Текст книги "Труп в оранжерее"

Автор книги: Дороти Ли Сэйерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Но леди Мэри все больше беспокоится о своей помолвке. И в этот критический момент мистер Гойлс вдруг получает перспективную должность, скромную, но позволяющую ему содержать жену. Леди Мэри делает свой выбор. Она соглашается тайно бежать с мистером Гойлсом, и по несчастному стечению обстоятельств выбран день и час – 3 часа утра 14 октября.

Приблизительно 21.30 вечера среды, 13 октября, компания в охотничьем домике в Ридлсдейле только что разделилась, чтобы отправиться спать. Герцог Денверский был в комнате, где хранятся охотничьи ружья, другие мужчины были в бильярдной, дамы уже удалились, когда слуга Флеминг пришел из деревни с вечерней почтой. Герцогу Денверскому он принес письмо с поразительными и неприятными новостями. Дэнису Кэт-карту он принес другое письмо – то, которое мы никогда не увидим, но содержание которого легко предположить.

Вы слышали свидетельские показания мистера Арбатнота, что перед чтением этого письма Кэткарт ушел наверх веселым и оптимистичным, упомянув, что надеется скоро определить дату бракосочетания. Сразу после десяти, когда герцог Денверский поднялся, чтобы поговорить с ним, произошли большие изменения. Прежде чем его светлость смог изложить суть дела, Кэткарт оборвал его грубо и резко, будучи раздраженным, и просил оставить его одного. Нетрудно понять, милорды, учитывая то, что мы слышали сегодня, зная, что мадемуазель Вандераа собиралась пересечь океан и приехать в Нью-Йорк на «Беренгарии» 15 октября, и предположив, какие новости достигли Дэниса Кэткарта в этом интервале, что именно изменило все его виды на будущее.

В этот злополучный момент, когда Кэткарт получил ошеломляющее известие, что любовница оставила его, входит герцог Денверский с ужасным обвинением. Он обвиняет Кэткарта – и это отвратительная правда – в том, что человек, который ест его хлеб и живет в его доме и который собирается жениться на его сестре, ни больше, ни меньше – карточный шулер. И когда Кэткарт отказывается отрицать обвинение – когда он наинаглейшим, как кажется, образом объявляет, что уже не желает жениться на благородной леди, с которой помолвлен, – удивительно ли, что герцог меняет отношение к самозванцу и запрещает ему когда-либо видеться или говорить с леди Мэри Уимзи? Я говорю, милорды, что никакой другой благородный человек не поступил бы иначе. Мой клиент удовлетворяет себя тем, что приказывает Кэткарту покинуть дом на следующий день; и когда Кэткарт выбегает безумно из дома в непогоду, он просит его вернуться и даже позаботился дать указание лакею для удобства Кэткарта оставить дверь в оранжерею открытой. Правда и то, что он назвал Кэткарта грязным негодяем и сказал, что его нужно лишить воинского звания, но это может быть оправданно, так как слова, которые он кричал из окна: «Вернитесь, вы глупец», или даже, согласно одному свидетелю: «Вы дурак», – выражают почти отеческую заботу. (Смех в зале.)

И теперь я обращаю ваше внимание на чрезвычайную слабость дела против моего благородного клиента с точки зрения мотива. Было решено считать, что причина ссоры между ними, не указанная герцогом Денверским в его свидетельских показаниях, была значительно серьезнее, составляя их личные мотивы. Это не было подтверждено никакими свидетельскими показаниями, за исключением такого экстраординарного свидетеля, как мистер Петтигру-Робинсон, который, кажется, выражает недовольство самим знакомством и преподносит пустяковый намек как вопрос значительной важности. Милорды видели поведение этого человека на свидетельском месте, и судите сами, следует ли считать его наблюдения весомыми. В то время как мы с нашей стороны были способны показать, что предполагаемая причина была хорошо обоснована фактами.

Итак, Кэткарт мчится в сад. В шуме дождя он рассеянно расхаживает, представляя свое будущее без любви, богатства и чести.

Тем временем открывается боковая дверь, кто-то, крадучись, спускается по ступенькам. Мы знаем теперь, кто это был – госпожа Петтигру-Робинсон не ошиблась, что она слышала скрип двери. Это – герцог Денверский.

