придумала», но умолкла на полуслове, и после короткой заминки добавила: —…было красиво, правда?
– В ней все красиво!
И еще с четверть мили Коттон разглагольствовал об уникальности и незаурядности Роуз. Как не похожа она на современных девушек! Потому-то он ее сразу и не понял, счел манерной… Роуз все делает оригинально, даже танцует, добавляя шажки собственного изобретения. К тому же она умна («Вы тоже», – великодушно добавил он) и остроумна (факт в нашей семье доселе неизвестный). А какое прелестное лицо! В ее честь поднимали бы чаши на пирах любой эпохи.
С последним утверждением я горячо согласилась: легко вообразить, как она въезжает в Бат под звон колоколов и красавчик Нэш [11]11
Ричард Нэш (1674–1762) – неудачливый юрист, игрок, франт, законодатель мод, устроитель балов и всей светской жизни в Бате, известном английском курорте.
[Закрыть]провозглашает ее первой красавицей. Саймону это очень понравилось.
Роуз занимала нас до самого лиственника; там Коттон, остановившись, начал восхищаться свежей зеленью.
– Скоро здесь распустятся колокольчики. Видите ростки? – сказала я.
С минуту он молча любовался деревьями, а затем произнес:
– Да в чем же дело? Чем особенна английская природа?.. Почему красота – это нечто большее, чем видно глазу? Почему она так волнует?
Его голос звучал немного печально. Наверное, красота навевает на Саймона грусть – на меня она порой действует так же. Еще в раннем детстве я спрашивала отца, отчего это. А он сказал: «Красота преходяща. Она – безмолвное напоминание о том, что все мы смертны. Пожалуй, тебе не понять, ты еще маленькая». Однако я прекрасно его поняла.
Мы снова двинулись в путь. Я стала расспрашивать Саймона об американской глубинке, и он описал мне старые деревеньки Новой Англии. Они намного просторнее наших деревень; по-видимому, там чудесно: все беленькое, опрятное, широкие улицы окаймлены тенистыми деревьями. Еще Саймон рассказал об укромных уголках на побережье штата Мэн, где он проводил каникулы.
Произношение у него превосходное, британское, но теперь мне заметны в его речи типичные американские обороты и словечки («отель» вместо «гостиницы», «фармацевт» вместо «аптекаря» и так далее). Со мной Коттон ведет себя более по-американски, чем с отцом, и вообще кажется намного моложе. С отцом он всегда тщательно подбирает слова: послушаешь – ни дать ни взять педант средних лет. А со мной почти мальчишка.
– Ух ты, боярышник зацветает! – воскликнула я, когда мы вышли на перекресток.
Бутоны на кустах были плотно закрыты, зато на дереве у указательного столба уже распустилось множество цветов. Боярышник для меня – цветок особенный. Однажды я попыталась его описать: несколько часов промучилась, а выжала лишь «ясноглазый цветочек
с нежными усиками». Бррр! Ну и словечки! Застревают в горле, точно рыбья кость…
– «Вербы цветут, нам украсив приют», – процитировал Саймон. – Судя по стихотворению Нэша [12]12
Томас Нэш (1567–1601) – английский писатель и поэт.
[Закрыть], у елизаветинцев круглый год стояла весна.
Мы принялись вспоминать следующие строки и на последнем четверостишии:
– Вы слышите птах, щебечущих что-либо подобное? – спросила я.
– Давайте послушаем!
Мы притихли.
Где-то стучал молоток.
Квохтала снесшая яйцо курица.
Радиоведущий объявил: «С вами Британская вещательная корпорация».
На деревенском лугу лязгала помпа.
Очень мерзкие звуки, если честно, но звон церковных часов вдруг сплел их в приятное деревенское многоголосие, разливающееся в легком весеннем воздухе на мили вокруг. Чудесную гармонию испортила Элоиза – шумно затрясла ушами, отряхиваясь после валяния в траве.
– А запахов сколько чувствуете? – поинтересовалась я у Саймона.
Начали считать.
Во-первых, дым.