Это так. Но с этого момента мы начинаем спорить с моим хорошо осведомленным другом, выступающим на стороне обвинения. Предполагается, что герцог, все обдумав, решает, что Кэткарт представляет опасность для общества, и лучше, если он будет мертв – или что оскорбление Денверского семейства может быть смыто только кровью. И нас призывают поверить, что герцог осторожно спускается вниз по лестнице в кабинет, достает свой револьвер из ящика стола, тайком бродит в ночных поисках Кэткарта и хладнокровно убивает его.

Милорды, действительно ли необходимо указывать на совершенную нелепость этого предложения? Какая причина могла быть у герцога Денверского для убийства, причем хладнокровного, у человека, чьего единственного слова достаточно, чтобы избавиться от Кэткарта раз и навсегда? Вас склоняли к тому, что ущерб показался гораздо большим герцогу, когда он размышлял о нем, – и достиг гигантских размеров. Исходя из этого предположения, милорды, я могу только сказать, что более неубедительного предлога для определения причины убийства и обвинения неповинного человека еще не было выдумано даже с помощью изобретательности со стороны защиты. Я не буду тратить впустую мое время и спорить об этом. Было также предложено, что у герцога имелась причина опасаться некоторых пагубных действий со стороны Кэткарта. По этому поводу, я думаю, мы уже приняли решение – это предположение, построенное на пустом месте, чтобы соответствовать той череде обстоятельств, которые мой сведущий друг не смог объяснить исходя из известных фактов. Само количество и разнообразие поводов, предложенных стороной обвинения, – доказательство того, что они сознают шаткость своего утверждения. Отчаянно они выдумывают любое объяснение, чтобы приукрасить этот неблагоразумный обвинительный акт.

И здесь я обращаю ваше внимание на самое важное свидетельское показание инспектора Паркера по поводу окна в кабинете. Он сказал вам, что окно было взломано снаружи, щеколду отогнули ножом. Если это был герцог Денверский, который находился в кабинете в 23.30, какая необходимость заставила его открывать окно таким способом? Он был уже внутри дома. К тому же мы обнаружили у Кэткарта в кармане нож и на его лезвии – царапины, которые могли появиться от выдавливания металлической щеколды. И, конечно, становится очевидным, что не герцог, а сам Кэткарт открыл окно при помощи ножа и прокрался, чтобы взять пистолет, не зная, что дверь в оранжерею была оставлена для него открытой.

Но нет необходимости вникать в эти тонкости – мы знаем, что капитан Кэткарт был в кабинете в то время, поскольку видели приобщенный к делу лист промокательной бумаги, который он запачкал, когда писал письмо Симоне Вандераа. Лорд Уимзи рассказал нам, как он сам взял этот листок промокательной бумаги из кабинета через несколько дней после смерти Кэткарта.

И здесь позвольте мне привлечь ваше внимание к одному моменту в свидетельских показаниях. Герцог Денверский рассказал нам, что он видел револьвер в своем ящике незадолго до фатального события 13 октября, когда он и Кэткарт были вместе.

Председатель суда лордов:

– Минуточку, сэр Импи, это не совсем так, как записано у меня.

Адвокат подзащитного:

– Прошу прощения ваша светлость, если я не прав. Председатель суда пэров:

– Я прочту, что у меня написано. «Я искал старую фотографию Мэри, чтобы дать ее Кэткарту, и таким образом я натолкнулся на пистолет». Здесь ничего нет о том, что Кэткарт был там.

Адвокат подзащитного:

– Если ваша светлость прочтет следующее предложение…

Председатель суда пэров:

– Конечно. Следующее предложение: «Я помню, что сказал в этот момент: "Как револьвер попал сюда?"

Адвокат подзащитного:

– И следующее? Председатель суда пэров:

– «С кем вы поделились этим наблюдением?» Ответ: «С кем – не помню, но отчетливо помню, что сказал это».

Адвокат подзащитного:

– Я очень признателен вашей светлости. Когда благородный пэр сказал это, он просматривал некоторые фотографии, чтобы дать их капитану Кэткарту. Думаю, мы вполне можем предположить, что замечание предназначалось покойному.

Председатель суда пэров (обращаясь к палате):

– Милорды, вы, конечно же, будете судить сами касательно важности этого предложения.

Адвокат подзащитного:

– Если милорды смогут признать, что Дэнис Кэткарт наверняка знал о существовании револьвера, становится несущественным, в какой именно момент он увидел его, поскольку вы слышали, что в ящике стола был всегда оставлен ключ. Он мог увидеть револьвер в любое время, при поиске конверта, или сургуча, или чего-то еще. В любом случае я утверждаю, что шум, который слышали полковник и госпожа Марчбэнкс в среду ночью, производил Дэнис Кэткарт. Пока он писал свое прощальное письмо – возможно, с лежащим перед ним револьвером на столе – да, в этот самый момент герцог Денверский проскользнул вниз по лестнице и вышел из дома через дверь в оранжерее. Теперь самая невероятная часть этого дела – мы снова и снова обнаруживаем два ряда событий, совершенно не связанных между собой, сходящихся на одном и том же моменте времени и порождающих бесконечную путаницу. Я использовал слово «невероятная» – не потому что любое совпадение невероятно, так как в жизни каждый день мы видим примеры более поразительные, чем любой автор художественной литературы сумел бы придумать, – но скорее чтобы разрушить представление генерального прокурора, который готовится вновь возвратиться к этому моменту – по принципу бумеранга, чтобы использовать его против меня. (Смех в зале).

Милорды, первое из этих невероятных – я не боюсь этого слова – совпадений. В 23.30 герцог спускается вниз, и Кэткарт входит в кабинет. Хорошо осведомленный генеральный прокурор в перекрестном допросе моего благородного клиента довольно убедительно указал на самое важное, что он мог получить из несоответствия между заявлением свидетеля на допросе, – в котором говорилось, что он не покидал дом до 2.30, – и его настоящим утверждением – что он покинул дом в половине двенадцатого. Милорды, какой бы интерпретации вы ни придерживались по поводу мотивов благородного герцога, почему он поступил так, я должен напомнить вам еще раз, что, когда было сделано первое заявление, все предполагали, что выстрел был произведен в три часа и что ложное заявление в целях установления алиби было бесполезно.

Большая проблема также заключалась в неспособности благородного герцога установить алиби с 23.30 до 3.00. Но, милорды, если он сообщает правду, говоря, что все это время бродил по вересковой пустоши, не встретив никого, какое алиби он может предоставить? Он не обязан предоставлять алиби для всех своих незначительных действий в течение двадцати четырех часов. Никакие свидетельские показания не могут дискредитировать его историю. И совершенно естественно, что, неспособный уснуть после сцены с Кэткартом, он мог пойти на прогулку, чтобы успокоиться.

Тем временем Кэткарт дописал свое письмо и бросил его в сумку почтальона. Нет ничего более иронического во всем этом случае, чем это письмо. В то время как окоченевшее тело убитого человека лежит на пороге, а полицейские и доктора ищут повсюду улики, ничто не может нарушить обычный порядок обычного английского домашнего хозяйства. Письмо, содержащее целую историю, лежало безмятежно в почтовой сумке, пока его не забрали и не отнесли на почту, как само собой разумеющееся. И то, что удалось получить его назад огромной ценой, задержкой и риском для жизни, двумя месяцами позже, можно лишь оправдать великой английской пословицей: «Дела идут своим чередом, несмотря ни на что».

В это время наверху леди Мэри Уимзи упаковывала свои чемоданы и писала прощальное письмо родным. Обстоятельно Кэткарт подписывает свое имя; он берет револьвер и спешит к аллее с кустарником по обеим сторонам. Он все еще расхаживает туда-сюда, один Бог знает с какими мыслями пересматривающий прошлое, без сомнения, обремененный тщетным раскаянием, более всего ожесточенный против женщины, которая погубила его. Он припоминает о своем маленьком залоге любви – платиновом коте с бриллиантами, которого любовница подарила ему на удачу! Во всяком случае, он не будет умирать с этим подарком на сердце. Разъяренным жестом он швыряет его подальше. Он приставляет револьвер к голове.

Но что-то останавливает его. Не то! Не то! Воображение рисует ему его собственный ужасно изуродованный труп: разрушенная челюсть, выбитое глазное яблоко, кровь и мозги, разбрызганные вокруг. Нет. Пусть пуля попадет прямо в сердце. Даже в смерти он не мог вынести мысли о таком виде!