Во-вторых, разносимые ветерком запахи с ферм. Их мы разделили на приятные (солома, сено, лошади, чистые коровы) и противные, хотя в малых дозах терпимые (навоз, свиньи, куры, старая капуста).
В-третьих, запах яблочного пирога.
В-четвертых, непонятный сладкий аромат. Не цветочный, не травяной, он вообще не имел источника. Просто чистая сельская свежесть, которую даже не замечаешь, если специально не принюхиваешься.
– Узнать бы, сколько запахов чует Элоиза! – улыбнулся Коттон.
– А что там у Честертона чуял пес Квудл? Влагу, грозу, дыханье зимней чащи…
– И утро. По-моему, он был совершенно прав – у утра особый запах, – добавил Саймон.
До чего легко с человеком, который читал те же стихи! Всем сердцем надеюсь, что он станет моим зятем!
За лугом мы свернули на короткую аллею. Пара минут – и вот он, живописнейший уголок Годсенда! По одну сторону дороги стоит домик викария времен королевы Анны и маленькое строение восемнадцатого века, где разместилась школа мисс Марси; между ними высится церковь, возведенная еще при норманнах (может быть, частично при саксах); напротив – гостиница «Ключи», сливочно-желтая, с асимметричными фронтонами. Однако дорога поворачивает таким образом, что кажется, будто все эти здания составляют единую архитектурную группу. «Композиция» редкостной красоты, как говорит Топаз.
Рядом с «Ключами» растет огромный каштан; цветов еще нет, зато листья в своей лучшей поре: свежие, сочно-зеленые. Даже нераскрывшиеся клейкие почки остались. Перед гостиницей, в тени раскидистой кроны, стоит длинный стол со скамейкой. Там-то и сидели Роуз с Нейлом, потягивая из глиняных бутылок безалкогольное имбирное пиво.
Как выяснилось, с фермы, прямиком через поля, сестра отправилась в лавку при почте. За ароматизированным мылом. (Из остатков денег, вырученных за меховую полость, Топаз выдает нам каждую неделю по шиллингу на личные расходы.) А Нейл покупал там сигареты…
– Когда я сказал, что скоро и ты подтянешься, она великодушно решила тебя подождать, – сообщил брату Нейл, на мой взгляд, несколько насмешливо. А может, померещилось.
Саймон сел рядом с Роуз. Младший Коттон спросил, какой мне взять напиток.
Я уже собралась попросить лимонаду, но в голову вдруг пришла отчаянно смелая мысль…
– Можно вишневой наливки? Давно мечтала попробовать.
– Ликеры до обеда не пьют, – по-взрослому заметила Роуз.
– Пьют, если очень хочется! – улыбнулся Нейл и отправился в бар.
Картинно пожав плечами, сестра вновь заговорила с Саймоном. Тот явно обрадовался встрече и спустя несколько минут предложил нам вместе пообедать. Заказ сделал младший брат.
Обычно в меню у миссис Джейкс лишь бутерброды с сыром, но на сей раз она добавила к ним холодные сосиски, мед и кекс. Нейл обмакнул сосиску в мед, чем привел меня в неописуемый восторг. Впрочем, меня к тому времени все приводило в восторг. Вишневый ликер поистине великолепен!
Нет, грех винить одну вишневку – уж больно маленькие были стаканчики (жажду я утолила лимонадом). Хватало и других удовольствий, от которых голова шла кругом: обед на свежем воздухе, солнце, синеющее сквозь крону каштана небо, галантно ухаживающий за мной Нейл, еще более внимательный к Роуз Саймон… Ну и вишневка, конечно!
Когда Нейл ушел за вторым стаканом ликера, я внимательно оглядела сестру. Ее старое линяло-голубое платье как нельзя лучше подходило для посиделок на скамье у деревенской гостиницы. Прядь ярких волос Роуз зацепилась за сочно-зеленый листок на ветви каштана, покачивающейся за ее спиной.
– Ветка не мешает? – спросил Саймон. – Может, поменяемся местами? Только, пожалуйста, не соглашайтесь! Ваши волосы очень красиво смотрятся на фоне листвы.