Он приставляет револьвер к груди и нажимает на спусковой крючок. С приглушенным стоном он падает на сырую землю. Оружие вываливается из рук; его пальцы скребут по груди.

Егерь, который слышал выстрел, удивился, что браконьеры подошли так близко. Почему они не на охотничьем участке? Он думает, что зайцы забрались на ферму. Он берет свой фонарь и внимательно осматривает местность под проливным дождем. Ничего, только сырая трава и деревья, с которых льет дождь. Он всего лишь человек. Он решает, что ему показалось, и возвращается в теплую кровать. Проходит полночь. Проходит час ночи.

Дождь теперь льет не так сильно. Вдруг в кустарнике – что это? Движение. Раненый человек движется – тихо стонет – с трудом ползет. Продрогший до костей, слабый от потери крови, трясущийся от лихорадки, вызванной раной, он смутно помнит свою цель. Его ищущие руки находят рану в груди. Он достает носовой платок и прижимает им это место. Он подтягивается на руках, скользя и падая. Носовой платок упал на землю, и лежит там, около револьвера, среди опавших листьев.

Что-что в его испытывающем боль мозгу говорит ему, что нужно ползти назад, к дому. Он чувствует тошноту, боль, его бросает то в жар, то в холод, и ужасно хочется пить. Там кто-нибудь впустит его в дом, будет добр к нему и даст воды. Раскачиваясь и двигаясь рывками, падая на руки и колени, пошатываясь взад и вперед, он совершает это ужасное путешествие к дому. Теперь он идет, теперь он ползет, оставляя тянущийся след. Наконец дверь в оранжерею! Вот там будет помощь. И вода, чтобы утолить жажду, в корыте у колодца. Он ползет до него на руках и коленях и напрягается, чтобы приподняться. Становится очень трудно дышать – тяжесть, кажется, разрывает его грудь. Он приподнимается – и у него начинается ужасный икающий кашель, кровь идет горлом. Он падает. Все кончено.

Проходит какое-то время. Три часа, час свидания приближается. Нетерпеливый молодой возлюбленный перепрыгивает стену и спешит через заросли, чтобы приветствовать свою невесту. Холодно и влажно, но предвкушение счастья не дает ему времени подумать об окружающем мире. Он проходит через кустарник, ни о чем не думая. Он подходит к двери в оранжерею, через которую через несколько минут любовь и счастье придут к нему. И в этот момент он натыкается на… мертвое тело!

Страх овладел им. Он слышит отдаленные шаги. С единственной мыслью – убежать от этого ужаса из ужасов – он мчится в кустарник, в то время как немного утомленный, возможно, но с мыслью, что он успокоился за время своей небольшой вылазки, герцог Денверский приближается к дорожке, чтобы встретить нетерпеливую невесту над телом ее помолвленного.

Милорды, остальное ясно. Леди Мэри Уимзи, вынуждаемая ужасным совпадением обстоятельств, которые могли сыграть роковую роль в подозрении ее возлюбленного в убийстве, попыталась – с храбростью, какую каждый из вас поймет, – скрыть, что Джордж Гойлс когда-либо был на сцене. Из этого ее необдуманного действия возникло много тайн и недоумения. Все же, милорды, до тех пор, пока мы считаемся джентльменами, не один из нас не выскажет ни одного слова против этой галантной леди. Как поется в старой песне:

Бог посыпает каждому человеку во время его смерти

Определенных ястребов, определенных собак и определенного друга.

Я думаю, милорды, мне больше нечего сказать. Вам я оставляю торжественную и радостную задачу освобождения благородного пэра, вашего товарища, от этого несправедливого обвинения. Вы человечны, милорды, и некоторые среди вас ворчали, некоторые смеялись при получении этих средневековых роскошных красных мантий и горностая, столь чуждого вкусу и привычке для века прагматизма. Вы знаете достаточно хорошо, что

ни бальзам, ни скипетр, ни меч,

ни булава и ни венец имперский,

ни одежда, расшитая златом и жемчугами,

и ни забавный титул, и ни поток величия мирского,

который победит возвышенные светские опоры,

не могут добавить достоинства благородной крови.

И все же то, что вы наблюдаете день за днем, как глава одного из самых старых и благороднейших домов в Англии стоит здесь, отрезанный от вашего товарищества, лишенный исторической почести, надеющийся только на справедливость, – не может не суметь поменять местами вашу жалость и негодование. Милорды, это ваша счастливая привилегия – восстановить его любезности герцогу Денверскому эти традиционные символы его благородного ранга. Когда пристав палаты задаст вам индивидуально торжественный вопрос: считаете ли вы Джеральда, герцога Денверского, виконта Сент-Джорджа, виновным или не виновным в ужасном убийстве, каждый из вас, непоколебимо, без тени сомнения, сможет положить руку на сердце и сказать: «Невиновен, честное слово».

Глава 19 КТО ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ?

Пьяный как лорд? Как класс

они довольно трезвые.

Судья Клюер, в суде

В то время как генеральный прокурор занимался неблагодарным делом, пытаясь затенить то, что было не только очевидно, но и приятно всем присутствующим, лорд Питер потащил Паркера к Лиону и слушал за огромной тарелкой с яичницей и беконом о приезде госпожи Граймторп в город и долгом перекрестном допросе леди Мэри.

– Над чем вы смеетесь? – неожиданно спросил рассказчик.

– Какая несусветная глупость, – сказал лорд Питер. – Бедный старина Кэткарт. Она была девственницей! И, как я предполагаю, она все еще девственница. Я не знаю, почему она упала в обморок в тот момент, когда я перестал смотреть на нее.

– Вы ужасный эгоист, – проворчал Паркер.

– Я знаю. Во мне всегда было что-то ребяческое. Но что меня волнует – так это то, что я, кажется, становлюсь слишком впечатлительным. Когда Барбара отказала мне…

– Вы излечились, – сказал его друг жестоко. – По правде говоря, я заметил это уже давно.

Лорд Питер глубоко вздохнул.

– Я ценю вашу искренность, Чарльз, – сказал он, – но мне хотелось бы, чтобы вы не выражались таким образом. Кроме того – смотрите, они выходят!

Площадь Парламента начала заполняться народом. Потоки людей потекли по улицам. Всплеск алых одеяний появился напротив серого надгробного камня Сент-Стефана. Секретарь мистера Мурблса внезапно появился в дверях.

– Все хорошо, милорд оправдан – единодушно, – и, пожалуйста, вы могли бы подойти, милорд?

Они вышли. При появлении лорда Питера некоторые возбужденные наблюдатели приветственно подняли руку. Мощный порыв ветра прорвался внезапно сквозь площадь, надувая алые одежды появляющихся пэров. Лорда Питера окружали то одни, то другие, пока он не достиг центра группы.

– Извините меня, ваша светлость.

Это был Бантер. Бантер, чудесным образом держа на своих руках алую мантию с горностаем, окутал синий костюм из саржи, который, по его мнению, позорил его господина.

– Позволите мне почтительно поздравить вас, ваша светлость.

– Бантер! – закричал лорд Питер. – Боже, человек сошел с ума! Черт возьми, уберите эту вещь, – добавил он, врезавшись в высокого фотографа с галстуком, завязанным узлом.

– Слишком поздно, милорд, – сказал обидчик, торжественно протягивая негатив.

– Питер, – сказал герцог. – Э… спасибо, старина.

– Все хорошо, – сказал его светлость. – Очень веселая поездка. Ты выглядишь подобающе. О, не стоит жать руку, я давно догадался об этом! Я слышал, как фотообъектив этого человека щелкнул…

Они проталкивались сквозь толпу к автомобилям. Две герцогини уже сели в машину, и герцог собирался последовать за ними, когда пуля, разбив окно автомобиля, пролетела в дюйме от головы Денвера и отрикошетила от ветрового стекла.

Паника и крики. Большой бородатый человек какое-то мгновение боролся с тремя констеблями; затем последовало несколько беспорядочных выстрелов, и после стремительного агрессивного натиска толпа расступилась, затем сомкнулась подобно собакам, преследующим лису, пронеслась мимо палат парламента, направляясь к Вестминстерскому мосту.

– Он ранил женщину – он под автобусом – нет, вон он – убийца! – остановите его!