Я обрадовалась, что он это заметил.
– Ничуть не мешает, – улыбнулась Роуз.
Тут подоспел со вторым стаканом вишневки Нейл.
– Ну, раз я пообедала, то могу тоже выпить ликера, – заявила сестра.
Разумеется, она мне завидовала, я даже не сомневалась. Но едва Нейл двинулся в сторону гостиницы, Роуз вдруг крикнула ему вслед:
– Нет-нет, я передумала! Мне… мятный ликер.
Странный выбор! Мы как-то попробовали мятный ликер у тетушки Миллисенты и сразу выплюнули, так он нам не понравился.
Вскоре загадка разрешилась: Роуз постоянно держала рюмку на уровне лица, чтобы зеленый напиток красиво контрастировал с золотыми кудрями. Правда, с листвой каштана его цвет сочетался плохо.
Жеманничала Роуз как никогда, однако Саймон глядел на нее словно завороженный. На младшего Коттона ее чары не действовали – подмигнув мне, он весело сказал:
– Ваша сестра скоро наденет рюмку себе на голову вместо шляпы.
Нейл очень забавный. То есть его лаконичная манера изъясняться, а не смысл высказываний; иногда он почти жесток – и, тем не менее, ясно, что он шутит. Если не ошибаюсь, это называется сарказм.
Роуз верно подметила: Англия для него – сплошной анекдот, забавная игрушечная страна. Только в отличие от сестры я не верю, будто он все здесь презирает. Скорее, не воспринимает всерьез. Непонятно лишь, отчего Роуз негодует? Трепетной любви к родным краям за ней никогда не водилось. По крайней мере, такой, как у меня. Я имею в виду не флаги, Киплинга, мощь империи и тому подобное, а глубинку, Лондон, старинные особняки вроде Скоутни… Например, обедать бутербродами с сыром в деревенской гостинице – это
так по-английски! Хотя идеальную картинку немного смазали ликеры. На моей памяти те две бутылки стояли у миссис Джейкс с допотопных времен, причем полные по горлышко.
Проговорили мы до двух; едва отзвенели церковные часы, началось самое замечательное – урок пения у мисс Марси! Из распахнутых окон школы полились высокие, чистые детские голоса. Ученики исполняли каноны: сначала «Живет у хозяйки одной журавель хромой и ручной» [14]14
Перевод П. Мелковой.
[Закрыть], затем «Робин, одолжи мне лук» и наконец, мой любимый «Летний канон» – я разучивала его в школе на уроках, посвященных Чосеру и Ленглен-ду. Меня будто перенесло в прошлое… Такое со мной редко случается. Слушая пение детей, я одновременно видела и средневековую Англию, и десятилетнюю себя, и давно минувшие лето, и лето грядущее. Боже, до чего я была счастлива!
В тот же миг Саймон неожиданно сказал:
– Как красиво! В жизни не слышал ничего подобного.
– Давайте угостим детей лимонадом, – предложил младший брат.
Запасшись двумя дюжинами бутылок, мы отправились в школу. Мисс Марси чуть в обморок не упала, так обрадовалась. Саймона она представила ученикам как «сквайра Годсенда и Скоутни».
– А теперь скажите речь. Все ждут, – прошептала я.
Он воспринял мои слова всерьез и, метнув на меня отчаянный взгляд, смущенно похвалил детское пение, а потом выразил надежду, что однажды этот прекрасный хор выступит в Скоутни перед его матерью. Все зааплодировали, только одна маленькая девочка, заплакав, спряталась под парту. Наверное, испугалась бороды.
Мы вышли на улицу. Коттоны предложили довезти нас до дома.
Пока Нейл расплачивался с миссис Джейкс, я выгнала из кухни раздувшуюся от сосисок Элоизу и вернулась к Саймону. Тот, прислонясь к каштану, рассматривал школу.
– Обратите внимание вон на то длинное, полукруглое окно, – сказал он.
Я подняла глаза: за стеклом на подоконнике стояла небольшая банка с головастиками, ежик и растрепанный гиацинт с белеющими в воде отросшими корнями.