Пронзительные крики и вопли – свистки полицейского – констебли, бросающиеся из-за каждого угла, – сталкивающиеся такси – бегущая толпа…

Водитель такси, съезжавший с моста, увидел искаженное злобой лицо только перед капотом и затормозил, когда пальцы сумасшедшего в последний раз сомкнулись на спусковом крючке. Хлопок выстрела и звук лопнувшей шины раздались почти одновременно; такси резко развернулось вправо, подмяв под себя беглеца, и с ужасным грохотом столкнулось с трамваем, который стоял пустой в тупике на набережной.

– Я не мог ничего сделать, – вопил таксист, – он стрелял в меня. О боже, я не мог ничего сделать.

Лорд Питер и Паркер подбежали вместе, запыхавшись.

– Вот здесь, констебль, – говорил, тяжело дыша, его светлость. – Я знаю этого человека. Он испытывает прискорбную неприязнь к моему брату. В связи с вопросами браконьерства в Йоркшире. Попросите следователя из уголовной полиции прийти ко мне, у меня есть информация.

– Очень хорошо, милорд.

– Не фотографируйте это, – сказал лорд Питер человеку с фотокамерой, которого он внезапно обнаружил рядом с собой.

Фотограф покачал головой:

– Они не хотели бы это видеть, ваша светлость. Только сцену аварии и санитаров. Яркие, сенсационные фотографии, вы понимаете. И ничего отвратительного, – он понимающе кивнул головой на большие темные пятна на шоссе, – это не оплачивается.

Откуда-то появился рыжеволосый репортер с записной книжкой.

– Итак, – сказал его светлость, – вам нужен репортаж? Я все расскажу вам.

В конце концов не стоит волноваться за госпожу Граймторп. Редко когда герцогская авантюра разрешается с небольшим недоразумением. Его светлость, как настоящий джентльмен, великолепно справился с печальным и сентиментальным интервью. Во всех своих довольно глупых делах он никогда не убегал со сцены и не противопоставлял буре рыданий это раздражающее: «хорошо, я лучше уйду», которое приводило к отчаянию и иногда к хладнокровному выстрелу. Но в этом случае все дело потерпело неудачу. Леди не была заинтересована.

– Я теперь свободна, – сказала она. – Я возвращаюсь к родным в Корнуолл. Я не хочу ничего теперь, когда он мертв.

Почтительная нежность герцога была самой скучной неудачей.

Лорд Питер увиделся с ней в номере, который она снимала в небольшой представительной гостинице в Блумсбери. Ей понравились такси, и большие сверкающие магазины, и световые рекламы. Они остановились около цирка Пиккадилли, чтобы увидеть, как собака Бонзо курит дешевую папиросу, а ребенок на рекламном щите «Нестле» сосет бутылку молока. Она была поражена тем, что цены на вещи в витрине «Сван энд Эдгар» были, если уж на то пошло, более разумными, чем в Стэпли.

– Я хотела бы один из этих синих шарфов, – сказала она, – но, наверное, они не подойдут мне как вдове.

– Вы можете купить шарф сейчас, а носить позже, – предложил его светлость, – в Корнуолле.

– Да. – Она поглядела на свое платье из коричневой ткани. – Могу ли я купить здесь траурную одежду? Мне нужно несколько вещей для похорон. Только платье и шляпа – и, возможно, пальто.

– Я думаю, это хорошая идея.

– Теперь?

– Почему нет?

– У меня есть деньги, – сказала она, – я взяла их с его стола. Теперь они мои, я полагаю. Не то чтобы мне хотелось, чтобы он содержал меня. Но я не думаю об этом таким образом.

– Я бы не раздумывал на вашем месте, – сказал лорд Питер.

Она вошла в магазин первой – наконец она принадлежала сама себе.

В ранний утренний час инспектор Сугг случайно проходил мимо Парламентской площади и обратил внимание на таксиста, явно обращающегося с пылкими уговорами к статуе лорда Палмерстона. Возмущенный этим бессмысленным поступком, мистер Сугг подошел поближе и заметил, что государственный деятель разделил свой пьедестал с джентльменом в парадном костюме, который ненадежно держался одной рукой, в то время как другой он подносил к глазам, чтобы заглянуть в нее, пустую бутылку шампанского и осматривал прилегающие улицы.

– Привет, – сказал полицейский. – Что вы там делаете? Спускайтесь!