– Хорошо бы нарисовать… – задумчиво проговорила я.
– И я как раз об этом думал. Если бы был художником, то рисовал бы исключительно окна.
Я обернулась к гостинице.
– Вон еще!
У покачивающейся вывески с изображением перекрещенных золотых ключей зияло распахнутое ромбовидное окно, занавешенное темно-красными шторами. На подоконнике виднелся кувшинчик с лиственным узором и сахарница с круглой медной ручкой; позади торчало темное изголовье железной кровати. Окно так и просилось на картину!
– Куда ни повернешься… – Саймон огляделся, точно пытаясь запомнить каждую мелочь.
У викария за стеклами белели жалюзи, заботливо опущенные экономкой для защиты от жарких весенних лучей: дом как будто задремал. (Миссис Джейкс сказала, что викарий куда-то ушел, иначе мы непременно к нему заглянули бы.) Ученики мисс Марси затихли. Наверное, пили лимонад.
Всюду царили тишина и покой. Вскоре колокол пробил половину; на крышу гостиницы прямо над открытым окном, часто хлопая крыльями, опустился белый голубь. Нейл завел машину.
– Правда, красота? – сказал брату Саймон, когда мы забрались в салон.
– Да, очень мило, – согласился младший, – прямо открытка!
– Вы безнадежны! – рассмеялась я, догадавшись, что он имеет в виду.
Только и целому вороху приторных открыток не испортить прелести английских сельских пейзажей!
Роуз с Саймоном сидели сзади, а мы с Элоизой устроились рядом с Нейлом: половину пути он вел машину одной рукой, обнимая другой собаку.
– Боже, как она прекрасна! – шутливо проговорил он, а затем назвал бультерьершу умным песиком и попросил не намывать ему ухо. Кто бы его послушался! Уши в пределах досягаемости языка всегда пробуждают в Элоизе материнские чувства.
Наконец мы подъехали к замку; по правилам гостеприимства следовало пригласить Коттонов в дом, но Саймон спешил на встречу с агентом Скоутни, которую ему организовал брат.
Саймону явно хочется как следует разобраться в делах имения, только сельское хозяйство с наскока не освоишь. Вот Нейл в этой области специалист. Правда, проку с того все равно нет – он ведь уедет в Америку.
– Саймон ничего не говорил о следующей встрече? – спросила я Роуз, пока мы стояли, глядя вслед удаляющемуся автомобилю.
– Не волнуйся, явятся как миленькие, – пренебрежительно обронила она.
Ее тон меня возмутил: Коттоны были к нам очень добры!
– Так уверена в своих чарах? – отозвалась я. Тут меня осенило. – Ох, Роуз, ты еще злишься на них за то… за тот разговор, что я подслушала? За те слова о тебе?..
– Я злюсь на Нейла. Он мой враг! – Она вызывающе вскинула подбородок.
Я велела ей не болтать чепуху.
– Да-да, он враг. Сегодня утром, еще без вас, он недвусмысленно дал мне это понять. Он надеется, что Саймон вернется с ним в Америку! Так и сказал.
– Не похоже на вражеские козни, – возразила я.
Впрочем… В его отношении к Роуз и правда чувствуется неприязнь. Разумеется, в Англии Саймона держит главным образом Скоутни, но брак с англичанкой станет дополнительным якорем.
– Еще как похоже! – запальчиво ответила сестра. – Все равно, ненавижу его. Только ему не удастся мне помешать. Не удастся!
Щеки ее пылали, в глазах сверкало отчаяние. Мне даже стало за нее стыдно.
– Роуз, ну не надо так за них цепляться… – умоляюще пробормотала я. – Возможно, Саймон и не задумывается о браке. Американцы часто дружат с девушками просто так. Может, они считают нас… занятными? Сама же знаешь, как Нейл воспринимает Англию…
– Чертов Нейл, будь он проклят! – яростно выпалила она.
Ее вспышка меня обрадовала: уж лучше ярость, чем отчаяние. Так Роуз однажды бросилась на преследовавшего нас быка (правда, выяснилось, что гнался за нами не бык, а огромная корова). Нет, она – лучшая в мире сестра! Под наплывом нежности я торопливо пересказала все добрые слова, которые наговорил в ее адрес Саймон по пути в Годсенд. Потом, по моему требованию, она поклялась, что никогда не расскажет Коттону о моей лжи, даже если выйдет за него замуж. Не стоит ему знать, пусть я и сделала это из лучших побуждений.
Напрасно я все-таки позволила Роуз разговорить себя. Напрасно передала ей беседу Коттонов. В результате она лишь возненавидела Нейла и мертвой хваткой вцепилась в Саймона. Женит его любой ценой.
Мы вошли в дом. Топаз спала в гостиной на подоконнике; судя по припухшим глазам, она недавно плакала, но проснулась в довольно веселом расположении духа и отправила нас в кухню обедать. В духовке стояли остатки завтрака, прикрытые тарелками. Выслушав рассказ о Коттонах, мачеха вздохнула:
– Ох, чем же ответить на их гостеприимство? Со званого ужина в Скоутни голову ломаю! Ужин? Исключено. В столовой ни стола, ни стульев. Может, пикник на свежем воздухе?
– Ничего не выйдет, только все испортим. Оставьте их в покое, пусть они за нами бегают, – ответила Роуз и, поднявшись, ушла наверх.
– Не кори ее, – вздохнула Топаз. – Такое часто бывает у девушек, когда они впервые чувствуют свою силу.
Она непрерывно зевала, поэтому я оставила ее досыпать, а сама отправилась в сарай за дневником. Чуть не забыла о спрятанной внутри записке от миссис Фокс-Коттон. Мысленно я велела себе не возмущаться настойчивостью Леды – глупо ведь! Решила тихо положить конверт в таком месте, где Стивен, вернувшись с работы, сразу его увидит. Например, в спальне. Вряд ли ему хочется, чтобы о письме узнали другие домочадцы, – тем более Роуз наверняка примется насмешничать. В его комнату я не заглядывала со времен первого осмотра замка; тогда там стояли куриные насесты. Отец разделил помещение пополам: для Стивена и его матери (в ее части теперь кладовка).
В крошечной спальне было темно и сыро. Узкое окно почти полностью закрывал разросшийся плющ; краска на стенах выцвела, а кое-где совсем облезла. Убранство комнаты составляли аккуратно заправленная узкая кровать с провисшей сеткой, некогда белый комод с шурупами вместо отвалившихся ручек и три крючка на стене – для одежды. На комоде лежал гребень. По обе стороны от гребня стояли две фотографии в чересчур больших алюминиевых рамках: на одном снимке малыш Стивен со своей матерью, на другом я. На старом деревянном ящике у кровати я заметила роман отца, подаренный ему много лет назад, и том стихов Суинбёрна (с ума сойти, Стивен интересуется Суинбёрном?). Все. Больше ничего: ни коврика, ни стула.
Пахло землей, сыростью.
В остальных помещениях замка – в его нынешнем виде, конечно, – не чувствовалось ничего подобного. Такая атмосфера была в кухне, когда мы увидели ее в первый раз в отсветах закатного солнца. Интересно, не преследуют ли Стивена призраки древних кур?
Я долго разглядывала снимок миссис Колли. Вспоминала, с какой любовью она заботилась о нас, когда умерла мама…
Как-то мы навещали ее в сельской больнице, а затем с отцом пытались объяснить Стивену, что его мать не поправится. В ответ он просто сказал: «Плохо… Благодарю вас, сэр. Это все?» – и ушел в свою комнату.