– Привет! – ответил джентльмен, внезапно теряя равновесие и сваливаясь мешком. – Вы видели моего друга? Очень странная вещь, чертовски странная. Определенно вы знаете, где найти его… Если сомневаетесь – спросите полицейского… Мой друг очень достойный человек в складном цилиндре. Фредди – старина Фредди. Всегда откликается на свое имя – как замечательная старая ищейка! – Он поднялся на ноги и стоял, широко улыбаясь офицеру.

– Разрази меня гром, если это не его светлость, – сказал инспектор Сугг, который встречал лорда Питера при других обстоятельствах. – Вам лучше поехать домой, милорд. Довольно свежо, не так ли? Вы можете простудиться или что-то в этом роде. Вот ваше такси – только садитесь в него и все.

– Нет, – сказал лорд Питер. – Нет. Не могу ничем помочь. Не могу уехать без друга. Хорошего Фредди. Никогда… не могу бросить… друга! Дорогой Сугг, не бросайте Фредди. – Он сделал попытку, одной ногой опершись на подножку такси, но, неверно оценив расстояние, наступил в канаву, и, таким образом, неожиданно оказался в такси головой вперед.

Мистер Сугг попробовал подогнуть его ноги и закрыть дверь в такси, но его светлость помешал этому с непредвиденным проворством и твердо уселся на подножке.

– Не мое такси, – объяснил он серьезно. – Такси Фредди. Неправильно – уехать на такси друга. Очень странно. Только повернул за угол, чтобы догнать такси Фредди – Фредди только повернул за угол, чтобы догнать мое такси – догнать такси друга – дружба, что за прекрасная вещь… Вы так не думаете, Сугг? Не могу оставить друга. Кроме того, здесь старина Паркер.

– Мистер Паркер? – спросил инспектор нерешительно. – Где?

– Тише! – сказал его светлость. – Не будите ребенка, эту добрую душу. Гнездо для ребенка – он спит в гнезде, разве его гнездышко не прекрасно?

Следуя за пристальным взглядом его светлости, ужаснувшийся Сугг увидел своего непосредственного начальника, заботливо укрытого на дальней стороне пьедестала статуи Палмерстона и счастливо улыбавшегося во сне. С тревожным криком он склонился над ним и затряс спящего.

– Зачем так жестоко? – закричал лорд Питер укоризненным тоном. – Тревожить беднягу – бедного трудолюбивого полицейского. Он не проснется, пока не прозвенит будильник… Странная вещь, – добавил он, как если бы ему пришла в голову новая идея, – почему будильник не работает, Сугг? – Он указал колеблющимся пальцем на Биг Бен. – Они забыли завести его. Не обманывайте, любезный. Я напишу в «Т-Т-Таймс» об этом.

Мистер Сугг, не тратя понапрасну слов, поднял дремлющего Паркера и усадил его в такси.

– Никогда – никогда – не покидайте… – начал лорд Питер, сопротивляясь всем попыткам Сугга сдвинуть его с подножки, когда со стороны Уайтхолла подъехало второе такси с достопочтенным Фредди Арбатнотом, громко приветствовавшим всех из окна.

– Посмотрите, кто здесь! – кричал достопочтенный Фредди. – Весьма приятно, старина Сугг. Давайте поедем домой все вместе.

– Это мое такси, – перебил его светлость с достоинством и пошел, пошатываясь, к машине. Эти двое кружились вместе мгновение; затем достопочтенный Фредди был брошен в руки Сугга, в то время как его светлость с удовлетворенным видом закричал: «Домой!» новому таксисту и немедленно заснул в углу машины.

Мистер Сугг почесал в затылке, дал адрес лорда Питера и проводил такси взглядом. После этого, поддерживая достопочтенного Фредди на своей обширной груди, он приказал другому человеку сопроводить мистера Паркера на Грейт-Ормонд-стрит, 2а.

– Отведите меня домой, – кричал достопочтенный Фредди, рыдая, – они все ушли и оставили меня!

– Предоставьте это мне, сэр, – сказал инспектор. Он мельком взглянул поверх его плеча в сторону Сент-Стефана, откуда группа членов палаты общин только что выходила после ночного заседания.

– Мистер Паркер и все, – сказал инспектор Сугг, добавив искренне, – благодарят Бога, что не было никаких свидетелей.