После смерти матери ему было невыносимо одиноко, я чувствовала. У меня вошло в привычку читать ему на ночь в кухне – хотя скорее мне нравилось само чтение вслух. Тогда Стивен и полюбил поэзию. Год спустя отец женился на Топаз; меня целиком захватили перемены в семье, и вечерние посиделки с книгами закончились. Я и вспомнила о них, лишь увидев снимок миссис Колли. В ее взгляде мне померещилась укоризна, что с ее сыном не обходятся с должной добротой. Я задумалась. Может, немного украсить его спальню? Повесить, например, шторы. Если, конечно, Топаз сумеет выкроить на это деньги. Впрочем, оплетенное плющом окно как раз и украшает комнату: грех прятать такое великолепие! Нет, доброе обращение со Стивеном – не к добру. Истинная доброта к нему – в резкости. Взглянув миссис Колли в глаза, я мысленно воскликнула: «Я стараюсь, честное слово!»
Кстати, Стивену лучше не знать о моем визите… Почему, сама не знаю. Спальня – это же очень личное. Возможно, ему станет стыдно за убогость его закутка.
Напоследок я еще раз огляделась. Сквозь гирлянды плюща пробивалось полуденное солнце, окутывая комнату зеленоватым светом. Висевшая на стене одежда имела потрепанный вид: казалось, тронь пальцем – и рассыплется.
Словом, оставлять конверт в спальне я не стала: Стивен сразу догадался бы, кто его принес. Отдала письмо в руки, едва он вернулся с работы; будничным голосом объяснила, как его доставили, и убежала наверх. О послании Стивен ничего не сказал, просто поблагодарил. До сих пор не знаю, поедет ли он в Лондон.
* * *
Вечером, когда я писала в гостиной дневник, ко мне подошел отец. Даже не слышала, как он приехал, так меня поглотила работа!
– Привет! Уладил свои дела? – вежливо поинтересовалась я.
– Дела? Какие дела? Я ходил в Британский музей.
Отец заглянул в дневник, глаза его округлились от удивления. Я быстро дернула тетрадь к себе.
– Господи, да не собираюсь я выведывать твои секреты, – сказал он. – Хотел только посмотреть стенографические записи. Ну, хорошо, напиши тогда что-нибудь для меня специально… Например, «Боже, храни короля».
Впрочем, почему бы не показать дневник? Я выбрала страницу, где не описывалось ничего личного: вдруг отец догадливее Саймона?
Внимательно вглядываясь в закорючки, он поднес свечу ближе и попросил меня показать слова-символы.
– Тут их нет, – ответила я. – В основном сокращения.
– Не годится! Никуда не годится! – раздраженно воскликнул он, отшвыривая тетрадь, и зашагал в караульню.
Я заглянула в кухню. Топаз делала для отца бутерброды с ветчиной; как выяснилось, он ни словом не обмолвился ей о том, чем занимался в Лондоне.
– Ну, с миссис Коттон он точно не виделся, – успокоила я ее. – Он ходил в Британский музей.
– Можно подумать, это что-нибудь доказывает, – мрачно проронила Топаз. – Люди за тем и ходят в музеи – на тайные свидания. Я сама с ним встречалась в зале с мумиями.
Мачеха понесла бутерброды в караульню – так попросил отец.
Вернулась еще более расстроенная.
– Кассандра, по-моему, он сходит с ума! Представляешь, прикрепил к столу миллиметровку и велел мне взять у Томаса циркуль. Я сказала, что мальчик спит, а он в ответ: «Тогда приведи мне козла. Ладно… Иди спать». Господи, неужели ему и вправду нужен козел?
– Нет, конечно! – засмеялась я. – Просто дурацкие ассоциации. Ну, знаешь, вроде «Козел и Циркуль». Так иногда называют деревенские гостиницы. Отец и раньше так шутил. По-моему, очень глупо.
На лице Топаз отразилось легкое разочарование. Она, очевидно, уже вообразила, как из ночного сумрака втаскивает в дом козла.
Спустя несколько минут в кухню влетел взбешенный отец и потребовал циркуль. Немедленно! Даже если придется разбудить Томаса. Осторожно прокравшись в спальню брата, я бесшумно вынула циркуль из сумки; будить никого не понадобилось. Отец вернулся в караульню.
Спать он пришел ровно в три, разбудив при том Элоизу. Собака подняла до небес приветственный лай, а следом зазвонили часы на церкви.
Вы только представьте: играться до трех ночи с клеточками и циркулем! Убила бы!
